Часть 37

Триумф в Либерио заканчивается посадкой дирижабля у округа Трост. Сойдя с трапа на родную землю Парадиза, Джесс невольно останавливается, сама не понимая отчего, пока взгляд ее не находит носилки, которые молча проносят мимо. Сашу не накрыли. То ли в спешке до этого не дошли руки, то ли никому уже не пришло в голову искать лишний кусок брезента, и потому смерть лежит перед ними открыто, не скрывая своего безжалостного лица. Детей тогда, на капитанский мостик, завели избитыми и тяжело дышащими. Джесс, конечно, сразу узнала мальчишку, чьи веснушки она успела разглядеть еще там, над изуродованным телом Перевозчика. Он тоже ее узнал, поскольку глядел не отрываясь, с широко распахнутыми глазами. В девчонке, что была с ним, было что-то тревожно знакомое, но эти дикие карие глаза, полные такой ярости, какой Джесс не встречала даже у взрослых солдат, мешали ухватиться за ускользающее сходство. Замешательство длилось ровно до того момента, пока Зик Йегер, почти между делом, не упомянул их имена. При звуках, сложившихся в фамилию Браун, Джесс резко вскинула голову. Это произошло прежде, чем она успела подумать. Спина сама собой выпрямилась, пальцы непроизвольно впились в край скамьи, а взгляд метнулся сперва к Зику, затем - к девочке. Только теперь она увидела упрямый наклон головы, линию подбородка и взгляд, который, будь в нем хоть капля тепла, можно было бы назвать до боли знакомым. Воздух будто разом вышибло из груди.  Зик не пропустил ни одного ее движения. Он медленно усмехнулся одним уголком губ, словно подтверждая собственную догадку. Он перевел взгляд с застывшей Джесс на Габи, а затем обратно, и в его глазах вспыхнул живой, глумливый интерес. - О-о-о, вот оно что... - негромко протянул он, откидываясь назад. - Так ты та самая Джесс… - он не спрашивал, а утверждал, хотя произнес это почти с любопытством. Капитан Леви, стоявший у переборки, мгновенно перевел на Зика тяжелый взгляд, а рука его сама собой легла на рукоять клинка. Но того это, казалось, ничуть не смутило. - Знаешь, - вальяжно продолжал Зик, - Райнер - парень вообще-то крепкий. Но вот со сном у него последние четыре года совсем беда. Бывало, по нескольку раз за ночь вскакивал в холодном поту и орал одно и то же имя на всю казарму.  Он нарочно сделал небольшую паузу, наблюдая, как у Джесс едва заметно дрогнуло лицо. На одно короткое мгновение она перестала слышать все остальное. Она не верила ни одному слову, которое выходило изо рта Зика Йегера, - не могла позволить себе поверить, - но мысль, против собственной воли, уже успела вонзиться куда-то глубоко и остаться там. Перед глазами всплыло лицо Райнера Брауна, которое она видела этим утром. Значит, все это время… - Заткнись, бородач, - процедил капитан Леви, сделав шаг вперед, как бы закрывая Джесс от его взгляда. Зик усмехнулся еще шире.  - Да ладно тебе, Леви, я же просто утолил любопытство, - он невозмутимо пожал дымящимися культями и коротко кивнул в сторону бледной, тяжело дышащей девчонки: - Это его кузина. Теперь же Джесс смотрит на носилки и не сразу узнает под этим неподвижным, почти восковым лицом Сашу, которая еще несколько часов назад смеялась и кричала ей вслед, что она устроила славную порку. Лицо ее удивительно бледное, будто из него разом ушла вся кровь; у самого уголка губ темнеет тонкая запекшаяся струйка, а карие глаза, всегда казавшиеся ей живыми до невозможности - озорными, смешливыми, удивительно теплыми, - остаются открыты, но смотрят уже не на людей, а куда-то поверх них, в низкое серое небо, потеряв всякое выражение и всякий смысл. На одно невозможное мгновение Джесс почти убеждает себя, что Саша сейчас моргнет, недовольно сморщит нос, сядет на носилках и первым делом спросит, есть ли что-нибудь поесть. Эта нелепая мысль возникает так ясно, что сердце болезненно сжимается в ожидании привычной улыбки. Но ничего не происходит, и Джесс вдруг ловит себя на мысли, что подобные ожидания уже обманывали ее в душной гнилой лачуге четыре года назад. Носилки медленно проплывают мимо, и только тогда до Джесс наконец доходит с той страшной окончательностью, которая никогда не приходит сразу в первое мгновение после смерти, что лицо это уже никогда не изменится и что именно таким - неподвижным, с открытыми глазами, устремленными в равнодушное небо, - оно останется в ее памяти навсегда.  Она уже видела такой взгляд. И ей до сих пор кажется, что ничего страшнее быть не может. *** Следующие дни сливаются для Джесс в одну длинную, серую похоронную процессию, где одно горе бесшумно сменяется другим. Сначала хоронят пятерых солдат, чьи изувеченные тела с большой удачей и риском удалось поднять на дирижабль под шквальным огнем марлийской пехоты. На Парадизе, среди поколения искалеченных судеб, у могил далеко не всегда удается встретить родных - у иных над свежими холмами земли собираются только товарищи по оружию. Туда, где у надгробий стояли ошеломленные родители, Джесс подходит лично, выслушивает их сдавленные всхлипы или полное немого упрека молчание, произносит отточенные слова командирского соболезнования и сама себя за это ненавидит. Внутри все давным-давно выгорело. Каждый ком земли, с глухим стуком падавший на крышку очередного гроба, отзывается в ее голове гулом обтянутых атласом барабанов на этом же кладбище четыре года назад. Сашу Браус хоронят здесь же - на воинском кладбище Троста, среди среди строгих рядов белых мемориальных плит, под которыми покоятся сотни других солдат. Когда на свежий холм земли ложится последний букет, вокруг могилы остаются только те, для кого эта смерть никогда не станет строкой в рапорте: убитые горем родители, растерянные братья и сестры, Николо, стоящий чуть поодаль и будто не замечающий, как слезы одна за другой беззвучно стекают по его лицу, и они - немногие, кому еще довелось называться сто четвертым отрядом. Джесс стоит чуть позади Конни, сама не замечая, как ее ладонь ложится ему на плечо. Она не пытается утешить его - она вообще не знает, способен ли теперь хоть кто-нибудь кого-нибудь утешить, - но рука так и остается лежать там, чувствуя, как под плотной тканью мундира время от времени мелко вздрагивает его тело. Она молчит - ей слишком хорошо известна бесполезность любых слов в тот момент, когда в сырую землю только что закопали часть твоей собственной души. Не желая разрушать этот хрупкий, тяжелый миг прощания, Джесс привстает на носки, потянувшись к стоящему рядом Жану и едва слышно, одним лишь дыханием, шепчет ему на ухо: - Я догоню вас. Присоединюсь, когда будете уходить. Жан, слегка повернув в ее сторону голову, лишь едва заметно кивает. Джесс тихо снимает ладонь с плеча Конни, быстро пожимает запястье Жана и, сделав шаг назад, бесшумно отходит от группы. Ее сапоги практически не издают звука на влажной траве. Она огибает несколько рядов одинаковых белых плит, уходя глубже в старую часть кладбища, где покоятся Герои Сигансины. Она останавливается перед знакомым строгим надгробием и, опустившись на одно колено, осторожно кладет на холодную землю свежий букет полевых цветов, затем поднимается, закладывает руки за спину и просто замирает, уставившись на высеченное имя Эрвина Смита. Джесс просто стоит и смотрит, будто пытаясь пробить взглядом толщу земли, чтобы задать один-единственный вопрос, на который у нее никогда не будет ответа.  Сколько еще, дядя Эрвин?  Шаги за спиной слышатся не сразу - человек, подошедший к ней, умеет ходить совершенно бесшумно. Но Джесс все равно чувствует его присутствие еще до того, как он заговаривает.  - Ты как? - раздается позади негромкий голос капитана Леви. Ей хочется ответить какую-то банальность вроде того, что бывало и получше, но она осекается, потому что понимает, что получше не было уже очень давно, и тогда Джесс, неожиданно даже для себя самой, вдруг произносит: -  Я почти не помню его голос. Капитан молчит. - Я помню его лицо, - продолжает она ровным голосом, словно подавая очередной рапорт. - Помню его глаза, как он смотрел… Помню, как клал руку мне на голову… как называл меня малышкой Джесси. Она останавливается, судорожно сглатывая подступивший к горлу ком. В глазах нестерпимо, до жгучей боли щиплет, и Джесс сжимает челюсти.  - А сам звук… - Джесс качает головой, и в ее тоне прорезается острая беспомощная трещина. - Его нет. Голос… - она закрывает глаза, - я больше не могу его вспомнить. Он просто пропал. Она никогда в жизни не подумала бы откровенничать с капитаном Леви - скорее предпочла бы пару десятков штрафных кругов над полигоном. Но сейчас, стоя над могилой Эрвина, истощенная похоронами, запахом свежей земли и не идущим из головы уже несколько дней видом мертвой Саши, Джесс просто не может удержать это все внутри. Она хмурится, словно вот сейчас - еще немного, еще одно усилие, - сейчас заставит себя вспомнить. Она даже знает, каким должен быть тембр и помнит, как он произносил ее имя. Но сколько бы она ни тянулась за этим воспоминанием, всякий раз вместо голоса оставалась одна только тишина. И тогда она почти шепотом произносит: - Я бы отдала все, что у меня есть, - вырывается у нее против воли с дикой, отчаянной искренностью, и тогда голос наконец ломается. - Все до последнего гроша, лишь бы услышать это снова. Хотя бы еще разок. Леви молчит настолько долго, что Джесс, так и замерев с прикрытыми веками, уже успевает пожалеть о собственных словах. Ей кажется, что она сказала что-то совершенно недопустимое, почти детское, и теперь капитан либо отмахнется, либо, как обычно, бросит какую-нибудь колкость. Но вместо этого он неожиданно произносит совсем другое. - Он считал тебя своей дочерью.  Джесс резко распахивает глаза и оборачивается к нему с таким непониманием на лице, словно он заговорил на чужом языке. Капитан переводит взгляд с нее на надгробие. - Уж прости, Эрвин, - медленно произносит он. - Мы все тут - кучка конченных кретинов, неспособных словами через рот произнести, что чувствуем. Не знаю, на кой черт ты делал из этого секрет за семью печатями даже для самого себя, хотя у тебя все на лбу было написано. Всю жизнь строил из себя умника, а самое главное сказать так и не додумался. Капитан закатывает глаза и вновь поворачивает голову к Джесс. - Думаешь, почему та атака на Зика увенчалась успехом? - мрачно продолжает он. - Потому что он решил, что есть одна-единственная жизнь, за которую он готов отдать свою. Так и сказал. А потом попросил присмотреть за его дочкой, - капитан вдруг привычно ядовито сверкает глазами. - Насколько я знаю, других невыносимых девок вокруг него не крутилось. Кроме, разве что, Ханджи. Но она ему явно в дочки не годится. Джесс смотрит на Леви, не в силах вымолвить ни слова. Временами ей казалось, будто всю эту близость она попросту выдумала себе сама из жажды тепла; она испытывала к Эрвину слепую, бесконечную благодарность, граничащую с каким-то почти религиозным поклонением, но была убеждена, что оставалась для него лишь невольной обузой, доставшейся в наследство после гибели ее отца. Ей думалось, что он опекал ее из чувства долга, из верности данному обещанию, оттого, быть может, что так было правильно - и только из-за этого там, где могла, всегда старалась держать дистанцию, словно наступая самой себе на горло. И теперь ей вдруг открывается, сколько раз она сама отступала, сколько раз осекалась на полуслове, сколько раз, желая просто подойти и обнять его, просто сказать что-нибудь человеческое, убеждала себя, что не имеет на это права, - и от этого открытия становится ужасно больно, потому что изменить уже нельзя абсолютно ничего. Этот стремительный процесс самобичевания не укрывается от капитана Леви. - Вижу, ты опять начала, - раздраженно говорит он. Взгляд ее, только что туманный от нахлынувшего осознания, вновь становится непонимающим. - Что, успела уже добраться до той части, где виновата опять ты? - спрашивает капитан, без промаха нанося удар в самую суть той скрытой вины, которую она не успела еще даже облечь в слова. Да, именно так. - Не путай подарок с долгом, Джесс, - продолжает капитан Леви, словно отвечая на ее мысль, и голос его звучит не столько строго, сколько непреклонно. - Он подарил тебе жизнь не для того, чтобы ты до конца дней расплачивалась за нее. А для того, чтобы ты ее прожила. Джесс резко отворачивается. Из груди ее вырывается тяжелый выдох - отчаянное усилие, которым она пытается сдержать подступающие слезы. Но плотина рушится: она бессильно закрывает лицо ладонью, точно собираясь поймать соскальзывающие с ресниц капли и не позволить им упасть на землю. Странное чувство, почти незнакомое или очень хорошо забытое, медленно поднимается из самой глубины души. Мучительное, запоздалое счастье оттого, что где-то, когда-то, при его жизни, она все-таки была любима именно так, как ей всегда, по-детски, тайно мечталось быть любимой. И счастье это было теперь невыносимым от того, сколько раз за эти годы она сама отнимала его у себя, упорно называя долгом то, что было любовью. - Я так скучаю по нему, - вырывается у нее глухим прерывающимся шепотом, после которого она делает судорожный вдох, потому что воздуха не хватает. - Господи, как же я скучаю… Капитан Леви смотрит на ее дрожащие плечи и с каким-то почти незаметным для него самого удивлением чувствует, что впервые за долгие годы не испытывает ни малейшего желания оборвать этот плач. Прежде ему думалось, что стоит только позволить ей остаться в этом - и она уже никогда не поднимется. Тогда приходилось бесить ее, унижать, заставлять, как ему казалось, ненавидеть его самого, лишь бы эта ненависть оказалась сильнее отчаяния. Теперь же он видел не девчонку, которую нужно было тащить за шиворот прочь от могилы, а человека, который четыре года шел вперед, не позволяя себе остановиться ни на минуту и потому мало-помалу разучился горевать вовсе. И ему показалось - может, впервые после смерти Эрвина, - что теперь ей не нужно запрещать плакать. Напротив, если она не выплачет этих слез сейчас, то уже не выплачет их никогда. - Я иногда забываюсь, - вдруг произносит он, а затем делает длинную паузу, как бы не решаясь высказать мысль до конца. - Когда начинаешь со мной спорить его же словами. Или гримасы бровями строишь. На секунду кажется, что это он стоит рядом. Раздражает. Ладонь, которой Джесс закрывает лицо, вдруг бессильно дрогнула. Она не поднимает головы, только крепче зажмуривается, стискивая зубы, чтобы не дать прорваться всхлипу, словно эти несколько негромких слов причинили ей боль куда сильнее, чем все, что было сказано прежде. Эрвин Смит, выходит, не исчез из этого мира совсем, как ей казалось еще в день его похорон. Однажды она сама, незаметно для себя, начала хранить его в каждом движении, в привычке хмуриться, в интонации, в словах, которые раньше принадлежали ему одному. И где-то между бесконечными приказами, вылазками, бессонными ночами и годами, прожитыми без него, Джесс понемногу стала тем человеком, которого так отчаянно боялась забыть. Жан Кирштейн, отправив Конни вперед, к выходу, замирает еще в десятке метров, остановившись у старого тиса. Оттуда ему прекрасно видны и одинокая фигура Леви, и согнувшаяся, судорожно вздрагивающая спина Джесс. Он слишком хорошо знает, сколько сил ей стоило удерживать этот стальной панцирь все четыре года. Знает и то, как сильно она возненавидит себя, если кто-то из штабных увидит ее такой теперь. - Джесс! - зовет он достаточно громко, чтобы дать ей эти драгоценные пару секунд. - Мы уходим! Срабатывает мгновенно. Джесс выпрямляется будто от удара током. Дыхание ее перехватывает, ладонь сжимается, сгоняя остатки слез с лица, и плечи выпрямляются с той привычной вышколенной скоростью, с какой она оголяла по тревоге клинки. В считанные мгновения маска сдержанности и выдержки натягивается обратно, хоть глаза все еще жжет. Жан видел такое не один раз. Чем ближе был вылет на континент, тем чаще он просыпался от того, что она, сорвавшись из очередного кошмара, резко садилась на кровати с бешено колотящимся сердцем. Даже тогда, в темноте спальни, в полной безопасности, она не позволяла себе расслабиться и уронить хотя бы слезинку. Джесс замирала, сжавшись в тугой комок, и приходила в себя лишь тогда, когда он окликал ее по имени. Словно даже там, наедине с ним, она не могла сбросить до конца свою броню. Словно даже в собственной постели он все еще оставался для нее кем-то чужим, перед кем нельзя показывать слабость. Он мог аккуратно коснуться пальцами ее спины, плеча или волос, но тогда она, поведя корпусом, незаметно, как ей казалось, снимала с себя его руку и отстранялась. - Прости, что разбудила тебя, Жан, - говорила Джесс, неслышно откидываясь на подушки и отворачиваясь. - Все в порядке. Ложись спать. Сейчас Джесс поднимает голову и оглядывается на капитана Леви. - Мне пора, - произносит он сухо. - Конвоируем бородача к Лесу. Увидимся… Джесс. Та кивает уже совсем по-уставному, еще не до конца доверяя собственному голосу: - Вы уверены, что мне не стоит к вам присоединиться? - спрашивает она. Капитан Леви хмыкает. - Ты в последнее время постоянно любишь напоминать, что ты командир отряда, Доусон, - отвечает он. - Вот и командуй. А для этого тебе нужно остаться в штабе. Джесс прикрывает глаза, как бы соглашаясь.  - Счастливо, капитан, - говорит она тихо. Он чуть прищуривается и вдруг, делая шаг мимо нее, быстро кладет ладонь ей на плечо.  - Присматривай получше за своими олухами, - капитан чуть заметно сжимает пальцы и тут же шагает с кладбища прочь. *** В следующие несколько недель Джесс приходится смотреть, как Парадиз, ее родной дом, рассыпается, замыкаясь в себе, боясь предательства с каждого угла, пока Эрен Йегер коротает дни в глубоком подземелье. Возвращение из Марли вовсе не приносит мира, лишь повсеместную паранойю. Сначала штаб накрывает волна подозрений к марлийским добровольцам. Елену и ее людей, еще недавно казавшихся спасительными союзниками с технологиями, без лишнего шума берут под стражу и лишают оружия.  Теперь же Джесс стоит посреди пустой зала штаба вместе с товарищами по 104-му, заложив руки за спину и не сводя глаз с наглой физиономии Флока Форстера. Рядом молчаливо хмурится Жан, Конни смотрит в пол опустошенным взглядом, Армин нервно сжимает кулаки, и лишь Микаса, не изменяя себе, хранит хладнокровие. Перед ними, в центре кабинета, подобравшись, сидят новобранцы. Голос Ханджи - сухой, усталый, лишенный некогда привычной азартной звонкости, - озвучивает вердикт. Разглашение военной тайны. Слив информации прессе о заключении Эрена Йегера. Заключение под стражу до объявления приговора. Джесс смотрит на Флока, и внутри у нее закручивается тошнотворный узел. Сейчас ей открывается то, чего она, ослепленная местью, не заметила в Либерио. Он будто сломался и собрался заново, но уже из какого-то бракованного, отравленного материала. В нем не осталось ни страха, ни сомнений - только слепая, злая гордыня того, кому случайно подарили жизнь, и теперь он возомнил себя вершителем чужих судеб. Она наблюдает, как Флок с вызовом держит подбородок перед командующей Ханджи, пока та говорит о дисциплине и предательстве. В его глазах разгорается торжество. Его не пугает арест. Он знает то, чего Ханджи пока упорно старается не замечать: искра уже брошена в сухую траву. На улицах Троста толпа ждет свободы, а Флок дает им простое и понятное решение - идола в лице Эрена Йегера. - Командир Джесс, - сухо произносит Ханджи, заканчивая речь и поворачиваясь к ней. - Форстера в одиночную камеру нижнего яруса. - Так точно, командующая Ханджи, - чеканит Джесс. Она делает шаг из строя, вставая Флоку за спину и заставляя его идти. Он лишь медленно поворачивает голову, встретившись с ней взглядом, и на его губах расползается ухмылка. Там, где ее кулак нашел его лицо, неприятно желтеет  синяк. Они движутся по темным, сырым коридорам штабной тюрьмы, и Флок, не выдерживая тишины, заговаривает первым. - Ты ведь понимаешь, что Ханджи просто прячет голову в песок, Джесс? - тихо произносит он, даже не оборачиваясь к ней. - Заткнись и иди молча, Флок, - сухо отзывается Джесс. - Нет, ты послушай! - продолжает он. - Старики ведут Разведкорпус в тупик, пока наш настоящий спаситель сидит под замком! - Эрен - солдатик, устроивший самовольную бойню и втянувший нас в войну без плана, - холодно отрезает Джесс, подталкивая его вперед. - Двигайся. - Эрен - единственный, у кого хватило смелости сделать то, на что у нашей верхушки кишка тонка! - Флок наконец оборачивается, впиваясь в нее взглядом. - Неужели ты не видишь? Парадизу нужен дьявол. Кто-то, кто спалит весь этот проклятый мир за пределами стен, пока они не пришли и не уничтожили нас!  - он замолкает, а затем произносит отчетливо: - Твой дядя это понимал. Джесс сбивается с шага. При упоминании Эрвина воздух в коридоре будто сразу тяжелеет. Флок, почувствовав это замешательство, видимо, решает, что попал туда, куда и рассчитывал.  - Мы же уже обсудили это, Флок, - цедит она звенящим шепотом. - Не смей приплетать сюда Эрвина.  - А почему нет, Джесс?! - восклицает он, поморщивший, однако, той стороной лица, по которой пришелся ее удар. - Эрвин Смит не боялся вести нас в самый ад! Он отправлял сотни новобранцев на смерть, потому что знал: ради победы нужно отбросить человечность! Ты же его плоть и кровь! Ты одна из лучших среди нас. Ты сильная, ты умная. Солдаты слушают тебя. Если бы ты встала плечом к плечу с Эреном, если бы ты заговорила от имени Эрвина - за нами пошел бы весь Парадиз! Он смотрит на нее с искренней надеждой, будто готовый признать в ней своего вождя, если только она скажет «да». Джесс смотрит на него в ответ - долго, молча, окидывая взглядом его пылающее лицо.  - Сильная и умная, говоришь? - глаза ее сужаются, и она снова подталкивает его вперед. - Солдаты слушают? А разве не ты пару недель назад свел все это до звания капитанской шлюхи, Флок? Он вдруг не находится, что ответить, а лишь моргает, словно не понимает даже, зачем она вообще это вспомнила. - Ну… тогда обстоятельства были другие, - говорит он таким тоном, будто это действительно целиком оправдывало его высказывание. - Брось, Джесс. Вот уж не подумал бы, что ты из злопамятных. Она недобро улыбается, распахивая дверь камеры и заводя Флока внутрь. Туша Бронированного посреди концлагеря с тобой бы поспорила. - Ты себе даже представить не можешь, - усмехается Джесс. Флок, развернувшись, простодушно пожимает плечами. - Если тебе станет от этого легче - на самом деле, я так не считаю, - бросает он, заглядывая ей в глаза. - Я же не идиот. Я видел, на что ты способна. В тот раз просто… к слову пришлось. На какое-то почти смешное мгновение Джесс даже перестает понимать, что именно он сейчас сказал, и тогда она осознает, что между ними нет и никогда не было ничего общего. Все то, чем она жила еще лет с пяти, - бесконечные ограничения для самой себя и способность проглатывать любую боль прежде, чем она успеет превратиться в звук, - для него было не более чем пустой условностью, действующей ровно до той минуты, пока человеку удобно ей подчиняться. И именно это, а вовсе не оскорбление, - на него, как водится, ей было плевать, - показалось ей самым страшным. Потому что дисциплина, если она исчезает в ту самую секунду, когда солдата переполняет злость, страх или ненависть, перестает быть дисциплиной и становится обыкновенной прихотью, а прихотью нельзя выиграть даже кабацкую драку. - Удобно ты устроился, - холодно произносит Джесс, со скрипом затворяя дверь. - Пока будешь тут торчать, попытайся вспомнить, что такое субординация и дисциплина. Флок обхватывает руками прутья и смотрит на нее сверху вниз. - История рассудит, кто из нас был прав, - мрачно шепчет он. - Возможно, - отвечает она, затворяя тяжелую решетку и поворачивая ключ в замке. - Но вот уж сомневаюсь, что мы с тобой до этого доживем. Отдыхай. Она делает шаг назад от решетки, но облегчения не чувствует - наоборот, грудную клетку сдавливает так, будто на шею повесили пудовый каменный жернов. Что-то здесь не так. Она знает Флока Форстера и с уверенностью бы сказала, что он никогда не был человеком, который смиренно пойдет на плаху или в тюрьму, а теперь, как она могла понять из состоявшегося диалога, ко всему этому добавляются слишком громкий фанатизм и въедливые амбиции. И в этой его покладистости проглядывается слишком спокойная уверенность. Джесс медленно идет по темному коридору обратно к выходу, чувствуя, как липкая тревога забирается под форму. У самого выхода из подземного яруса, у массива дубовой двери, она видит надзирателя - молодого парня из новобранцев Полицейского корпуса, с аккуратно выглаженным воротником и слишком строгой выправкой. При виде Джесс он выпрямляется в струнку, приложив кулак к сердцу. - Все в порядке, командир? - спрашивает он со всей примерностью идеального солдата. Джесс задерживает на нем взгляд буквально на пару секунд - обычный исполнительный парень, каких теперь сыщется в армии сотни. - В порядке, - сухо отзывается Джесс и коротко кивает. - Как тебя зовут? - Пьер Дориан, мэм, - рапортует он. Имя его почему-то кажется ей нелепым, но, едва эта ей об этом подумалось, как мысль тут же исчезает, снова вытесненная тяжелым ощущением неправильности, которое не отпускает ее с той самой минуты, как за Флоком закрылась решетка. - Пьер Дориан, - тихо повторяет она. - Никого не впускать и не выпускать без личного приказа командующей Ханджи. - Так точно, командир! Джесс толкает тяжелую дверь и выходит на свежий воздух, но даже холодный осенний ветер не приносит облегчения. Он лишь на мгновение касается разгоряченного лица и тут же исчезает, словно не в силах пробиться сквозь ту тяжесть, что медленно и незаметно нависает теперь над островом. Она еще не знает, откуда придет удар, но уже совершенно ясно чувствует, что он неизбежен.