Часть 39

Пока Елена говорит, спокойно, размеренно, почти благоговейно произнося слова, которые, по ее убеждению, должны были открыть перед ними единственно возможное будущее человечества, Джесс, разглядывая ее через прутья решетки тюремной камеры, с удивлением ловит себя на том, что не испытывает ни ярости, ни даже желания спорить. Она слушает, не перебивая, потому что слишком хорошо знает: по-настоящему опасные идеи редко рождаются из ненависти. Гораздо чаще они появляются из любви, доведенной до безумия, когда человек настолько убеждает себя в собственном милосердии, что перестает замечать, как шаг за шагом начинает ненавидеть саму жизнь. И потому она заставляет себя дослушать о плане эвтаназии - «Плане Легкой Смерти» - до конца. Елена говорит о страдании, которое следовало прекратить. О бесконечной войне, из которой нет выхода. О детях, обреченных рождаться лишь затем, чтобы однажды умереть на поле боя. Она говорит так убежденно, с такой религиозной кротостью, что в какой-то миг Джесс даже думается, что именно подобным образом, должно быть, рассуждают люди, окончательно отчаявшиеся жить. Но именно тогда, когда в повествовании не остается уже почти ничего, кроме обещания вечного покоя, Джесс вдруг чувствует давно знакомое отвращение, лишь спустя несколько мгновений понимая, что именно не дает ей принять ни единого слова из услышанного. С восьми лет, с порога отцовского кабинета - или, быть может, все-таки на  протяжении всей своей жизни, - она боялась лишь одного - напрасных смертей тех, кто заплатил ими за жизнь других. Не самой смерти, потому что к ней человек, выросший в Разведкорпусе, привыкает быстрее, чем к мирной тишине. Не собственной гибели, которая давно перестала казаться ей чем-то исключительным. И даже не гибели дорогих ей людей, хотя всякий раз эта боль разрывала ее с такой силой, будто это происходило впервые. Последние четыре года она боролась с желанием пустить себе в череп пулю лишь потому, что упрямо убеждала себя: каждая их смерть что-нибудь да изменила, и ей надо это доказать. Пусть совсем немного, пусть почти незаметно, но именно из этих крошечных шагов и складывался путь вперед. Стоило отнять у нее эту веру - и рассыпалась бы вся ее жизнь. А теперь какая-то женщина, называвшая себя представителем человека - того, кто истребил Разведкорпус, кто забрал у Джесс все, что у нее было, - человека, мнившего себя спасителем человечества, предлагает сделать именно это - просто остановиться и признать, что дороги вперед нет вовсе.  И тогда Джесс совершенно ясно видит всю чудовищную сущность этого плана. Он вовсе не оправдывает принесенных жертв. Напротив, он словно перечеркивает каждую из них одним небрежным движением, признавая, что все они умерли лишь затем, чтобы однажды их потомки добровольно согласились исчезнуть. Нет большего оскорбления памяти погибших, чем подобная капитуляция. И именно ее предлагал им Зик Йегер - отказаться не от войны, а от самого будущего, убедив себя, будто подобный отказ и есть высшая форма милосердия. Особенно невыносимой кажется ей сама природа этого замысла. Не его жестокость - с жестокостью война давно научила ее жить, - а его добровольность. С самого детства Джесс не умела понять людей, которые, столкнувшись с непреодолимой стеной, не искали в ней трещину, не пытались разбить ее лбом, не обходили кругом, а просто садились перед ней, признавая свое поражение. Ей всегда представлялось, что именно в эту минуту человек и перестает быть человеком - когда впервые позволяет себе подумать, что бороться больше незачем.  Быть может, именно это и называли мудростью - смирение перед неизбежным, принятие собственного бессилия, отказ от бесплодного сопротивления. Но если это действительно была мудрость, то Джесс никогда не хотела ей обладать. Все, что составляло ее саму, восставало против подобного понимания жизни с такой яростью, что ей казалось почти кощунством даже всерьез об этом размышлять. Она хорошо знает цену поражению. Оно редко приходило сразу, открыто, с поднятым знаменем победителя. Куда чаще оно являлось незаметно, под видом благоразумия, осторожности или сострадания к самому себе. Сначала человек позволял себе уступить в малом, потом убеждал себя, что бороться бессмысленно, а спустя какое-то время уже не мог вспомнить, в какой именно день перестал сопротивляться вовсе. И если существовало что-то, что Джесс ненавидела сильнее собственного страха, так это именно эта тихая, незаметная капитуляция человеческой воли. Когда же Жан почти с яростью спрашивает, какое право кто бы то ни было имеет лишать их детей, а Конни, обычно неуклюжий в словах, неожиданно горячо поддерживает его, Джесс ощущает нечто, похожее не на удивление даже, а скорее на растерянность. Она понимает их возмущение и, более того, разумом соглашается с каждым словом. И все же в этой боли было что-то, чего она не могла разделить. Дети. Это слово звучит для нее почти отвлеченным понятием, чем-то, существующим в чужих жизнях. Она никогда не представляла себе ни собственного дома, ни себя в роли той, кого могли бы назвать матерью. Не потому, что отвергала подобную жизнь или считала ее недостойной - просто за все эти годы мысль о ней ни разу не приходила ей в голову. Джесс не приносила эту возможность в жертву Разведкорпусу и не отказывалась от нее. Она просто не замечала ее существования. Даже когда рядом появился тот, с кем жизнь, быть может, свернула бы в другое русло сама по себе, она не думала о доме, не представляла себе будущего, не мечтала о семье. Она лишь с удивлением обнаружила однажды, что рядом с этим человеком дышится легче, чем в одиночку, и что мысль о следующем дне впервые перестала быть исключительно продолжением службы. Но и это чувство она не успела осознать - оно было уничтожено прежде, чем успело превратиться в мечту. После войны для нее существовало лишь одно продолжение настоящего - следующая операция, следующий приказ, следующая битва и этот бесконечный долг. В ее воображении будущее всегда обрывалось там, где заканчивалась очередная миссия. Теперь же она с видит, что в этом была своя чудовищная ненормальность. Не план Зика заставил ее это понять - он был отвратителен независимо ни от чего, - а лица Жана и Конни, на которых читалось не столько возмущение солдат, сколько отчаянный страх людей, у которых пытаются отнять то, чего у самой Джесс никогда не было. Она вдруг думает, что, должно быть, именно этого и добилась война. Она отнимала жизнь не только у тех, кто погибал, но и у тех, кто выживал, незаметно приучая их существовать одним лишь долгом, что сама возможность однажды жить ради чего-то другого становилась почти непостижимой. Джесс собирается было фыркнуть Елене прямо в лицо, а то и вовсе расхохотаться в голос, но она вдруг перехватывает взгляд Армина. Она уже видела его: перед тем, как рассекла Бертольду брюхо; перед тем, как они достигли в Сигансине точки невозврата. Тот самый взгляд.  Он вдруг опускает лицо в ладони, а плечи его начинают крупно дрожать. Джесс не говорит ничего.  - Я и не подозревал, - доносится его глухой голос из-под пальцев, - что ваши помыслы так благородны… Елена не успевает отреагировать на этот спектакль, как за ее спиной появляется йегерист с искаженной паникой лицом. - Госпожа Елена! На территорию проник враг!  Елена замирает лишь на едва уловимое мгновение, а затем, не тратя времени на прощания, быстро разворачивается и  уходит вслед за солдатом. Едва за ними закрывается тяжелая дверь, как подвал содрогается от удара, прошедшего прямо по каменным плитам и заставивший мелкую вековую пыль сыпаться с потолка на головы. Каменные своды вокруг них тяжело стонут. Джесс, отвернувшись от решетки, медленно прикладывает ладонь к холодной кладке стены, считывая знакомую жуткую частоту. Свободное падение.  Огромная масса.  Превращение. - Наверху... - тихо произносит она, закидывая голову к потолку, - титаны… С лестницы снова доносится шум, на этот раз хаотичный, лишенный всякого строя. Между прутьев появляется Онъянкопон, и в его дрожащих руках отчаянно и жалко звякает тяжелая связка ключей. - Марли здесь! - объявляет он. - Пять сотен солдат, Перевозчик, Челюсти и Бронированный! Последнее его слово тяжело и болезненно оседает где-то в груди, точно грубый чугунный осколок. Райнер. Пришел ли он за Эреном, за своей маленькой сестрой или за тем единственным финалом, к которому они с Джесс так упрямо и страшно шли все эти годы, - сейчас было неважно. На какую-то долю секунды перед глазами Джесс вспыхивает темное, мутное пламя, но она гасит его почти мгновенно, лишь несколько раз сжав кулаки. Онъянкопон проворачивает ключ в замке, и тяжелая решетка с неохотным скрипом отходит в сторону. - Быстрее, выходите! - торопит он, выставляя руки вперед в умоляющем жесте. - Я помогу вам, мы вместе сможем... Он не успевает закончить. Джесс делает шаг вперед раньше, чем Жан или Конни успевают хотя бы осмыслить ее движение. Она вскидывает руки, с силой толкая добровольца назад так, что он впечатывается спиной в кирпичную стену, а затем, сократив расстояние еще одним шагом, стальной хваткой вцепляется в лацканы его пиджака и с силой рвет его на себя. Штукатурка осыпается мелким дождем. Онъянкопон тяжело ахает; воздух с болезненным свистом вырывается из его груди, а связка ключей со звоном падает на пол. - Джесс, стой! - выкрикивает Армин, но она даже не ведет головой. Она приближает свое лицо к лицу Онъянкопона, впериваясь в его перепуганные глаза, в которых остается лишь ядовитый осадок из всех предательств, что ей довелось пережить. Он замирает, боясь сделать даже вдох. - Все, твою мать, - цедит она сквозь зубы. - Хватит. Я по горло сыта вашими сказками.  - Джесс, послушай меня, я не знал!.. - лепечет Онъянкопон, цепляясь пальцами за ее запястья. - Я клянусь тебе, я ничего не знал ни про вино, ни про план эвтаназии! Елена никогда не говорила с добровольцами об этом! Ее вдруг аккуратно поддевает за предплечье чья-то рука.  - Джесс, - тихо говорит Армин, заставляя ее обернуться и увидеть его спокойное лицо. - Давай выслушаем Онъянкопона. Она снова смотрит на добровольца. Пальцы ее слегка ослабляют хватку. - Мне плевать, что ты знал, а чего не знал, - шипит она. - Вы все - от вашей безумной Елены до последнего матроса - принесли на эту землю только ложь и пренебрежение. Заставили нас поверить, что у нас есть союзники, пока медленно и аккуратно намыливали нам петлю, - Джесс чувствует, как Армин настойчивее сжимает ее руку. - Послушай меня внимательно, Онъянкопон. Если ты дашь мне хотя бы один единственный повод усомниться в твоих словах... сделаешь хотя бы один фальшивый шаг - и я лично сверну тебе шею. Ты меня понял? Онъянкопон кивает всего раз, увидев, очевидно, в ее глазах лишь чистую беспощадная волю человека, потерявшего все и потому не боящегося больше ничего. - Я хотел будущего для этого острова! - восклицает он. - А будущее - это дети! Если вам устроят эвтаназию… Что мы тогда вообще здесь делаем? Поверьте мне… Эти слова заставляют Джесс замереть на миг внутри самой себя. Еще несколько секунд назад он был для нее всего лишь очередным добровольцем, очередным человеком, который пришел на Парадиз с красивыми словами, а затем оказался, как обычно, связан с ложью. Теперь же перед ней стоит человек, который, возможно, действительно верил в будущее, даже если не знал всей правды о тех, кто стоял за его спиной. И впервые за очень долгое время Джесс не хочется обвинять человека только потому, что она слишком устала от предательств. Она хорошо помнит, к чему приводит такое мышление. Сначала человек перестает доверять врагу, потом - союзнику, потом - товарищу, а в конце концов начинает подозревать даже самого себя. Последние четыре года она прожила именно так. Она медленно выдыхает и смотрит на Армина. - Я верю тебе, Онъянкопон, - произносит он, а затем, обернувшись к товарищам, добавляет: - Ребята! Вы всерьез думаете, что Эрен хочет обречь всех эльдийцев на бездетность и медленное вымирание?! С того момента, как Елена только открыла рот, Джесс чувствовала, что в этой истории есть что-то такое, чего она не может принять, но до сих пор не позволяла себе задержаться на этой мысли, потому что слишком многое из услышанного казалось ей вполне естественным продолжением того кошмара, в который они все угодили после возвращения из Марли. Теперь же, когда Армин произносит это вслух, прежнее чувство снова поднимается в ней - то самое, которое она научилась распознавать слишком поздно. Она знала Эрена семь лет. Не настолько хорошо, как знали его Армин или Микаса, не настолько близко, чтобы могла назвать себя его другом, но семь лет службы в одном отряде были сроком, за который невозможно не узнать человека хотя бы в главном. Она видела его мальчишкой, который до хрипоты спорил с Жаном из-за какой-нибудь пустяковой ерунды; видела его в тренировочном корпусе, когда тот, еще не умея толком владеть собственной силой, снова и снова упрямо поднимался после падения - совсем как и она сама; видела его в Сигансине, а потом уже по ту сторону моря, когда перед ними впервые перестал существовать привычный мир. Эрен менялся. Иногда настолько сильно, что Джесс сама ловила себя на том, что не узнает в нем того мальчишку, который когда-то кричал, что уничтожит всех титанов. Но в одном он не изменился. Он никогда не соглашался быть бессильным. И потому мысль о том, что Эрен Йегер добровольно согласился бы на план, смысл которого заключался в том, чтобы у всего его народа не было будущего, теперь кажется Джесс не просто жестокой или безумной, а невозможной - не потому, что Эрен был добрее остальных. Джесс давно перестала приписывать ему это качество. Он убивал, лгал, переступал через людей; он уже сделал достаточно такого, после чего невозможно было продолжать видеть в нем только того мальчишку, каким он был семь лет назад. Но согласиться исчезнуть? Согласиться, чтобы за него и за всех остальных решили, что их жизнь не должна продолжаться? Нет. И чем дольше Джесс думает об этом, тем сильнее становится неприятное ощущение, что они все это время смотрели не туда. Эрен не был человеком, который мог бы принять собственное исчезновение как решение. А значит, если Зик действительно говорил правду о своем брате, оставался вопрос, от которого становилось еще страшнее. Зачем Эрену понадобилось соглашаться с Зиком, если весь его характер, вся его жизнь, каждый его поступок кричали об обратном? Джесс медленно поднимает глаза на Армина. Он смотрит на нее так, будто уже понял то же самое. - Нужно освободить пленных солдат, - наконец говорит она. Они срываются с места и бегом поднимаются по лестнице. Впереди уже виден серый свет верхнего яруса, доносятся гулкие голоса, топот сапог и отдаленные выстрелы, однако, едва Джесс вместе с остальными выскакивает из-за поворота, путь им преграждает строй из нескольких десятков кадетов. Винтовки вскидываются почти одновременно. Джесс останавливается. Перед ней стоят совсем еще мальчишки, кадеты с неловко сидящими на плечах ремнями и с заученной выправкой. Она делает шаг вперед. - Опустить оружие, - чеканит она. Кадеты не двигаются, и тогда Джесс повторяет: - Я сказала, опустить оружие. В первом ряду один из кадетов заметно сглатывает, но винтовку не опускает. - Здание находится под контролем йегеристов, и…  Кадет захлебывается на полуслове - Джесс делает еще один шаг, перехватывает его за ворот мундира и с такой силой дергает на себя, что винтовка едва не выпадает из его рук. Несколько стволов тут же опускаются ей прямо в грудь. - Хорошо, - произносит она совершенно спокойно. - Тогда ответь мне на один вопрос, кадет, - она подтягивает его ближе. - Ты готов отдать свою жизнь за то, чтобы мы не добрались до твоего драгоценного Эрена Йегера? Кадет бледнеет, но молчит. Джесс хмыкает: - Так я и думала, - бросает она, отпустив мальчишку. - В таком случае все находящиеся в этом здании солдаты отправляются сражаться с Марли. Опустить оружие, - повторяет Джесс и добавляет: - Открыть камеры.  Несколько секунд никто не шевелится, но затем кадеты один за одним медленно опускают винтовки, и строй начинает рассыпаться, словно в нем внезапно исчезло то единственное, что удерживало его вместе. Джесс проходит мимо них, не оборачиваясь. Они переходят от замка к замку, пока за одной из дверей не слышится хриплый голос: - Не торопись так, Доусон. Джесс останавливается и делает шаг внутрь камеры, где, прислонившись к стене, сидит мужчина. Лицо его покрыто кровоподтеками, одна бровь рассечена, губа разбита, форма испачкана кровью и пылью. Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга. Перед Джесс сидит человек, который знал Лиама Доусона еще до того, как она появилась на свет, знал Эрвина Смита еще до того, как тот стал командующим, и который видел, как однажды маленькая дочь одного из его солдат пришла в кадетский корпус, неся на плечах память о мертвом отце и человеке, который воспитал ее вместо него. Неплохо. Но до отца не дотягиваешь.  - Инструктор Садис, - она вскидывает кулак к груди и встревоженно спрашивает: - Что с вами случилось? Помощь нужна? Он медленно усмехается, тут же морщась от боли в разбитой губе, и Джесс тогда понимает, что без участия Флока здесь явно не обошлось. - Я еще не настолько стар, - отвечает он. - Сцепился тут с одним медведем, только и всего. Джесс на мгновение хмурится, и тогда Садис окидывает ее взглядом от макушки до пят. - Я тебе тогда нарочно так сказал, - сипит он наконец. - Про твоего отца.  Она отводит взгляд, когда инструктор, тяжело поднявшись с нар, кладет ей на плечо руку. - Зачем? - спрашивает Джесс. Он улыбается, - не насмешливо и не устало, - и Джесс понимает, что до этой секунды ни разу не видела на его лице улыбки. - Ты тогда смотрела так, словно тебе нужно было разрешение быть похожей на него, - он говорит это совсем просто, без пафоса и командного тона, и поэтому слова его доходят до Джесс не сразу. - Особенные люди особенны каждый по-своему, - он сжимает руку на ее плече. - Они бы тобой гордились. Она наконец поднимает глаза и медленно кивает: - Держитесь, инструктор. Садис кивает в ответ: - Ступай, Джесс. Тебя ждут. Она снова вскидывает к груди кулак и выходит из камеры. ***  Обмундирование проходит в спешке. Джесс сбрасывает мундир и обвязывает портупею УПМ прямо поверх парадной рубашки. Она первой выбегает на плоскую крышу штаба. Воздух снаружи обжигает легкие - он пропитан гарью, копотью и сухой, въедливой пылью разрушенных зданий. Наверху кипит настоящий ад: над Сигансиной кружат марлийские дирижабли, с неба сыплются парашютисты, а внизу, сцепившись в смертельной схватке, ревут Атакующий и Бронированный. Один из гигантских летающих кораблей Марли надламывается пополам с оглушительным, скрежещущим треском. Его охватывает ослепительный столб пламени, и пылающая туша с грохотом валится прямо на городские кварталы. Следом за ним, подбитый заваливается и второй дирижабль. Джесс не сразу понимает причину. Но она видит Елену, раскинувшую в стороны руки, будто встречая своего Бога. И тогда взгляд Джесс начинает метаться по небу, пока она не прослеживает траекторию снарядов у внешней стены Мария, где на самом краю каменного карниза восседает сгорбленная туша. Звероподобный. Зик Йегер методично заносит волосатую руку назад, скалывает кусок стены и швыряет дробленые валуны в подлетающие корабли. Джесс замирает. Все вокруг - крики кадетов, грохот падающих дирижаблей, рев Эрена и Райнера - моментально теряет плотность и звук, превращаясь в далекий, невнятный шум. Холодный, парализующий пот мгновенно пробивает спину. Зик здесь. И вот тут-то в Джесс начинается та самая страшная, скрытая от чужих глаз борьба, какая происходит в человеке лишь тогда, когда он сталкивается с истиной, способной уничтожить его изнутри. Она ощущает, как в ней одновременно живут два абсолютно враждебных друг другу человека. Один холодно и бесстрастно уверяет ее, что чудес на войне не бывает, что один человек не может одолеть тридцать титанов и Зика в придачу, и что питать иллюзии теперь - глупо и постыдно. Но другой человек внутри нее, тот самый, что каким-то чудом еще сохранил в себе способность любить, верить и помнить, с дикой, почти безумной яростью восстает против этой логики. Она боится. Боится, пожалуй, не самой смерти капитана Леви, а той минуты, когда разрешит себе подумать эту мысль до конца, предать ее форме и слову. Ей кажется, что пока эта мысль остается безымянным, смутным страхом, пока она не произнесена и не оформлена в окончательное предложение, он еще жив. Но стоит лишь на мгновение уступить доводам разума, стоит признать логику Зика безупречной - и она сама, своими собственными руками, окончательно убьет его в своей душе. И словно вторя ее мыслям, Жан за спиной произносит: - Почему Зик в городе?.. В жизни не поверю, что Леви отпустил его по своей воле… Джесс делает глубокий вдох, стараясь сохранить остатки здравого смысла. - Елена, - говорит она сквозь зубы, - где капитан и командующая Ханджи? Та оборачивается с выражением абсолютной беззаботности на лице. - По-моему, все очевидно, - спокойно говорит она, пожимая плечами, - Зик прибыл в назначенное время в назначенное место…  Елена не отвечает на вопрос. Она просто повторяет ту версию событий, которую ей удобно считать правдой. Джесс ничего не говорит ни ей, ни товарищам, и, игнорируя взывающего к помощи для Эрена Армина, поворачивается и первой срывается с карниза вверх, упрямо не глядя больше на стену, словно один только взгляд на Зика мог окончательно разрушить ту последнюю, хрупкую перегородку отрицания, на которой еще держалась ее жизнь. Она вдруг понимает, что ей до смерти надоело все это. Надоели разговоры о том, кто кого предал, кто на чьей стороне стоит, кто имеет право решать судьбу острова, кто первым произнес слово «будущее» и кто последним назовет себя спасителем. За последние годы ей столько раз объясняли, ради чего они должны умереть, что сама мысль о чьей-либо великой цели стала казаться ей почти неприличной. Внизу уже стреляют. Где-то совсем близко рушится очередное здание, и по улице проходит тяжелая дрожь. Затем откуда-то справа доносится крик, потом короткая очередь, затем рев титана.  Вот это Джесс понимает. Враг вошел в город, Сигансину нужно защищать - и этого было достаточно. Еще несколько минут назад ей казалось, что мир распадается на куски и ей необходимо любой ценой собрать его обратно, но теперь, когда под ногами снова звучит гул войны, в ней постепенно возвращается то спокойствие, которое всегда приходило к ней перед боем. Первые несколько секунд она движется почти машинально, словно тело еще не успевает понять, что произошло за последние часы и что теперь от него требуется. Затем Джесс снова начинает видеть. Улица впереди с двумя точкам  входа. Открытая площадь - опасно. Крыши справа сохранились лучше, чем слева. Марлийская пехота продвигается группами, прикрываясь пулеметами. Парашютисты уже заняли несколько высоких зданий. А там, дальше, Перевозчик.  Джесс останавливается лишь на долю секунды, переставляя в голове фигуры.  Перевозчик не представляет собой цель, которую следует атаковать напрямую: слишком живуча, хорошо защищена и полезна противнику как подвижная огневая точка. Зато она почти беззащитна сзади, если лишить ее прикрытия. Челюсти - другое дело. Быстрый, опасный, способный вцепиться в бойца или в Эрена прежде, чем те успеют понять, откуда пришел удар. Его нельзя подпускать близко. Марлийская пехота прикрывает их. Значит, сначала пехота. Джесс чувствует, как внутри что-то встает на место - то самое состояние, которого ей не хватало последний месяц. Она снова находится не внутри чужих замыслов, а внутри пространства, где каждое действие имеет последствия, где ошибка измеряется не предательством и не политическим решением, а расстоянием до земли и количеством оставшегося газа. Здесь не нужно гадать, что человек имел в виду. Если солдат поднимает винтовку - он стреляет. Если титан поворачивает голову - через секунду он окажется там, куда направлен его взгляд. И потому Джесс неожиданно для самой себя чувствует почти облегчение. Она привыкла к войне, к самому ее порядку и к этой жестокой геометрии движения, в которой хаос превращается в последовательность решений, а последовательность решений - в шанс выжить. Перед ней снова лежит шахматная доска. И на этот раз она не собирается позволить противнику сделать первый ход. Джесс быстро оценивает улицу еще раз. Марлийцы слишком сосредоточены на передней линии, потому что ожидают атаки со стороны Эрена. Если зайти за дома, подняться на крышу и пройти по диагонали через сохранившийся квартал, можно выйти им в тыл. Перевозчик окажется между двумя направлениями огня. Зубастому придется отвлечься.  А если заставить пехоту повернуть пулеметы… - Конни, со мной, обходим с тыла, - бросает она через плечо. - Жан, Микаса - правый фланг. Армин, следи за Перевозчиком. Если она сменит позицию - предупреждай. Если Бронированный будет угрожать Эрену - переключимся на него. Она говорит спокойно, но твердо, и слышит в собственном голосе ту Джесс, которую не слышала с самого налета на Либерио. Это не была девочка, которую только что пытались заставить поверить в чужую правду; это не была дочь Эрвина Смита, которой пришлось выбирать, какое из его наследий сохранить. Говорит командир отряда, и сейчас этого вполне достаточно. - Есть! Газ шипит, тросы уходят в стены, и Джесс срывается с места. Она не летит навстречу врагу, но проходит сквозь него, выбирая промежутки между выстрелами и зданиями так, словно действительно видит перед собой не разрушенный город, а доску, на которой уже расставлены фигуры. Первый солдат даже не успевает повернуть голову. Второй замечает ее слишком поздно. Третий вскидывает винтовку, но Джесс уже меняет направление, проходит над ним и оказывается за спинами всей группы. Она не задерживается, поскольку солдаты Марли - не ее цель. Пешек не обязательно бить, их можно обойти, чтобы добраться до действительно ценных фигур. Джесс чувствует, как привычный азарт боя постепенно вытесняет из сознания все остальное. Гнев не исчезает, а превращается в силу движения. Она уже собиралась снова уйти вперед, когда над городом раздается крик. Он настолько страшен не громкостью своей, а тем, что в нем есть что-то нечеловеческое, что Джесс на мгновение останавливается, сама не понимая, почему. Голос проходит над крышами, над стенами, над всем этим грохочущим городом, и в нем слышится такое напряжение, такая чужая, почти животная сила, что человек, слышавший его однажды, уже не мог принять его за обычный звук. Она уже слышала его. Слышала в Утгарде. Слышала в Сигансине. И потому сейчас она узнает его сию же секунду. Кричал Зик. И в тот же миг Сигансина перестает быть просто полем боя. Где-то за стеной, в пыли и дыму, возникает первая фигура. Потом улица, только что заполненная людьми, вдруг оказывается разорвана движением огромных тел. Таких она не видела уже…  Сколько? Года три? И тогда Джесс понимает: это были не титаны как абстракция или вражеская единица, но люди, ее сослуживцы - те, чьи голоса она знала по именам, даже если не всегда помнила лица. Те, кто вчера еще пил то самое вино, смеялся, ругался, спорил о бессмысленных вещах, потому что бессмысленность была единственным доказательством того, что они еще живы. Но теперь они больше не принадлежат себе. Кто-то рядом коротко, срываясь на хрип, кричит, кто-то бессмысленно выстреливает. Марлийцы пытаются действовать, но их действия уже не складываются в бой, а только в попытку не смотреть на то, что происходит. Джесс чувствует, как едва пришедшее боевое хладнокровие начинает трескаться изнутри - не исчезать, но теперь оно больше не является чистым, в нем появляется тяжесть, потому что каждый расчет, каждая линия движения, каждая мысль о позиции вдруг оказываются замешаны на том, что нельзя просчитать: на людях - вернее на тех, кто уже не был людьми. Джесс узнает их. Она больше не может позволить себе думать о них как о враге. Любые силуэты, шаги, движения имеют имена, даже если эти имена уже нельзя произнести вслух. Марлийские солдаты хаотично выкрикивают приказы, но они тонут в реве и грохоте. Джесс отмечает про себя, что уничтожение военной верхушки в Либерио все же принесло свои плоды, хоть и не так, как рассчитывал Разведкорпус. Она видит, как мобильный дот Перевозчика наконец добирается до Зика, как он валится со стены вниз, как бежит к нему Эрен, как тянется к Эрену Бронированный. - Мы должны помочь Эрену встретиться с Зиком! - кричит Армин где-то впереди, перекрывая грохот боя. Джесс на мгновение понимает: все происходящее вокруг, каким бы чудовищным оно ни было, для Эрена сейчас имеет только одно значение - добраться до брата. После этого уже нет времени на раздумья, и именно поэтому выстрел получается таким точным. Гром-копье срывается с крепления, и сразу после этого следуют вспышка и грохот. Рука Бронированного разлетается под ударом, и Райнер отшатывается, потеряв равновесие. Джесс уже собирается перехватить следующую атаку, когда он поднимает голову, и их взгляды встречаются. И в этот короткий миг Джесс вдруг понимает: сейчас в ней ни ненависти, ни желания убить, ни желания простить - ничего, чем она терзалась в Либерио и ничего, что позволило бы наконец поставить точку. Есть только Райнер и она, а между ними - снова Сигансина и снова Эрен Йегер, которого снова следует защитить. Она смотрит Бронированному в глаза еще одно мгновение, а затем лишь крепче сжимает рукоять второго копья, потому что как бы ни хотелось ей сейчас остановиться, вспомнить, спросить, услышать, быть может, его голос и хотя бы один раз узнать, зачем все это произошло, война не дает ей этой возможности. Бронированный отводит взгляд первым, и в этом движении, почти незаметном, присутствует нечто такое человеческое, что на мгновение Джесс чувствует, - чувствует даже сильнее, чем когда видела не Бронированного, а самого Райнера накануне налета на Либерио, - как все, стоявшее между ними, дрогнуло и отступило, оставив место чему-то давнему, похороненному под слоями долга, крови и времени годы назад. Джесс уже собирается вновь двинуться вперед, потому что движение было для нее не просто способом существования, но и единственной формой мысли, когда где-то далеко, сначала так тихо, что можно было принять это за обман слуха, раздается глухой, тяжелый гул. Это не выстрел и не взрыв. Это нечто иное - как если бы сама земля под ней вдруг вспомнила, что она не камень и не опора, а живое, страдающее тело, и от этого воспоминания содрогнулась. Гул повторяется снова. Теперь он уже не приходит извне, как нечто постороннее, но поднимается снизу, из глубины, из самой основы мира, на которой они привыкли считать себя устойчивыми. Камень под ногами дрожит, словно вздыхает. Джесс оборачивается к стене, как к последней надежде или к последнему доказательству того, что мир все еще имеет границы. Она бы хотела сказать, что стена рушится. Но это слово было слишком бедным и человеческим для того, что происходит перед ее глазами. Падает не отдельный участок, не расширяется пролом, не камень вырывается из кладки. Сама идея стены как чего-то вечного, отделяющего здесь от там, неотвратимо и со страшной, даже торжественной неизбежностью распадается на глазах. Огромные каменные блоки, столетие державшие на себе страх и надежду людей, срываются вниз, как будто их больше не удерживает не только сила, но и смысл. Пыль поднимается к небу, густая, тяжелая, почти живая, и в этой пыли исчезали очертания домов, улиц, людей и всего того, что еще мгновение назад называлось городом. И тогда из этого облака, как из разорванной ткани мира, начинают один за другим проступать силуэты. Множество огромных тел, которое уже невозможно сосчитать человеческим разумом, привыкшим к числам и порядку, неспешно расходятся в разные стороны. Они просто движутся вперед, как движется нечто, что не знает сомнения, потому что сомнение всегда принадлежит живому, а здесь, кажется, уже не было места живому в привычном смысле этого слова. И в этом движении присутствует нечто страшно спокойное, величественное, как в самой смерти, когда ей больше не нужно доказывать свое право на существование. Джесс смотрит на них, и в ней, медленно умирает последняя мысль о том, что человек когда-либо действительно управлял тем, что называл своей историей. Все эти годы, как ей теперь кажется, они не жили, а лишь пытались удержать равновесие на краю чего-то гораздо большего, чем они сами. Они измеряли расстояния, считали ресурсы, спорили о тактике, выбирали командиров, предавали и снова заключали союзы, убивали титанов и убивали людей, и каждый раз, в глубине души, с детской упрямой надеждой, убеждали себя, что если все сделать правильно, если все рассчитать, если все выдержать, то мир однажды подчинится разуму. Но теперь стен нет, и вместе с ними исчезло то, на что они опирались, даже не замечая этого. И Джесс вдруг, совершенно не к месту, вспоминает девочку, стоящую перед дверью отцовского кабинета - ту самую, которая уже поняла к тому моменту, что ей придется жить с мыслью, что ни одна смерть не должна быть напрасной. И она спрашивает себя не как командир, не как солдат, а как обычный человек, почти с отчаянием тихого, внутреннего голоса. Что бы сказала та девочка сейчас? Что все это было ради этого? Ради того, чтобы стены однажды рухнули и за ними оказалось не освобождение, а лишь новая, еще более бескрайняя форма гибели? Ответа у Джесс нет, и впервые за долгие годы она не пытается его найти, потому что в глубине ее, куда она обычно не позволяла себе заглядывать, она понимает: есть вопросы, которые не требуют ответа, а требуют выдержки. И тогда мир меняется снова. Как будто нечто огромное, не имеющее формы и имени, проходит сквозь нее, не касаясь тела, но затрагивая саму основу сознания, и на мгновение становится невозможно понять, где заканчивается сама Джесс и начинается все остальное. И в этом странном, почти невыносимом расширении себя она слышит голос. Он звучит и внутри, и снаружи, как будто из ниоткуда, но отовсюду одновременно. Джесс слышит его не ушами и не разумом. Он возникает как возникает воспоминание, которое никогда не принадлежало ей, но почему-то всегда было рядом. Эрен Йегер. Джесс знает, что она не одна, что с ней вместе - каждый эльдиец, как будто весь мир, сжатый до предела, вдруг оказывается одной единой точкой сознания, в которой невозможно спрятаться ни от себя, ни от другого. Эрен говорит - о Гуле Земли, о том, что движение уже началось и не может быть остановлено, о том, что впереди - только одно направление. И Джесс слушает. И странным образом ее поражает не содержание этих слов, а их форма - нечто, что проникает внутрь не через разум, а через саму способность быть человеком. Это все еще приказ. Только теперь он исходит не от человека, стоящего выше, а из самой Координаты, из самой ткани их общего существования. Джесс чувствует не привычное облегчение подчинения, а нечто иное - тяжелое и невыносимое. Ответственность. Потому что если кто-то решает за всех, это еще не означает, что остальные перестают быть теми, кто они есть. Если мир объявлен войной, это не отменяет человеческого выбора внутри этой войны. Если стены рухнули, это не значит, что вместе с ними исчезло право решать. А затем все стихает. Джесс медленно поднимает голову. Перед ней все еще движутся Колоссальные титаны, и их движение уже не кажется ей просто угрозой - оно становится фактом мира, с которым нужно жить, даже если жить в нем теперь кажется невозможным. И в этой тишине, которая наступает внутри нее после всего услышанного, Джесс понимает: теперь настало время, когда выбор должен стать ее собственным. Гул Земли медленно и неотвратимо начинает уничтожать весь этот мир.