Часть 38

Зычный, нутряной удар, от которого содрогнулись каменные своды штаба, застает Джесс в архиве на первом этаже. Потолок осыпается мелкой известью, а в окнах со звоном вылетают стекла. Стол под ее локтями вздрагивает так сильно, что тяжелые папки соскальзывают на пол. Она резко вскидывает голову от бумаг, задирая глаза к потолку, как насторожившийся зверь. На лестнице уже топают многочисленные подошвы сапог. Джесс молниеносно выскакивает в коридор, уже на ходу прикидывая, что звук пришел из крыла главнокомандующего. Она влетает несколькими быстрыми шагами на центральную лестницу, но на середине пролета ноги буквально заставляют ее замереть.  Флок. Во рту пересыхает от этой внезапной догадки. Солдаты, несущиеся мимо нее наверх, толкают ее плечами. Ее разворачивает не паника, а то самое липкое предчувствие, которое она заглушила пару дней назад. Она сбегает обратно вниз и бросается в противоположный коридор. Джесс минует одну лестницу за другой. Каменный ступени под сапогами отзываются таким звуком, будто за ней кто-то гонится. Она, быстро перебирая ногами, мчится вниз по винтовой лестнице в сырую темноту подземного яруса. Дверь в блок содержания приоткрыта. Пост охраны пустует, лишь на столе догорает масляная лампа. В коридоре стоит такая звенящая мертвая тишина, что Джесс на мгновение останавливается, а затем врывается во внутренний проход, и сердце ее пропускает удар. Камера Флока Форстера распахнута настежь, за решеткой - лишь брошенная на нары шинель. Перед глазами совершенно отчетливо возникает лицо надзирателя. Как его звали? Помню, что в жизни не слышала имени глупее. Имя еще тогда показалось каким-то ненастоящим, и что-то кольнуло Джесс внутри. Она ведь хотела задать еще какой-то вопрос, но не задала, потому что перед ней стоял человек в форме, отвечал по уставу, а она сама за несколько минут до того читала лекцию о дисциплине, которая не терпит действий, рожденных одним лишь внутренним чувством. Она тогда еще почуяла неладное, но довериться своему нутру не смогла - она сама себя слишком часто подводила. Джесс разворачивается и взлетает по лестнице наверх, собираясь пробиться к Ханджи или Заклаю с докладом о побеге, но на выходе из подвала на нее едва не налетает один из офицеров Гарнизона - бледный, в саже и пыли. - Командир! - выдыхает он, хватая ее за рукав. - Вы целы? Джесс ошалело оглядывает суматоху вокруг и кивает. - Что произошло? - коротко спрашивает она. - Взрыв в кабинете Заклая! - рапортует гарнизоновец. - Главнокомандующий мертв! Джесс даже не успевает осознать то, что она услышала, как офицер увлекает ее за собой по коридору, где уже царит хаос. - Все военные корпуса собираются в большом зале! - выговаривает он на ходу. - Живее, разведку уже ищут! Она заставляет себя остановиться. Это движение - замереть среди общего бега - требует даже большего усилия, чем если бы она продолжила нестись вслед за другими. Все остальное - вина, досада, раздражение на себя - приходится будто насильно отодвинуть куда-то в сторону. Для этого еще будет время. А сейчас… Цепочка складывается идеально. Заклай убит.  Форстер сбежал.  Значит, сбежали и остальные.  Зачем?  Только если сбежал и Эрен Йегер. Она резко перехватывает гарнизоновца за локоть и дергает на себя, заставляя замереть и посмотреть на нее. - Слушай меня внимательно, офицер, - жестко произносит она сухим тоном, который заставляет панику улечься. - Берешь двоих людей и немедленно спускаешься в третий ярус. Проверить все камеры арестованных йегеристов и блок Эрена Йегера. Лично! Гарнизоновец растерянно моргает. На одно короткое мгновение на его лице мелькает замешательство, оттого, кажется, что приказ ему отдает человек не из его корпуса. Устав не предусматривал подобных тонкостей. Зато предусматривал другое: в чрезвычайной ситуации подчиняются тому, кто первым сумел взять на себя ответственность. А Джесс говорит именно таким голосом. - Но меня отправили за вами… - начинает было он, но Джесс снова встряхивает его. - Выполнять! - отрезает она. - Проверить Йегера и сразу же рапортовать в главный зал! - Так точно! - чеканит офицер и тут же сломя голову бросается вниз по лестнице, окликая своих солдат. Едва он исчезает за поворотом лестницы, Джесс сама срывается с места. Она уже почти не сомневается, чем закончится эта проверка. Но одно дело - знать сердцем, совсем другое - докладывать командованию. Пока она не услышит подтверждения, это будет лишь страх, а не рапорт. Когда она толкает тяжелые дубовые двери, в зале заседаний уже кипят переговоры. Джесс глубоко вдыхает, чтобы унять бешено колочущееся сердце. - Командующая Ханджи, разрешите доложить! - ее чеканный, перекрывающий гомон голос заставляет присутствующих на секунду замолчать и обернуться к ней. Она коротко салютует и продолжает: - Подземный блок содержания компрометирован. Камера Флока Форстера пуста, дежурный надзиратель ушел вместе с арестованным. В зале вновь поднимается гул, но Пиксис лишь тяжелым взглядом окидывает Джесс, считывая стоящую за ее сухим тоном собранность. Он, кажется, собирается что-то сказать, но двери зала снова с грохотом распахиваются. На пороге стоит тот самый гарнизоновец, которого отправила Джесс. Он бледен, а его грудь вздымается от быстрого бега. В тишине его голос звучит как колокол: - Срочный рапорт! Из подземелья штаба сбежал Эрен Йегер! Стена камеры разрушена силой титана! Все камеры йегеристов пусты! Джесс прикрывает глаза. Пока в зале гремят чужие, почти бессмысленные для нее голоса - Нил Док в панике ищет виноватых, командующая Ханджи глухо оправдывается, а полицмейстеры брызжут слюной, обвиняя Разведкорпус в предательстве, - Джесс, хоть и слушает каждое слово, но ощущает странную отстраненность. Внутри нее одновременно борются два совершенно разных человека. Первый, воспитанный Эрвином Смитом офицер, требует немедленного действия. Он шепчет ей, что капитуляция перед мальчишкой, возомнившим себя спасителем, - это предательство памяти каждого, кто отдал сердце за этими стенами. И офицер этот готов приказывать, искать и карать. Но второй человек внутри нее, тот, что видел горящие глаза йегеристов, что сам четыре года назад истребил крыло полицейского штаба за то, во что верил, - чувствует глубокую, ледяную тоску. Этот второй человек понимал, что Флок Форстер, к ужасу Джесс, кажется был прав: привычный мир рухнул не сегодня. Он рухнул тогда, когда они впервые переплыли океан. Когда Пиксис медленно поднимает руки вверх и произносит это страшное слово - «сдаться», по залу проходит вздох. Нил Док застывает с открытым ртом, Армин Арлерт становится бледнее обычного. Джесс ждет, что в ней вспыхнет гнев. Ей хочется возмутиться, возразить старикy, сказать, что командующий Эрвин Смит никогда бы этого не позволил. Более того, если они признают власть йегеристов, то Форстер и дальше сможет разбрасываться именем Эрвина, как ему заблагорассудится. Но тогда она понимает еще одну кошмарную вещь: раньше она думала, что Эрвин повел людей на смерть ради истины, потому что хотел спасти человечество и потому что верил в высшую цель. А сейчас ей вдруг совершенно некстати вспоминается кладбище.  Думаешь, почему та атака на Зика увенчалась успехом? Потому что он решил, что есть одна-единственная жизнь, за которую он готов отдать свою.  До сих пор ей казалось, что под Сигансиной существовала какая-то высшая необходимость, оправдывавшая все: гибель новобранцев, смерть самого Эрвина, ее собственную жизнь, которую он заслонил собой. Теперь же это оправдание исчезало. Не было никакой великой арифметики, где одна жизнь обменивалась на спасение человечества. Был человек, который, оказывается, просто не смог позволить умереть своей дочери. Она вдруг с запозданием понимает, что все эти четыре года объясняла себе его смерть совсем не теми словами. Гораздо легче было думать, что он погиб ради человечества. Намного тяжелее - что человечество для него в тот момент сводилось лишь к одному человеку. И не было никакой высшей цели и сейчас - была лишь грязная, кровавая грызня между своими. Если они начнут искать и казнить йегеристов прямо сейчас, солдаты станут убивать солдат в этих самых коридорах. С величайшим трудом отвоеванная ценой жизни всего Разведкорпуса стена Мария и защищенная ценой жизни десятков кадетов стена Роза утонут в крови прежде, чем Марли успеет поднять свои дирижабли. Пиксис, однако, предлагал не сдачу - он предлагал проглотить гордость, принять уродливое поражение и спрятать неприязнь глубже, чтобы сохранить хотя бы видимость единства. Это была гибкая, отвратительная житейская мудрость, которая отзывается в Джесс ядовитой злобой - они и так потратили уже слишком много времени, и вот чем это обернулось. Вся ее натура, каждая капля крови Доусонов и Смитов, выпестованная муштрой и железной волей, восстает против этого решения. Эрвин Смит, даже потеряв руку, даже стоя на грани гибели, искал лазейку, шел на риск, совершал немыслимое. Упрямство в их семье было не чертой характера - оно было способом выживания.  Ей хочется шагнуть вперед и напомнить им, что армия, которая сдается собственным дезертирам, больше не имеет права называться армией. Но дисциплина и холодный расчет берут верх. Вспыли она сейчас - и ее тут же объявят бунтовщицей, запрут в камере или, что еще хуже, припишут к йегеристам. На секунду в голове мелькает столь простое и столь давно излюбленное. Приказы не обсуждаются. Армия не может существовать без порядка. Солдат, который начинает выбирать, какие приказы ему исполнять, перестает быть солдатом. Она знала эти тезисы так давно, что они казались ей не убеждениями даже, а частью собственного тела - как дыхание, как рука, как уродливый белесый шрам на ладони, который никогда не позволял ей забыть, ради чего она живет.  А разве дядя Эрвин был таким человеком?  Нет.  Он всегда подчинялся не приказу, а цели. И если приказ становился препятствием между ним и этой целью, он без колебаний ломал его. До Джесс доносится собственная мысль: страшное было не в том, что она впервые усомнилась в правильности приказа, а в том, что она вдруг поняла, что все эти годы она пыталась быть похожей на Эрвина именно в том, в чем была на него меньше всего похожа. Оказывается, все эти годы она была хорошим солдатом там, где Эрвин Смит был командующим. И тогда к Джесс приходит страшное осознание: слепым подчинением приказам эту войну на два фронта им теперь не выиграть. Когда Пиксис оборачивается и его взгляд скользит по офицерам, Джесс медленно, поддаваясь общей волне, вскидывает сжатый кулак к груди. Движение это, как и всегда, выходит безупречным. Но пока ее рука салютует новому главнокомандующему, в голове Джесс уже перестраиваются шестеренки. Что делать, когда Эрен Йегер придет забирать власть окончательно? *** Самой здравой идеей из возможных оказывается предложение командующей Ханджи о проверке пристроенных Еленой на работу пленных Марлийцев, поэтому, покинув штаб, 104-й корпус и непосредственно бригадир Разведкорпуса отправляются в местный ресторан Троста. - Николо - просто повар, - подает голос Жан, хотя в его тоне слышится неуверенность. - Он ненавидел эту войну. Он изменился благодаря... Саше. При упоминании имени Саши в отряде становится так тихо, что слышно только сопение лошадей.  - Изменился или нет, а проверять надо всех, до кого можем дотянуться, - холодно отзывается Джесс, встретив его взгляд. - Мы не можем сейчас позволить себе роскошь доверять кому-то только потому, что он славно готовит. - она ставит ногу в стремя и садится на лошадь. - Если Елена использовала его втемную - он должен нам об этом сказать. Ресторан, куда определили Николо, выглядит уютно и даже празднично: сквозь высокие окна льется теплый желтый свет, а из дверного проема доносятся восхитительные запахи жареного мяса, тушеных овощей и пряностей. Николо появляется почти сразу же, как командующая Ханджи посылает за ним. На нем надет чистый фартук, но вид его выдает взволнованность и нервозность. В руках он сжимает поднос. - Что вы здесь делаете в такой час? - изумленно спрашивает он. - У меня сейчас важные гости. Ханджи примирительно поднимает ладони. - Конечно, не будем отвлекать тебя от работы! - дружелюбно произносит она. - Поговорим, как только освободишься! Их устраивают в небольшом отдельном зале. Джесс не садится за стол. Она медленно шагает к окну, сложив руки за спиной, и рассматривает утихающую улицу. Напряжение внутри не отпускает. Она отворачивается от окна, и взгляд ее скользит по полкам, заставленным рядами пузатых бутылок и бокалов. Жан, пытающийся разрядить удушающую атмосферу, подходит к стеллажу. - Дай угадаю, тут пирует полиция? - он протягивает руку и снимает с полки бутылку из темного стекла с подчеркнуто строгой этикеткой. - Ого... То самое вино, о котором слухи ходят. Говорят, его подают только высшим офицерам...  Конни заглядывает ему за плечо.  - Но мы ведь тоже офицеры Разведкорпуса, - говорит он. - Вроде как имеем право? Джесс закатывает глаза. - Вам, как обычно, - мрачно произносит она, стараясь, чтобы не дернулись уголки губ, - лишь бы напиться. Жан уже тянется за пробочником, шутливо подмигивая Конни: - Хотя бы по глоточку... - Не трогайте! - рявкает голос от двери с такой панической силой, что Армин и Ханджи вздрагивают. Николо буквально перемахивает через порог и одним судорожным движением вырывает бутылку из рук Жана. На его лице отражается такой животный страх, будто Жан держит в руках не алкоголь, а взведенную гранату. Джесс медленно поворачивает голову. Ее глаза сужаются, мгновенно фиксируя каждую деталь: взмыленный лоб Николо, побелевшие пальцы, мертвой хваткой сжавшие горлышко, и то, как он аккуратно, словно драгоценность, прижимает бутылку к груди. - Ты чего? - удивленно хмурится Жан, поднимая руки в защитном жесте. - Мы же просто пошутили. Чего ты взвился? - Это... слишком дорогое вино, чтобы переводить его на эльдийцев, - выталкивает из себя Николо, хотя его голос заметно дрожит, а глаза бегают по комнате. В комнате повисает тяжелая тишина. Лицо Жана темнеет. - Опять ты за свое? - он делает шаг вперед и хватает Николо за ворот кухарской куртки. - Бухлу не все равно, кто его выпьет? Похоже, ты забываешься. Ты здесь всего-навсего... - Убери лапы, чертов эльдиец! - выплевывает Николо, дернувшись. - То, что я был с вами любезен, еще не значит, что мы приятели!   Джесс делает шаг к центру зала. - Достаточно, - сухо произносит она. Ее голос звучит негромко, однако Жан разжимает пальцы, но все же не отступает ни на шаг, не сводя с марлийца злого взгляда. Джесс медленно подходит к Николо, и тот невольно подается назад, сильнее вжимая бутылку в грудь. Она видела марлийцев в бою. Она видела, как ведут себя военнопленные. Николо мог презирать их, мог ненавидеть, но он никогда не был идиотом, чтобы рисковать жизнью ради пары глотков дорогого пойла перед высшими офицерами Разведки. Сейчас он боится, и боится не Жана. - Слишком дорогое вино, говоришь? - тихо переспрашивает Джесс, остановившись в шаге от него и глядя прямо в его перепуганные глаза. - И подают его только офицерам Военной полиции? Николо сглатывает.  - Д-да... - цедит он. - Мне нужно закончить с ужином. Извините. Он разворачивается и практически выскакивает из комнаты, едва не задевая плечом дверной косяк. Джесс не двигается с места. Дверь за Николо еще качается на петлях, в комнате уже снова воцаряется тишина, а перед глазами у Джесс до сих пор стоит его бледное перепуганное лицо. Что-то здесь неправильно. - Да что это на него нашло? - ворчит Жан. Голос его сбивает Джесс с мысли так, что череп будто снова начинает зудеть изнутри. Она ненавидела такие провалы, когда все уже перед глазами, но никак не может соединиться. Она прекрасно помнит это чувство, потому что уже четыре года не в состоянии себе просить того, что всякий раз, когда оно всплывало на короткий миг, Джесс пыталась его глушить. Оно всегда приходило первым - и раньше слов, и раньше логики, подобно холодному уколу внутри. И тогда она ему не поверила. Лицо его вспыхнуло в памяти резко, как ожог. Тогда тоже все было «слишком просто», слишком много мелких несоответствий, которые она объясняла за него - усталостью, характером, долгом и, в конце концов, тем, что ей самой просто показалось. Из омута въедливых раздумий ее выдергивает резкий, оглушительный грохот. В глубине коридора, ближе к кухне, с треском рушится мебель, слышится звон разбитого стекла и глухой вскрик. Все в комнате вскидываются. - Я проверю! - Армин реагирует первым и выбегает из кабинета. Не проходит и нескольких секунд, как из основного зала доносится его испуганный голос: - Все сюда, скорее! Внутренние сомнения Джесс улетучиваются за долю секунды - на их место встает привычный ледяной боевой инстинкт. Когда они врываются в зал, картина, от которой у остальных перехватываеи дыхание, поначалу отзывается в Джесс привычным успокаивающим видением доски и анализом расстановки фигур: нож у горла мальчика, избитая девчонка у ног Николо, выкрики, слезы. На мгновение в ней всколыхивается праведное чувство офицерского долга: пересечь зал, обезвредить, восстановить порядок. Но затем ее взгляд падает на лицо девочки - и сухой офицерский расчет с треском рассыпается.  Это они.  Те самые марлийские кандидаты с дирижабля, застрелившие Сашу, которые, как докладывали Джесс, находились под стражей, какого-то черта сейчас стали причиной очередного балагана в самом сердце Троста. И одна из них - Габи Браун. Первым импульсом для Джесс становится ядовитая слепая волна удовлетворения. Кара за Сашу настигла этих детей сама, в лице обезумевшего от горя повара. В глубине души, там, куда Джесс никогда не заглядывает, шевелится отравляющая, даже сладкая мысль. Если Николо сделает это, если девчонка умрет здесь, на этом холодном паркете, ее братишка узнает, прочувствует каждую крупицу той разрывающей боли, которую он когда-то оставил ей самой. Она обменяет отца и дядю на никчемную, озлобленную малолетнюю дрянь. Но вслед за этой яростью, почти мгновенно накатывает вторая волна - холодный отрезвляющий ужас от собственного же жестокосердия. Она смотрит на мальчика без сознания, которого сама же отбросила из зоны поражения взрыва, и видит, что шею его теперь режет лезвие кухонного ножа в судорожно сжимаемой руке Николо; на девчонку, вжавшуюся в паркет с расширенными от нечеловеческого страха глазами, и видит в них не врагов из Марли и не убийц, но точно таких же забитых, отравленных ложью детей, какими были они сами когда-то за стенами. Пока вокруг гремят чужие надрывные голоса - Николо кричит о своей любви и боли, девчонка огрызается, глотая кровь, - Джесс ощущает, как внутри нее рушится последний оплот понятного, простого мира. Ей прежде казалось, что война - это понятное противостояние солдат с врагом. И жизнь была куда проще, пока этими врагами были бездушные титаны. Но здесь, в этом уютном ресторане, пропитанном запахом жареного мяса и дорогого вина, война обнажает свое истинное, уродливое лицо. Это не было битвой идей, каковой война стала после того, как они добрались до моря. На самом же деле это был бесконечный проклятый круг человеческой обиды, где каждый считал себя мстителем, а на деле лишь умножал злые муки. А затем заговаривает отец Саши. Слова Артура Блауза звучат тихо, лишенные гнева, пропитанные глубочайшей скорбью. Джесс смотрит, как этот простой человек медленно и кротко забирает нож из трясущихся рук Николо, и чувствует, как в ее собственной груди что-то физически сжимается и тает. - Детям в лесах не место... - тихо говорит он. - За грехи и обиды прошлого должны отвечать мы, старики. Эти слова пробивают Джесс насквозь. Они вытаскивают наружу всю мелочность ее собственной ярости, всю фальшь указов и бессмысленность их войнушек. Пока она грезит о великом возмездии и исполнении долга, а йегеристы делят власть, простые люди уже находят в себе силы остановить эту цепь ненависти - не силой оружия, а величием прощения. Джесс чувствует глубокий стыд за то первое, мстительное чувство, что вспыхнуло в ней минуту назад. Эрвин Смит, как оказалось, все же попытался вывести ее из этого «леса», отдавая жизни ради того, чтобы у следующего поколения был выбор. Но они все равно заблудились в нем. Теперь Джесс нужно будет воевать не ради победы над Марли и не ради подавления бунта йегеристов. Ей нужно будет вытащить их всех из этого проклятого леса - всех, в том числе и тех, чья смерть должна была стать частью чего-то большего. Чего бы это ни стоило ее собственной душе. Все эти годы она думала, будто обязана закончить дело Эрвина. Теперь оказывается, что она понимала его неправильно. Он вовсе не вел их к победе любой ценой, а раз за разом покупал им возможность однажды перестать воевать. И если теперь они снова начнут убивать друг друга, значит, он погиб напрасно. Когда Николо, окончательно сломленный, выпускает Фалько и беспомощно оседает на пол, Джесс делает шаг вперед, медленно опускаясь на колени перед Габи. Девчонка сжимается, будто ожидая очередного удара или расправы, но Джесс лишь тихо, с небывалой доселе мягкостью, протягивает руки к ее окровавленному лицу. - Тихо... не дергайся, - негромко произносит Джесс, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Дай я осмотрю твои раны. Габи замирает, глядя на нее огромными неверящими глазами. В этом взгляде взрослого офицера Разведки не было ни ненависти, о которой ей твердили в Марли, ни жажды крови, - лишь тихая, печальная защита. Впервые за всю жизнь Габи увидела в «дьяволе» человека, который собирается ее спасти. - А вы… - лепечет она, и голос выдает в ней те же мучительные душевные сдвиги, что происходят и внутри самой Джесс, - Райнеру… вы были… как Саша?.. Джесс замирает, поднимая к ней внезапно потемневшие глаза. - Лучше спроси это у него… - тихо отвечает она. - Наверняка он скоро будет здесь. Габи открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но в эту секунду боковое зрение Джесс улавливает тень, и она тут же прижимает девочку к себе, резко выкидывая вперед руку, чтобы стальной хваткой остановить чье-то запястье. Над ними с лицом, искаженным дикой, неуправляемой болью утраты, судорожно вскинув кухонный нож, который только что отложил господин Блауз, скрючившись, нависает девочка из их семейства. - Убийца! - вопит она. - Как ты могла?! Мою сестру!.. Лезвие ножа дрожит. Девочка бьется в ее хватке, заходясь в истерическом плаче, но пальцы Джесс держат намертво, не позволяя ей совершить то, что окончательно утопило бы этот дом в крови. Она разжимает пальцы лишь тогда, когда заходящуюся в лихорадочных рыданиях девочку оттаскивают родители. - Лучше увести ее отсюда, - шепчет Джесс, кивая Армину на Габи и легко подталкивая ту в сторону Микасы. Едва дверь за ними закрывается, как голос Николо за ее спиной устало произносит: - Ханджи… Надо прополоскать мальчику рот. Туда попало вино. Хотя… наверное, уже поздно… Командующая поднимает голову, отрываясь от Фалько. - А что не так с вином?.. - едва слышно спрашивает она. Николо медленно отводит глаза. - Я думаю… - отвечает он мрачно, - в него подмешана спинномозговая жидкость Зика. Ханджи замирает. В воздухе буквально физически ощущается, как обрывается нить чужого дыхания. Никто не успевает вскрикнуть - командующая перехватывает инициативу до того, как в комнате поднимется паника. Лицо ее становится высеченным из камня, а голос звучит сухо и абсолютно холодно. - Снимите верхнюю одежду, - командует она, бросая короткий взгляд на Жана и Конни. - Тщательно вымойте руки. Не касайтесь лиц и рта. Онъянкопон, передай Микасе и Армину, чтобы сделали то же самое. Мы займемся мальчиком. Джесс, допроси Николо. Джесс наконец поднимается на ноги. Граница между эмоциональным порывом и долгом стирается мгновенно. - Есть, - отвечает она и кивает Николо на стул у стола. - Поднимайся и садись. Пока Ханджи, Жан и Конни, осторожно подхватив бессознательного Фалько, исчезают в глубине служебных помещений, а за дверью слышится торопливый шум льющейся воды, Джесс остается в зале с Николо один на один. Она медленно садится напротив, скрестив руки на груди, и останавливается взглядом на поваре.  - Спинномозговая жидкость, значит?.. - спрашивает она холодно. - Ты поэтому отобрал у Жана бутылку? Он, все еще не до конца пришедший в себя после произошедшего, растерянно опускает глаза в дерево столешницы, не произнося ни звука, лишь его широкие плечи тяжело вздымаются. - Хватит, Николо, - произносит Джесс, наклоняясь в его сторону и едва заметно смягчая тон. - Говори, что тебе известно. Времени у нас больше нет. Он наконец поднимает голову. - Я не могу знать наверняка... - задыхаясь от страха и стыда, не выдерживает Николо, цепляясь пальцами за край стола. - Но на первом разведывательном корабле были огромные запасы этого вина… Притом что никто не берет спиртное в краткосрочные экспедиции, тем более в таком количестве... А позже, когда я уже какое-то время проработал здесь поваром... мне велели подавать его по возможности только военному руководству! - Кто велел? - ровно перебивает его Джесс, хотя ответ ей, кажется, уже известен. - Елена! - Николо выталкивает это имя с отвращением. - Насколько я знаю, это была ее идея. Больше никто из добровольцев не знал... Джесс чуть заметно щурится. В ее голове со звонким щелчком постепенно замыкаются фрагменты мозаики, но пока сходится не все. - Если это спинномозговая жидкость Зика... - произносит она скорее себе самой, чем спрашивая Николо, - то почему никто из принявших дозу до сих пор не проявил симптомов? Ведь жители Рагако тут же цепенели и теряли контроль над телом. Николо судорожно качает головой: - Нам... нам это известно только со слов самого Зика. Джесс медленно кивает и  проводит ладонью по лицу. Ей была отвратительна сама мысль о том, что они, офицеры Разведки, прошедшие через ад, поверили на слово врагу просто потому, что его сказка об оцепенении была удобной.  - И как именно они ее применяли в Марли? - спрашивает Джесс, и ее голос становится совсем тихим, почти шелестящим. - Что происходит потом? Николо сглатывает, его глаза бегают от ужаса: - Доказательств у меня нет, но все марлийские солдаты знают эту историю... - отвечает он также тихо. - Лет десять назад Марли всего за одну ночь захватила столицу страны, с которой мы тогда воевали. Моментально, заполнив город сотнями титанов. Достаточно было заранее внедрить туда эльдийцев, напоить их спинномозговой жидкостью Зика... и в нужный момент он одним своим криком обратил весь город в руины. Джесс смотрит сквозь него. Внутренний голос затихает перед лицом этой катастрофы. Вся верхушка острова - Военная полиция, Гарнизон, Пиксис, Нил Док - все они уже носят в себе этот часовой механизм. Парадиз не просто стонет от внутренних распрей - он уже стоит с петлей на шее. И веревка от этой петли была в руках у Зика Йегера. - Зачем поить военную верхушку непонятно откуда взявшимся вином... если не для подобной операции? - опустошенно выдыхает Николо. - Затем, чтобы обезглавить нас в одну секунду, - с железной уверенностью заканчивает за него Джесс, и этот миг ее пробивает ледяной, парализующий импульс. Джесс опирается о край стола, глядя в никуда расширенными от ужаса глазами. Картинка сложилась в кошмарное, безупречное целое. Вот почему Зик Йегер согласился на конвой с таким спокойствием - ему не нужно было бежать. Все, что ему было нужно - это просто дождаться, пока разведчики в лесу откроют хотя бы одну бутылку с элитным марлийским вином, присланным «в знак благодарности» за союз. Капитан Леви. Ее сердце пропускает удар, а затем начинает метаться с бешеной, панической частотой.  Если тридцать подчиненных капитана Леви выпили хотя бы по капле... То он сейчас заперт в замкнутом пространстве густого леса с тридцатью живыми бомбами. И когда Зик закричит, Леви окажется не просто в окружении титанов - он окажется среди титанов, у которых еще пять минут назад были лица его товарищей, его подчиненных, его друзей. Это осознание окончательно уничтожает в Джесс остатки сомнений. Война уже идет - прямо сейчас, в лесной глуши, и ее главный тактический узел затягивается на шее человека, который остается последней щитом их корпуса. И Джесс не могла себе позволить потерять еще и его. Она вскакивает, намереваясь кинуться к командующей Ханджи с докладом, как двери зала распахиваются, и в лицо Джесс утыкаются десятки винтовочных дул. В узкий проход, отсекая все пути к отступлению, мгновенно хлынули солдаты с парадных мундирах Разведкорпуса. Первым в зал медленно входит Флок с самодовольной ядовитой улыбкой человека, который долго ждал своего часа и наконец дождался. Из соседней двери выскакивают Ханджи, Жан и Конни. - Командующая, - протягивает Флок, неторопливо прохаживаясь между столами и демонстративно держа руку на пистолете. - Вам известно, где сейчас находится Зик. Вы отведете нас к нему. Опешившая Ханджи мгновенно берет себя в руки и медленно произносит: - Послушайте, мы вовсе не собираемся вам противостоять. Вы разве не получили наше официальное предложение? Флок презрительно усмехается. - Предложение отклонено, - холодно отвечает он. - Мы не станем договорится с армией. Так решил Эрен, - Флок опускает скучающий взгляд на циферблат карманных часов. - Надеюсь это все вопросы? Я бы предпочел, чтобы вы спокойно дали себя связать, или нам придется кого-то застрелить, чтобы до вас наконец дошло. Через пару минут, после короткого и жесткого перехвата, прочные веревки впиваются Джесс в запястья, выворачивая руки за спину. Флок обходит связанных разведчиков, остановившись прямо перед ней. В его взгляде явно читается опьянение абсолютной властью, будто он чувствует себя победителем.  - Джесс... - мягко, почти с сожалением произнес он, сделав шаг к ней и приближаясь вплотную. - А ведь все могло быть иначе. Ты ведь понимаешь, да? В твоих жилах течет кровь величайшего лидера Эльдии. Ты должна была стоять во главе. Рядом со мной. Эрен поведет нас. Джесс даже не моргает. Она стоит прямо, не сгибая спины, и смотрит на него снизу вверх, лишь лицо ее перекашивается от уничтожающего презрения, будто перед ней стоит не глава восстания, а прилипшая к сапогу грязь. - Ты не Эрвин, Флок, - чеканит она. - И никогда им не станешь. Ты просто мелкий фанатик, дорвавшийся до оружия. Флок едва заметно дергается, на секунду в его глазах вспыхивает злоба, но он тут же заставляет себя усмехнуться. Его словно распирает от желания доказать свое превосходство и показать, что теперь он устанавливает правила. - Ты всегда была слишком гордой, Джесс, - тихо говорит он, наклоняясь ближе. - Слишком недоступной. Считала себя выше остальных... Его пальцы медленно поднимаются. Джесс не сразу понимает, что именно он собирается сделать. На мгновение ей даже кажется это настолько нелепым, что сознание просто отказывается принять происходящее. Потом кончики его пальцев легко касаются ее щеки. И тогда она испытывает, пожалуй, глубочайшее в своей жизни отвращение - даже не к самому прикосновению, а к тому, с какой самодовольной уверенностью он решил, будто теперь может это сделать. Джесс с такой брезгливостью дергает головой, словно к ней тянется не человеческая рука, а нечто мерзкое и липкое. Жан по левую руку от нее дергается на полшага вперед прежде, чем успевает подумать. Веревки тут же впиваются ему в запястья, а стоящий рядом йегерист грубо толкает его прикладом обратно. Флок, кажется, замечает лишь то, что Жан не смог ему помешать. - Если ты еще раз притронешься, - цедит Джесс, - я выбью тебе зубы. Флок снова усмехается, на этот раз медленно, почти лениво, будто проверяя новую границу дозволенного. Затем, не спуская с нее глаз, он поднимает руку и неторопливо убирает выбившуюся рыжую прядь ей за ухо. - Времена изменились, - произносит он с ласковой издевкой. - Я больше не подчиняюсь тебе, Джесси. Флок Форстер, конечно, вряд ли знал, что означает это имя, однако именно оно становится пределом. Джесс больше не тратит время на слова. Пока он наслаждается моментом своей мнимой победы, она резко подается вперед и со всей силы впечатывает собственный лоб прямо в его переносицу. Он, зарычав, тут же дергается, отшатываясь назад, схватившись ладонями за лицо, а из-под его пальцев стекают мелкие капли крови, пачкая воротник. Йегеристы в зале мгновенно вскидывают винтовки, со щелчком взводя курки, Жан снова дергается в ее сторону, но Флок глухо рявкает: - Назад! - он выдыхает сквозь зубы и отирает нос рукавом. - Твою мать, Доусон! Ну почему тебе обязательно надо быть такой высокомерной упрямой сукой?! Джесс лишь едва заметно встряхивает головой, сбрасывая легкое головокружение, и снова фиксирует на нем свой невозмутимый, стальной взгляд.  - Потому что тебе, кажется, нравится, когда я ломаю тебе нос, - отвечает она холодно, а затем тихо, но так, что у стоящих рядом солдат пробегают мурашки, продолжает: - Ты забываешься, Флок. Мои руки могут быть связаны. Но я все еще офицер Разведкорпуса. А ты - все тот же напуганный кадет из Сигансины, который выжил только по ошибке. Ты смешон, жалок и, самое главное, ты мне просто омерзит… Она не успевает договорить. Стоящий рядом йегерист, что минуту назад с силой затягивал узлы на ее запястьях, резко шагает к ней и со всего маху всаживает кулак ей в живот. Воздух выбивает из легких с болезненным хрипом, в глазах на секунду темнеет, а ноги подкашиваются. Джесс сгибается пополам, собирая последние силы, чтобы колени не коснулись пола, судорожно пытаясь сделать хотя бы один глоток кислорода. Жан отчаянно рвется в ее сторону, выкрикивая проклятия, но двое солдат тут же вжимают его в стену прикладами. - Прекратите! - кричит Ханджи. Джесс делает мучительный, хриплый вдох и упрямо заставляет себя вскинуть голову. Сквозь упавшие на лицо пряди, едва дыша, она выдавливает из себя хриплый, пропитанный чистым ядом шепот: - Что... самому руки пачкать неохота?.. Шавок натравил?.. Флок на мгновение замирает. Ему требуется пара секунд, чтобы вернуть себе выражение холодного высокомерного превосходства. Из носа у него все еще сочится кровь, пачкая подбородок, но он медленно выпрямляется, глядя на скрюченную, тяжело дышащую Джесс сверху вниз. В его глазах осталась только сухая, жестокая удовлетворенность. - Это ты, Джесс, как была шавкой, так ей навсегда и останешься, - отрезает он, и голос его звучит обманчиво спокойно. - При Эрвине, при Леви, при Ханджи, при корпусе... Ты умеешь только выполнять чужие приказы и донашивать чужие идеалы. Слова эти должны были попасть в цель. Еще месяц назад, пожалуй, так бы и случилось. Она сама повторяла себе их другими словами всю жизнь.  Приказ не обсуждается.  Но теперь, странным образом, они прозвучали пусто. Потому что именно сегодня она впервые ослушалась бы любого приказа на свете, если бы этот приказ вел к новой бессмысленной бойне. И, может быть, именно поэтому Флок ошибался. Он разворачивается спиной, вытирая кровь с подбородка и бросает солдатам через плечо: - Мы уходим, командующая Ханджи. Остальные отправятся в Сигансину. Джесс молча позволяет поднять себя за предплечья. Она не качается и больше не произносит ни слова. *** Повозка тяжело подпрыгивает на выбоинах, выбивая дробь деревянными колесами по мостовой. Внутри стоит тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком сапог конвоирующих йегеристов да скрипом натянутых веревок. Джесс сидит, прислонившись затылком к бревенчатому борту. Каждое движение отзывается тупой пульсирующей болью в солнечном сплетении - след удара йегериста все еще напоминал о себе при каждом вдохе. Она сжимает связанные за спиной кулаки до хруста в суставах, фиксируя взгляд на колеблющихся полах шинелей солдат. Рядом, поджав колени, тихо дышит Фалько. Мальчик все еще не пришел в себя после удара бутылкой, его лицо остается бледным, а дыхание - неровным и прерывистым. Джесс вдруг перестает дышать. Ничего как будто не происходит. Повозка все так же подпрыгивает на ухабах, солдаты так же молчат, где-то впереди всхрапывает лошадь.  И все же в мире будто что-то сдвигается. Фалько вдруг неожиданно выгибается дугой. - Эй... - выдыхает Жан, первым заметивший движение. Мальчика охватывает дикая судорога. Его пальцы скрючиваются, вцепившись в деревянные доски настила, мышцы шеи натягиваются, а из горла вырывается удушливый хрип. Глаза Фалько открываются и закатываются, и на мгновение его тело пробивает мелкая лихорадочная дрожь. - Фалько! - дергается Ханджи, но жесткие руки йегеристов тут же прижимают ее к месту. Джесс замирает. Она сама чувствует это странным, почти невесомым, пробирающим до костей импульсом, прокатывающимся по воздуху. Едва уловимый, ослабленный колоссальным расстоянием, этот отголосок чужой воли проходит сквозь стены Троста, задевая каждого эльдийца. Зик Йегер закричал. В голове Джесс с оглушительным треском рушатся последние надежды. Если до них докатилась эта слабая, едва ощутимая волна, то там, в глухом Лесу гигантских деревьев, эпицентр этого взрыва, вероятно, уничтожил все. Она зажмуривается, на мгновение задерживая дыхание, чтобы не закричать от осознания происходящего.  - Что это было?.. - тихо, с ужасом шепчет Жан. Она медленно открывает глаза.  - Зик сделал это, - тихо произносит она. Жан молчит, глядя на то, как судорога угасает в худеньком теле Фалько, оставляя мальчика абсолютно неподвижным. - Не переживай за Леви, Джесс, - говорит Ханджи. - Он справится.  Джесс медленно поворачивает к ней голову.  - Я не сомневаюсь, что он их перебьет, командующая, - печально произносит она. - Ни тридцать титанов, ни сам Зик не смогут его убить. Джесс знает: капитан Леви выживет. Он выйдет из этого Леса, запятнанный кровью чистых титанов с ног до головы. Но что останется от его души, когда ему придется заглянуть в глаза каждому из тридцати своих бойцов - тех самых парней, с которыми он еще утором делил у костра хлеб - и своими руками рассечь им затылки? - Он выживет, - Джесс теперь смотрит на ухмыляющегося конвоира. - Но то, что ему придется сделать... Зик заплатит за это. За каждый затылок, который капитан вынужден будет вскрыть.