Часть 40

Грохот не прекращается. Сначала Джесс еще пытается различать отдельные звуки: рев титанов, разрывы гром-копий, треск рушащихся зданий, выстрелы с внешней стены, крики солдат, которые передают друг другу приказы, часто уже никому не нужные, потому что через несколько секунд положение на улице меняется и прежний приказ становится бесполезен. Но очень скоро все эти звуки сливаются для нее в один непрерывный, тяжелый гул. Джесс видит Конни, который тащит мальчишку без сознания, Фалько, прочь от боя, поддерживая того под плечи. На лице Конни ясно считывается выражение человека, который наконец получил возможность исправить хотя бы одну вещь из всего того, что за последние часы окончательно превратилось в безумие. Он что-то кричит Джесс, Жану, Армину, Микасе, захлебываясь, объясняя, что Фалько теперь может наконец вернуть человеческий облик его матери. Джесс слышит только обрывки его фраз. Она хорошо помнит того титана в Рагако - но помнит лишь потому, что он, кажется, и стал началом конца для того, кого она упорно не желала называть по имени. В последнее время ей приходилось делать это все чаще и чаще, но сейчас мысль о нем обжигает словно раскаленное железо. Джесс могла бы остановить Конни. Должна была остановить. Могла бы напомнить, что Фалько - Кандидат в воины, что он ценен тем, что дорог, Перевозчику, Габи и тому, кого она не хотела называть по имени, что приказ есть приказ и что в такой момент нельзя позволять личным чувствам вмешиваться в военную необходимость. Но почему-то она не говорит ничего из этого, лишь смотрит на Конни, на мальчика, которого тот прижимает к себе, и думает, что если после всего пережитого он наконец хочет спасти свою мать, то, пожалуй, хотя бы это ему можно позволить. И потому она не возражает. Конни несколько секунд смотрит на нее так, словно не верит собственным ушам, а затем кивает со слезами на глазах. Газ шипит, и он исчезает за ближайшим домом. Сигансина тем временем вновь больше не является городом. Титаны идут через улицы, проламывают стены домов, давят под ногами людей и лошадей; они, кажется, сожрали уже всех марлийских солдат, до которых не успели добраться клинки и гром-копья; где-то вдалеке вспыхивают новые взрывы, а над крышами то и дело мелькают знакомые фигуры Разведкорпуса.  Но не было командующей Ханджи и не было капитана Леви. И в какой-то момент Джесс с удивлением обнаруживает, что никто больше не спрашивает ее, что делать - все просто смотрят на нее. В их глазах она видит растерянность, панику и немой поиск того, кто возьмет на себя груз их жизней. И тогда она решает - говорит спокойно, буднично, и сама слышит в собственном голосе знакомую интонацию, ту, которой когда-то говорили командующий Эрвин и  капитан Леви. Она раздает приказы, распределяет людей, выбирает направление атаки, и в течение нескольких минут происходящее снова становится тем, чем всегда становилось для нее поле боя: пространством, в котором были только расстояния, скорости, позиции и возможности. Это становится почти облегчением. Здесь, по крайней мере, все имеет ясный и жестокий смысл. И стоя на крыше штаба, глядя вниз, в кишащую толпу титанов, бессмысленно задирающих к ним свои уродливые руки, Джесс вдруг понимает, что устала. Тело еще работает, руки не дрожат, дыхание ровное, а глаза по-прежнему безошибочно находят цели. Но она устала от всего этого: от титанов и от Марли, от Райнера и от того, что его нет рядом уже четыре года, от того, что нет рядом уже четыре года и Эрвина, от йегеристов, от Зика и от Эрена. От приказов, которые нужно выполнять, и приказов, которые нужно уже наконец перестать выполнять. От людей, которые с гордостью декларировали, что знают, как спасти человечество, а потом оставляли после себя только горы изуродованных трупов. От необходимости каждый раз выбирать, чья смерть будет оправданной. От того, что мертвые всегда требовали от живых какого-то объяснения. И особенно - от этой бесконечной и бессмысленной необходимости все время продолжать. Потому что каждый раз, когда ей кажется, что они наконец дошли до конца, впереди возникает новая стена, новый враг, новый приказ, новая причина снова не снимать снаряжение и продолжать убивать. А теперь даже титаны перестают быть чем-то особенным, они снова просто идут один за другим - и их снова десятки и сотни. Но теперь среди них есть лица, теперь они идут на нее, не узнавая, и Джесс ловит себя на мысли, что больше не хочет знать, почему: почему не узнают; почему они с таким удовольствием лакали вино; почему Эрен, овладевший способностью Изначального титана, не вернул им человеческую жизнь или, по крайней мере, не велел им не трогать своих же; почему у них вообще есть эта гребаная способность превращаться в уродливых, ужасных тварей.  Ей просто нужно закончить все, и как можно быстрее. - Вперед! - командует она отряду, собравшемуся по обе стороны от нее, образовав кольцо на крыше штаба. Солдаты срываются вниз, Джесс идет первой. Первых двух титанов она убивает гром-копьями в слепящей вспышке пламени. На третьем же, почти не думая, выхватывает клинки. Сверхтвердая сталь со свистом входит в плоть. Джесс разворачивается в воздухе, чувствует знакомое сопротивление мышц, слышит влажный хруст затылка и видит, как огромная туша заваливается на соседний дом. И вдруг ей становится легче. По-настоящему легче - потому что тело, казалось, снова вспомнило то, что замученный ум уже давно забыл. Шум ветра в ушах, приятную тяжесть ремней портупеи, чувство баланса, которое возникает само собой и, наконец, сужение мира до одной лишь точки. Джесс движется, режет, разворачивается, уходит от сгребающих воздух пальцев, возвращается по дуге. Клинки вспыхивают и гаснут в густом обжигающем пару. Она больше не пытается сберечь газ, не ждет удобного момента, не выбирает цели с прежней холодной тщательностью. Ей хочется только одного - двигаться до тех пор, пока внутри не станет так же пусто, как снаружи. Титан впереди. Удар, за ним еще один. Кровь, пар, свой собственный животный рык, вырвавшийся из сорванного горла, чей-то испуганный крик за спиной. Снова удар. Она уже не чувствует ни ненависти, ни страха, ни даже особой жалости к бывшим товарищам. Только ярость - глухую, слепую, дикую, потому что слишком уж долго приходилось быть сильной, потому что, если не будет ярости, то потекут слезы, которые она уже не сможет остановить. И потому тна продолжает резать и резать.  И, убивая одного титана за другим, Джесс думает, что, может быть, именно поэтому ей всегда было так легко воевать. Не нужно было отвечать на вопросы - достаточно было знать, кого убить следующим. Перед ней поднимается очередной титан с искаженным, но до боли знакомым лицом. Джесс бросается ему навстречу и снова заносит клинок. Клинок со свистом рассекает горячую плоть, пар обжигает лицо, но Джесс даже не зажмуривается. Она уже разворачивается в воздухе, занося правую руку для следующего рывка, пальцы судорожно сжимают спусковой крючок, но вместо привычного мощного толчка из баллонов вырывается лишь жалобное, сухое шипение. Газ кончился. Воздушный поток мгновенно перестает удерживать тело. Джесс на полной скорости начинает заваливаться вниз - прямо в разверстую, окровавленную пасть тринадцатиметрового титана, чьи уродливые глаза расширяются в предвкушении. Она смотрит в эту тупую темноту абсолютно равнодушно. Внутри вспыхивает только глухое и усталое облегчение. Ну вот и все. За этот краткий миг, однако, внутри успевает пронестись мысль, что Джесс, пожалуй, и не хочется жить - ей просто не было ради чего продолжать свое бессмысленное существование. Но больше этого бессмысленного существования она ненавидит лишь слабохарактерность, а потому последние четыре года упрямого отбывания дня за днем приносили ей даже какое-то внутреннее удовлетворение.  Да и сейчас так просто и глупо она погибнуть не могла. Джесс щелкает рукояткой управления, и трос змеей выстреливает куда-то вверх, однако, не найдя опоры, лишь безвольно вытягивается под встречным воздушным потоком. Мелькает вспышка. Затылок титана взрывается кровавым веером - тонкая, темная тень Микасы возникает над головой гиганта, мгновенно срезая мясо до самой кости. А в следующую долю секунды в Джесс сбоку на полной скорости врезается чье-то тело. Крепкая рука намертво обхватывает ее за талию, выдергивая из пасти падающего монстра. Они вместе с грохотом и треском катятся по наклонной черепичной крыше, выбивая искры сапогами и сшибая кирпичное крошево, пока не упираются в печной козырек. Джесс тяжело, хрипло дышит, мгновенно пытаясь подняться и упрямо нащупать рычаги УПМ, но чьи-то пальцы больно и въедливо впиваются в ее запястья, прижимая руки к черепице. - Джесс! Стой! Очнись, мать твою! Перед глазами - взмыленное, вымазанное в чужой крови лицо Жана. Его глаза смотрят на нее дико, перепуганно, а хватка держит настолько сильная, что кости трещат. - Выпусти, - выдавливает она сорванным, чужим голосом, пытаясь дернуться. - Там еще... Жан, отпусти! Мне нужно... - Никого там больше нет! - перебивает ее Жан, почти крича ей прямо в лицо. - Всё! Мы перебили их! Слышишь меня?! Всех! Джесс замирает. Грохот в ушах начинает медленно, неохотно отступать, уступая место высокому, зудящему звону. Пелена на глазах спадает. Она поворачивает голову. Внизу, на разбитой мостовой, действительно лежат лишь дымящиеся, быстро испускающие густой пар туши титанов. Улица пуста. На соседей крыше замерли выжившие солдаты, тяжело дыша и опустив выщербленные клинки. Микаса приземляется рядом мягко и бесшумно. Ее темные глаза тревожно вглядываются в бледное лицо Джесс. - Ты стравила весь газ, - тихо говорит Микаса, указывая на пустые баллоны на бедрах Джесс. - Ты чуть не погибла. - Я контролировала позицию, - машинально, по привычке выталкивает из себя та, но голос ее ломается на полуслове, превращаясь в сухой кашель. Жан медленно ослабляет хватку, но рук с ее запястий не снимает. Он смотрит на нее не с упреком, а с глубокой, взрослой и понятной болью человека, который сам висит на самом краю этой пропасти. - Кого ты пыталась там убить, Джесс? - тихо, почти шепотом спрашивает он, наклоняясь ближе. - Зика? Эрена? Райнера? Или себя? Джесс ничего не отвечает. Вдруг оказавшись в этой невыносимой, оглушительной тишине без движения, без шипения газа и свиста клинков, она чувствует, как внутри нее рушится последняя плотина. Ярость, спасавшая ее последние десять минут, испаряется без следа, оставляя лишь физическую боль в перегруженных мышцах и страшную звенящую пустоту. Она, потеряв опору, просто валится вперед. Повинуясь глухому машинальному инстинкту - остатку того года, когда именно Жан был ее единственной защитой от ночных кошмаров, - она сгибается и утыкается лбом в его твердое плечо. Он не отстраняется и не задает вопросов, лишь тяжелым движением сводит руки у нее за спиной, притягивая ближе, и упирается подбородком в ее макушку, позволяя ей просто не падать дальше.  Микаса бесшумно отходит на несколько шагов к краю крыши, отворачиваясь и оставляя им это узкое личное пространство посреди войны. Джесс зажмуривается, чувствуя, как от его рубашки исходит знакомое тепло, и бессильно закрывает глаза, шумно выдыхая через рот. Движение окончено, и тишина наконец забирает ее себе. Это длится всего несколько секунд - ровно столько, сколько требуется выжженному разуму, чтобы перевести дыхание. Но на большее у них нет права. Джесс первой медленно, с усилием отстраняется. Жан не удерживает ее, мгновенно разомкнув пальцы, но его рука еще мгновение задерживается на ее плече, просто чтобы убедиться, что она стоит твердо и ноги ее не подкосятся. Микаса отворачивается от парапета и подступает к ним, коротко кивая. Где-то внизу Армин уже переговаривается с выжившими разведчиками, а колоссальные титаны стен продолжают свой отмеряющий вечность марш, уходя все дальше на континент. Джесс выпрямляется во весь рост, глубоко вдыхает гарь и копоть разрушенного города и перехватывает рукояти с клинками. *** Пожары внизу постепенно стихают, оставляя после себя лишь сизые зловонные столбы дыма. Улицы Сигансины, еще час назад кипевшие от криков, взрывов и грохота рушащихся зданий, погружаются в тяжелое, гнетущее оцепенение. Марлийский десант уничтожен, пар от последних туш титанов выгорает под палящим небом, и лишь руины напоминают о том, что здесь только что решалась судьба мира. Джесс и Жан сидят на краю обгоревшего и разрушенного балкона второго этажа штаба, уставившись пустыми взглядами в дымящуюся пробоину на месте городских ворот. Между ними нет нужды в словах - тишина, установившаяся после хаоса, слишком ценна и слишком хрупка, чтобы разбивать ее пустой болтовней. Однако тяжелый шаг нескольких пар сапог на лестнице заставляет их обоих одновременно повернуться. В проеме двери появляются йегеристы. Они идут кучно, с зажатыми в руках винтовками, словно чувствуя себя полновластными хозяевами положения. В центре группы, слегка прихрамывая и опираясь на плечо сослуживца, шагает Флок. Его голова небрежно перетянута грязным, пропитанным сукровицей бинтом. Заметив Джесс и Жана, он останавливается. На его бледном лице медленно расплывается самодовольная ухмылка. Он оглядывает Джесс с ног до головы - ее перепачканную копотью рубаху, пустые ножны, въевшуюся в кожу грязь - и извлекает из себя сиплый, удовлетворенный смешок. - Привет, Джесси, Жан, рад видеть.  Джесс ничего не отвечает - сил нет даже реагировать на это имя. - Значит, пока я подыхал под завалами, ты руководила операцией по зачистке титанов? - с надменной иронией продолжает Флок, слегка закидывая голову назад. Джесс даже не выпрямляет спину, не вздрагивает и не удостаивает его прямым взглядом - все это слишком очевидно, слишком ничтожно по сравнению с той пустотой, что выжгла ее изнутри за последние часы. Она лишь без особой радости, бросает через плечо: - Так ты все-таки не умер? Флок на секунду застывает, его ухмылка слегка дергается, но он тут же восстанавливает самообладание, лишь сильнее сжимая пальцы на пистолете. Воздух в полуразрушенном коридоре снова становится плотным от висящего напряжении - на смену внешней войне окончательно приходит война внутренняя. - Рановато мне к праотцам, - снова улыбается он. - Тем более, что теперь мы можем наблюдать возрождение Эльдийской Империи. Флок освобождается от поддержки и отходит в угол, к молча сидящей все это время Елене. Дуло его пистолета утыкается в ее светлую макушку. - Верно я говорю, Елена? - спрашивает он. - Собери всех добровольцев. Вы арестованы. *** Пока Флок собирает вокруг себя уцелевших солдат, пока его голос разносится по разрушенной Сигансине и, захлебываясь собственной уверенностью, объявляет о новом порядке, о новой армии и о новой Эльдии, Джесс, скинув УПМ и надев поверх все той же перепачканной рубашки оливковый китель Разведкорпуса, позволяет себе уйти туда, где от нее никто ничего не требует. Она спускается с полуразрушенного штаба и долго идет по улице, сама не вполне понимая, куда именно направляется. Город вокруг нее еще дышит войной: догорают дома, над крышами лениво тянется дым, на перекрестках лежат разбитые повозки и тела. Мемориал находится на окраине старого квартала, там, где когда-то начиналась дорога к воротам. Его соорудили уже после возвращения Стены Мария: длинная плита из серого камня, на которой имена были выбиты рядами, одно за другим, без различия между офицером и рядовым, между тем, кто погиб, сделав шаг вперед, и тем, кто просто оказался в неправильном месте в неправильную секунду. Она останавливается перед стеной и долго смотрит на камень, не пытаясь найти ничего конкретного, а затем ее взгляд сам выхватывает имя. Лиам Доусон. Имя отца увековечено здесь, среди имен тех, кто погиб в первый день падения Сигансины. Всю ее жизнь у него не было могилы, но теперь было хотя бы это. Чуть дальше начинается список погибших при возвращении Стены Мария. Эрвин Смит. Она не сразу приближается к нему. Странно видеть это имя здесь, на холодном камне, среди сотен других, потому что за шестнадцать лет жизни, в которых присутствовал Эрвин, Джесс привыкла воспринимать его не как человека, который когда-нибудь должен был умереть, а как какую-то постоянную величину, относительно которой можно было измерять все остальное. Он мог исчезнуть из комнаты, уехать на разведку, отдать приказ и уйти, но сам факт его существования казался таким же несомненным, как существование стен, ворот, штаба, формы на собственном теле. А потом он умер, а мир не рухнул. В этом, пожалуй, и заключалось самое страшное. Он умер, а она продолжила есть, спать, получать приказы, командовать людьми, любить, ненавидеть, ошибаться, снова вставать утром и надевать мундир. Она прожила после него четыре года, то и дело приходя на могилу, чтобы что-то рассказать, но могила была в Тросте, а Джесс - в Сигансине, и теперь она пришла к этой мраморной плите, чтобы спросить, что ей делать дальше. Сначала, глядя на дымящиеся руины по дороге к мемориалу, Джесс чувствовала почти радостное, освобождающее ощущение. Все кончено. Война сыграна, долг отдан, и теперь можно позволить себе просто устать. Эта мысль казалась такой простой, такой естественной и заманчивой, что Джесс на мгновение усомнилась: а не была ли вся ее прежняя непримиримость лишь гордыней? Не проще ли, не правильнее ли покориться этому стихийному потоку истории, который Эрен пустил по миру, и признать, что один человек не может и не должен противостоять воле целого народа? Но едва эта мысль о смирении успела оформиться, как в душе ее поднялось снова то самое резкое отвращение к самой себе. Ей вдруг стало страшно: а что, если она сама, со своим упрямым желанием сделать правильно, лишь слепо цепляется за призраки прошлого? Зачем защищать мир за океаном, который жаждет ее смерти? Не будет ли гибель этого внешнего мира справедливой расплатой за столетия ненависти? Но теперь она смотрит на имя Эрвина, и внутренняя смута постепенно затихает, уступая место совершенно особому чувству. Она вспоминает его лицо в ту последнюю ночь - лицо человека, который знал, что его мечта о правде стоит дороже его собственной жизни, а потом вдруг решил, что дороже его собственной жизни - лишь ее жизнь, жизнь малышки Джесси.  И в этот миг логическая цепь ее рассуждений замыкается. Когда Эрвин говорил «человечество», что он имел в виду? Весь известный ему мир или ее одну? Он умер за то, чтобы вывести из заблуждения и клетки весь мир или лишь Джесс? И если теперь, когда границы мира раздвинулись за океан, они согласятся сожрать этот мир ради собственного комфорта, то они не просто спасут остров - они превратят сам Парадиз в ту самую глухую, кровавую клетку, из которой Эрвин пытался вырвать их или ее. Смерть одного не важнее смерти большинства. Джесс чувствует, как сомнения, только что разрывавшие ее душу, окончательно оседают, подобно пыли после взрыва. Ей не нужно было знать наверняка, о чем думал бы Эрвин сейчас, будь он жив. Ей было достаточно того, что его молчаливый образ не позволял ей пасть до уровня животного самосохранения. Джесс медленно проводит пальцами по камню рядом с именем Эрвина, но самого имени не касается. - Вы бы этого не допустили… - тихо произносит она. - Пап… Дядя Эрвин… Джесс подается вперед и, закрыв глаза, прислоняется лбом к шероховатой, ледяной поверхности камня. Холод его мгновенно охлаждает ее горящий лоб. В этом жестком физическом контакте с отцом и Эрвином не остается места никакой войне, никаким политикам и йегеристам. Вдруг исчезает взрослый суровый командир Джесс Доусон, и остается лишь двадцатилетняя девчонка, которой до судорог в горле не хватает родных рук. Перед ней снова возникает тот день в Тросте, в родном доме, когда ей было восемь лет и она стояла у порога отцовского кабинета, еще не понимая, почему отец и дядя говорят так вспыльчиво. Она тогда впервые услышала о смертях за стенами. И почти сразу после этого - слово «долг». С тех пор эти два понятия для нее существовали рядом. Смерть должна была что-то значить. Иначе зачем было умирать? - Вы ведь не для этого умирали, правда? - едва слышно шепчет она в сам камень, и ее тихое дыхание мгновенно испаряется на гранитной поверхности.  Джесс не знает наверняка, как поступил бы Эрвин, окажись он на ее месте. Может быть, он посчитал бы Гул Земли единственным логичным выходом. Может быть, ужаснулся бы. Этого она уже никогда не узнает - мертвые молчат. Но Джесс выбирает верить в то, что его идеалы не ограничивались границами острова. Смысл ее существования последние четыре года заключался лишь в одном: нести на себе этот долг, быть солдатом Эрвина Смита до самого конца. И если его наследие требует встать против собственного народа, против Эрена, против всего острова, чтобы остановить этот безумный кошмар - она сделает это. Не ради Марли и не ради спасения мира, а ради того, чтобы, когда или если все закончится, ей не было стыдно приходить на кладбище Троста. А если она ошибается? Если Эрвин, будь он сейчас рядом, сказал бы ей, что она ничего не поняла?  Тогда Джесс все равно должна была бы сделать то, что собирается сделать. Потому что наследие человека существует не только в том, что он действительно думал. Иногда оно существует в том, что оставляет после себя в живых. А Эрвин оставил ей не право жить любой ценой. Он оставил ей обязанность не позволять смерти становиться единственным аргументом. За спиной раздаются шаги. Джесс не поворачивается, но ее внутренний настрой моментально меняется - собранность уступает место настороженной тяжести. Жан останавливается в нескольких шагах. В его позе нет прежней чуткости - только затаенная лихорадка человека, перед которым блеснул призрачный шанс на спасение. - Флок собирает всех, - произносит Жан.  Голос его звучит торопливо, словно он боится остановить собственную мысль. Джесс медленно опускает руку с плиты оборачивается. Жан тоже сменил форму на парадный китель, но, кажется, совсем по иной причине, нежели Джесс.  Она смотрит на него, и внутри нее происходит страшная метаморфоза: то тепло и благодарность, которые она чувствовала к нему всего полчаса назад на крыше, вдруг сменяются острой волной брезгливости, хоть перед ней и стоит все еще тот самый Жан, с которым она делила одну постель целый год, заглушая ночные кошмары. - Вижу, ты пошел на сделку совестью, Жан, - холодной произносит она. - Решил купить себе уютный дом ценой обугленных трупов? Прикрыть свое малодушие подачкой от Флока и сделать вид, что ты это заслужил? Жана будто хлыстом ударили по лицу. На его щеках мгновенно вспыхивают красные пятна, глаза наливаются сухой, вспыльчивой яростью - той самой, кадетской, когда он срывался на Эрена при малейшей угрозе своей гордости. Его задело не просто сказанное - его смертельно уязвило то, кто это сказал. - Не смей меня осуждать, Джесс, - опасным шепотом отвечает он, шагнув к ней вплотную и свирепо сжав кулаки. - Ты хоть понимаешь, через что мы прошли? Мы отдавали жизни день за днем, мы теряли всех, кого любили. Ты предлагаешь делать это снова? И ради чего? Ради тех, за океаном, кто считает нас монстрами и мечтает стереть с лица земли? Он тяжело, рвано дышит, смотря на нее сверху вниз с дикой обидой и затаенной болью: - Я устал смотреть, как мои друзья подыхают, - выплевывает Жан. - Устал считать, когда стану следующим. Я хочу просто жить. И если Эрен дарует нам эту чертову жизнь, я не собираюсь выбивать у себя из-под ног последний шанс только потому, что тебе снова хочется поиграть в этот свой тупой бессмысленный героизм. Джесс даже не ведет бровью и лишь смотрит на его взволнованное, горячее лицо. - Это не героизм, Жан, - тихо и бесстрастно отвечает она, и этот тон подсекает его вспышку еще сильнее. - Это просто отказ быть мразью. Мечтай о своем доме дальше. Если сможешь в нем спать. - Ах, ну конечно, - ядовито цедит он в ответ. - Уж извини меня, Великая и Ужасная Джесс Доусон, что я родился обычным человеком, а не наследником великой цели! Никто не вбивал мне с малолетства в голову, как правильно и красиво умирать за человечество. Извини, Джесс, что у меня нет этих ваших дебильных суицидальных наклонностей! Ни как у Эрена, ни как у твоего дяди, ни как у тебя! Вы все помешаны на том, чтобы сдохнуть ради какого-то абстрактного долга! А я хочу жить. Конни ты отпустила вместе с пацаном, даже не моргнув глазом. Так что не смей считать меня мразью только потому, что я не хочу лезть в петлю вслед за твоей семейкой, а хочу простого человеческого счастья! Джесс смотрит на тяжелые желваки Жана, на его тяжело вздымающуюся грудь, и в ее глазах презрение вдруг сменяется глубокой, усталой печалью. Слова его прошили ее глубже, чем она готова была показать. Укол попал точно в незащищенное место - в н собственный страх, что вся ее мораль и верность Эрвину - лишь фанатичная, слепая программа, вложенная в нее с детства под ее собственным лозунгом «Приказы не обсуждаются».  И если Жан прав, то вся ее жизнь действительно могла быть построена вокруг обязанности, которую она никогда не подвергала сомнению. Она не выбрала долг - она просто однажды, в восемь лет, услышала слова отца и Эрвина и решила, что именно так должна выглядеть любовь. Джесс не знает, действительно ли она сейчас защищает человечество или просто защищает образ отца и Эрвина в собственной голове. Она долго молчит, а затем тихо произносит: - Я никогда не считала тебя мразью, Жан. Ты прекрасно об этом знаешь, - Джесс делает паузу, а затем вдруг добавляет - то ли ему, то ли самой себе: - Но подумай сам - действительно ли ты будешь счастлив? Не дожидаясь ответа, не глядя больше на него, Джесс идет прочь с площади, оставляя Жана одного перед серым гранитом мемориала - тяжело дышащего и сгорающего от гнева. Джесс шагает сквозь погружающуюся в сумерки Сигансину, не разбирая дороги. Разговор с Жаном оставил во рту горький пепельный вкус. Она снова осталась абсолютно одна - между безумием йегеристов и слепой убежденностью тех, кто готов был смириться. Ей нужно было укрытие. Не для того, чтобы поспать - сна она боялась сейчас, пожалуй, больше всего на свете, - а чтобы просто спрятаться от чужих глаз. Она сворачивает в узкий полуразрушенный переулок на окраине города и поднимается на второй этаж дома с частично обвалившейся крышей. Джесс опускается на пыльный деревянный пол, прислонившись спиной к уцелевшему кирпичному простенку, и обхватывает руками колени. Тишина накрывает с головой. Мысль о смерти командующей Ханджи и капитана Леви все последние часы лежала у нее на груди неподъемным свинцовым пластом. В детстве имя капитана было для нее легендой, а после смерти Эрвина он стал нерушимой константой, вокруг которой держался весь ее мир. Снаружи, с улицы, доносится едва слышный, осторожный шорох сапог. Джесс мгновенно подбирается, пальцы машинально нащупывают обломок стропила. В проеме двери мелькает темная фигура в плаще с капюшоном. - Замри, - холодно и тихо чеканит Джесс из темноты комнаты. - Один шаг - и я снесу тебе голову. Фигура послушно останавливается. Из-под капюшона слышится невероятно знакомый, чуть хриплый смех: - Всегда приятно знать, что мои солдаты не теряют бдительности. Джесс застывает. Человек откидывает капюшон, и в сумерках проступает лицо Ханджи Зоэ. На ее глазнице чернеет повязка, очки сидят чуть покосившись, но в уцелевшем глазу теплится все тот же бесконечно родной огонь. - Командующая Ханджи?.. - выталкивает из себя Джесс, и рука с обломком бессильно опускается, но лишь затем, чтобы отбросить его и прижать кулак к сердцу. - Вы... вы живы? - Ну, скажем так: мы изо всех сил делаем вид, что живы, - она быстро переступает порог и прикрывает за собой дверь. - Йегеристы искал наши трупы у реки, но река хорошо умеет прятать концы. Внутренний зажим, державший Джесс в каменном оцепенении весь день, дает трещину. - А капитан?.. - голос Джесс ломается, в нем впервые за долгие часы прорезается животная, отчаянная надежда. - Капитан Леви... Он с вами? Командующая, прошу, не молчите! Ханджи тяжело вздыхает, ее выражение лица становится серьезным и скорбным. Она подходит ближе и кладет руку Джесс на плечо, сжимая его. - Он жив, Джесс. Сердце Джесс пропускает удар, а затем начинает колотится о ребра с оглушительной силой. - Он... он в порядке? - еле произносит она. - Где он? - Вряд ли это можно назвать «в порядке», - честно отвечает Ханджи, качнув головой. - Гром-копье рвануло прямо перед ним. Лицо изрезано, пальцев на руке нет. Но он дышит, Джесс. Аккерманы чертовски живучи. Я укрыла его в надежном месте за городом, подлатала, как могла. Жить будет. Джесс закрывает глаза и сжимает зубы. Горячая волна накрывает ее с головой, ноздри трепещут. Слезы, которые она удерживала весь этот адский день, обжигают веки, но она не дает им пролиться - только глубоко вздыхает, чувствуя, как с груди будто сняли плиту весом не в одну тонну. - Что нам делать, командующая Ханджи? - шепотом выдыхает Джесс, открывая глаза. - Эрен все-таки запустил Гул Земли. Флок захватил власть в штабе, он казнит добровольцев и собирает йегеристов... - Я знаю, - взгляд Ханджи становится строгим. - Именно поэтому я здесь. Один Разведкорпус - точнее то, что от нас осталось, - с этим не справится. Нам нужны ресурсы и силовой таран. Мы объединились с марлийцами. С Перевозчиком и с командующим марлийскими войсками. Мы должны остановить Гул Земли. Джесс смотрит на Ханджи. - С марлийцами так с марлийцами, - тихо, но абсолютно твердо произносит Джесс. - Что от меня требуется, командующая? *** В тесной, полуосвещенной комнате деревянный стол разделяет их на два лагеря - не по форме, а по грузу сомнений, который каждый несет в себе. Жана и Микасу все же удалось призвать на разговор.  - Сейчас наша цель - остановить Эрена, - без колебаний произносит Ханджи. - Нельзя допустить, чтобы он уничтожил все человечество. Жан и Микаса молчат. Микаса смотрит на Ханджи с затаенным испугом и болью, а Жан - с тяжелым, изматывающим скепсисом человека, который только что пытался убедить себя в правильности легкого пути. - И... как же вы собираетесь его остановить? - тихо спрашивает Микаса. - Ну, для начала нужно собрать всех, кто готов нам помочь, - отвечает командующая, подперев подбородок рукой. - А уж затем будем решать, что делать дальше. Но одно уже ясно: без вас и девяти титанов нам точно не обойтись. Жан тяжело вздыхает и опускает взгляд: - Ну ладно... - произносит он. - Предположим, Эрена удастся остановить... А что будет потом? Остановив Эрена сейчас, мы лишь подпишем себе смертный приговор. По-моему, мир так и будет нас ненавидеть, сколько бы десятилетий ни прошло. Что станет с островом после? В его голосе нет злобы, а лишь рациональный страх за выживание Парадиза, который цепляется за логику, пытаясь заглушить голос совести. Ханджи возражает, приводит аргументы о выигранном времени и передышке, но Жан перебивает ее, подавшись вперед: - Но мы уже искали другое решение! А толку-то? Только время зря потратили! Поэтому Эрен и решил стереть весь мир... Командующая, не давая Жану закончить, с силой бьет по столу кулаком и громко выкрикивает: - Нельзя оправдать уничтожение человечества! Ничем и никоим образом!    Стук отзывается эхом в тишине. Она тяжело дышит, а затем медленно опускает голову, пряча лицо. - Простите... Сорвалась... - ее голос падает до шепота. - Ты прав, Жан. Эрен пошел на это... в том числе из-за моих напрасных надежд на лучшее будущее. Уже не говоря о том, что я сижу тут и громко возмущаюсь... а сама пыталась сбежать. Думала все бросить... забыть обо всем... Но... - Ханджи переводит взгляд на Джесс и выпрямляется: - Я... все еще четырнадцатый бригадир Разведкорпуса. Я посвятила свое сердце свободе человечества... И я чувствую на себе... взгляды своих товарищей. В комнате повисает звенящая тишина. Джесс делает шаг из тени и встает плечом к плечу с Ханджи и смотрит прямо на Жана, подавая наконец голос. - Геноцид - это не спасение, Жан, - тихо произносит Джесс. - Это просто побег от ответственности. Командующая Ханджи права. Если мы позволим Эрену растоптать мир, от Крыльев Свободы останется только грязь. Жан поднимает глаза. Он смотрит на Ханджи, на Джесс, а затем его взгляд качается в сторону, будто он увидел по левую руку от себя кого-то еще. Каждая морщина на его лице выражает мучительную внутреннюю борьбу. - Ханджи... - еле слышно выдыхает Жан, опуская плечи, - я ведь тоже... все еще член Разведкорпуса. Джесс едва заметно кивает ему. Все они снова стали солдатами одной дивизии, готовыми вместе шагнуть в самый страшный бой в своей жизни. Когда Ханджи и Микаса выходят, чтобы начать подготовку к отступлению из Сигансины, Жан остается сидеть за столом, обхватив голову руками. Джесс остается, тихо прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдая, как тяжело и рвано вздымаются его плечи. - Ты была права, - не поднимая головы, глухо произносит Жан. - Я ведь правда пытался променять все на этот хренов покой. Я стоял там и на полном серьезе убеждал себя, что мне просто повезло, что я это заслужил... Джесс отрывается от косяка и медленно подходит к столу, опускаясь на соседний стул. - Прости меня за те слова, Жан, - тихо говорит она. - Я вспылила. Жан наконец поднимает лицо. Его глаза кажутся красными, а на лбу проступает отпечаток сжатой ладони. - Ты не соврала, Джесс. Каждое твое слово было правдой, - он горько усмехнулся, качнув головой. - Знаешь, когда я лежал сегодня и думал обо всем этом... я ведь правда видел Марко. Я понял, что если я сейчас выберу элитный район и просто закрою глаза на то, как Эрен давит людей за океаном... я больше никогда не смогу посмотреть на себя в зеркало. Я сдохну от стыда в этом своем уютном доме. Джесс мягко накрывает его крупную ладонь своей. - Я знаю, - кивает она. - Поверь, я знала это с самого начала. Сколько бы тебя ни манили комфортом, ты бы не смог заставить себя забыть, кто ты такой. Ты - разведчик, Жан. Как бы ты ни проклинал эту службу. Жан смотрит на ее пальцы, сжимающие его руку, а затем поднимает взгляд на Джесс. Его губы чуть дрожат в печальной теплой ухмылке. - Если мы выживем, на Парадизе нас возненавидят, - говорит он. - Если проиграем - просто сдохнем. - Скорее всего, - бесхитростно и спокойно отвечает Джесс. - Но зато этой ночью мы сможем уснуть. Жан тяжело переводит дыхание и подается вперед, уткнувшись лбом в ее плечо - ровно так же, как она несколько часов назад прижималась к нему. Джесс не отстраняется, положив руку ему на затылок и запустив пальцы в его жесткие волосы, давая им обоим эти пару секунд тишины перед бурей. - Спасибо, что не дала мне окончательно испачкаться, - шепчет Жан куда-то в ее китель. - Мы все повязаны, Кирштейн, - отвечает Джесс, глядя в темное окно полуразрушенного дома. - До самого конца. *** 104-й отряд воссоединяется утром, когда Жан уходит к йегеристам, чтобы подать сигнал в нужную минуту. Вид Конни отзывается в душе Джесс сочувственной болью. Он выглядит не просто уставшим, а постаревшим лет на десять. Лицо серое, глаза - провалившиеся, а в каждом движении угадывается тяжелая вина. То, что мальчик Фалько стоит рядом с ним целым и невредимым, означает лишь одно: Конни сам оставил эту безумную попытку, и теперь его сжирает собственный стыд. Конни натыкается взглядом на Джесс и на секунду замирает. Джесс едва заметно, медленно качает головой, молча выражая глубокую поддержку. Слишком много грехов и слабостей намоталось на каждого из них за эти годы, чтобы судить человека, потерявшего всю семью. - Джесс...- тихо говорит Армин, выступая вперед. - Мы пришли не одни. Он чуть отступает в сторону, освобождая проход. Из густой тени ветвей выходит еще одна фигура. Солнце падает на светлые растрепанные волосы и холодный, привычно отстраненный профиль. С появлением Энни Леонхарт воздух мгновенно становится плотным.  Джесс делает быстрый шаг вперед, злобно вдыхая. Она не видела саму Энни с момента церемонии распределения по корпусам. Но зато видела Женскую особь. Перед глазами мгновенно вспыхивает 57-я экспедиция, раздавленный командир Гамильтон, трупы, штабелями уложенные в повозки, и, наконец, его взгляд карих глаз и мягкий голос. Если бы все это закончилось… я бы, наверное, просто ушел. Куда подальше от стен.  Ее военная выучка, все воспоминания о гибели сослуживцев, о предательстве поднимаются мгновенной злобной волной. Энни остается стоять у края поляны, чуть опустив голову, в своей защитной позе, к которой Джесс привыкла еще с кадетского корпуса, - спрятав руки в карманы куртки. Она поднимает глаза. Выцветший, ледяной, полный усталости взгляд Энни скользит и замирает на Джесс. Энни смотрит на нее так же, как смотрела когда-то в кадетском корпусе, только теперь в этом взгляде нет даже прежнего спортивного раздражения, а что-то гораздо более старое и тяжелое. Джесс никогда не знала, что именно означала эта неприязнь. Когда-то она наивно принимала ее за соперничество за место в рейтинге и за шанс попасть в Военную полицию, потом - за отвращение в принципе к любому человеческому существу, а потом и вовсе перестала искать ей объяснение. Теперь ей кажется, что Энни просто видит в ней одного из тех людей, из-за которых их жизнь на Парадизе пошла не так, как должна была. До Джесс сейчас, пожалуй, так и не доходит, что Энни бесило до скрежета в зубах, что Райнер спутался с островной девчонкой, окончательно позабыв о том, зачем они вообще прибыли на этот проклятый остров. Она видела, как Браун ломался пополам, и она была свято уверена, что виной этой слабости была именно Джесс, заставившая Райнера поверить, что у него может быть нормальная жизнь. Энни презирала Райнера за эту сентиментальность, а Джесс - за то, что та стала идеальным якорем, утянувшим их воина на дно. Сама же Джесс сейчас чувствует лишь, как внутри нее закипает горечь. Энни была частью той самой бойни, что разрушила ее жизнь. Но смотря на то, как сутулятся плечи Леонхарт, Джесс теперь видит уже не монстра, а еще одного искалеченного, отчаявшегося кадета 104-го корпуса, кости которого перемолола эта бесконечная война. - Она с нами, - твердо произносит Армин, вставая между Джесс и Энни. - Нам нужны ее силы. Без Женской особи нам не подобраться к Эрену. Джесс не отвечает Армину, и бесшумно шагает к ссутулившемуся Конни. Она не произносит ни слова, опускает ладонь на его дрожащее плечо и крепко сжимает. Конни, шумно выдохнув, накрывает ее руку своей. - Джесс... - с надрывом шелестит он, глотая воздух. - Мы пришли не только с Энни. Габи привела нас сюда, потому что мы... мы должны забрать Райнера. Это имя звучит слишком громко. Джесс стоит неподвижно, не сводя глаз с Конни. Внешне на ее лице не дрожит ни один мускул, ни одна жилка на виске не выдает бури, мгновенно взвившейся в ее душе. Однако Конни, прослуживший с ней бок о бок столько лет, должно быть, мгновенно замечает, как у нее на миг пресекается дыхание, а зрачки сужаются, впитывая этот удар, и как в ее взгляде молниеносно проносится отчаянная, затаенная тревога, которую она тут же пытается подавить, привычно сжимая челюсти. Конни поспешно добавляет: - Он в заброшенном доме неподалеку. Армин считает, что Эрен снял окаменение не только со стен... Так что кристалл Энни и броня Райнера... - он осекается. - Габи говорит, он... в порядке. Но совершенно измотан. Едва он замолкает, как Джесс пробивает дикая, запретная волна облегчения, от которой ей на мгновение становится тошно. Идиотка. Какое право ты имеешь радоваться тому, что он жив? Она медленно выдыхает, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел, и заставляет себя кивнуть - коротко, отстраненно, пряча за этим жестом рассыпающуюся в пыль внутреннюю оборону. - Понятно, - ровно выговаривает она. Над стенами штаба вдруг раздается три коротких выстрела. Джесс оборачивается к товарищам.  - Жан подал сигнал, - сообщает она. - В путь. *** Дверь открывается с жалобным скрипом. В узкой полосе с трудом пробивавшегося снаружи света Джесс видит его. Райнер лежит прямо на деревянном полу, беспомощно подогнув ноги, в глубокой, тяжелой дремоте. На мгновение Джесс застывает на пороге, поддавшись ошеломляющей оторопи. Спустя четыре года бойни, бесконечных кошмаров, мыслей и проклятий, он наконец лежит перед ее глазами - так близко, что можно разглядеть каждую ссадину на его лице.  Раньше Бронированный закрывал собой улицы, ломал здания, выдерживал гром-копья и поднимался после ударов, после которых человек должен был умереть. В ее памяти Райнер почти всегда занимал собой слишком много места. А теперь он лежит на полу, съежившись во сне, и кажется совершенно обыкновенным человеком, даже слишком уж маленьким. Их больше не разделяют ни броня титана, ни оглушительный свист УПМ, ни жестокая необходимость мгновенно выбирать между собственной смертью и убийством. Она делает шаг вперед по скрипящим половицам. Где-то в самой глубокой, незащищенной подкорке ее сознания вспыхивает безумное желание опуститься рядом с ним на колени, прижаться к его груди и просто обнять. Но эта вспышка тут же затапливается прорвавшейся наружу волной старой боли, гнева и стыда за собственную слабость. Найти сквозь этот ядовитый слой путь назад к теплому чувству становится невозможно, и у Джесс срабатывает единственный рефлекс, которым она защищала себя всю жизнь - рефлекс нападения. - Подъем, - громко чеканит она и пинает Райнера сапогом в лицо. Удар выдергивает его из небытия. Райнер порывисто подскакивает, хватая ртом воздух и дико озираясь по сторонам. Сознание его, раздавленное тяжелой контузией, возвращается медленно, пробираясь сквозь лихорадочную паутину остаточного сна. Он замирает, смотря на фигуру перед собой и привычно, с тупой суицидальной тоской думает, что это снова всего лишь наваждение, порожденное его больным умом. - Джесс? - сдавленно лепечет он. Райнер тупо смотрит на нее, боясь протянуть руку, чтобы фантом не растворился в воздухе, но затем пелена спадает, и он действительно видит, кто стоит перед ним.  Она выглядит ровно так же, какой он видел ее, едва сойдя с поезда перед Либерио. Тот же оливковый китель, те же непослушные рыжие волосы, пряди которых он был готов часами перебирать пальцами. А глаза… Райнер смотрит в них, не отрываясь, и только теперь понимает, что на сей раз это не сон и не призрак. Глаза смотрят так же, как смотрели на него на фестивале в Либерио и как смотрели там же и в тот же день, но уже с крыши, окруженные ореолом сполохов. - Джесс.. - снова шепчет он, - Джесс?.. Ты… ты настоящая?.. К нему мгновенно бросается Габи, закрывая своим телом от разведчиков и торопливо восклицает: - Не волнуйся, Райнер! Все в порядке! Они союзники! Они пришли помочь! Джесс даже не моргает, однако ей почему-то требуются все силы, чтобы не показать, как ее обожгли его слова, произнесенное с такой обнаженной разрушительной нежностью. Она выпрямляется. - Времени нет, - холодно отрезает она, разворачиваясь к выходу. - Надо спешить. Райнер, все еще тяжело дыша, медленно переводит туманный взгляд за ее плечо и наконец замечает остальные фигуры, замершие в полутьме комнаты. Горстка выживших ребят из 104-го корпуса, с которыми он когда-то делил хлеб, и чью жизнь он уничтожил. - Куда?.. - сбито бормочет он. Джесс замирает в дверном проеме, даже не обернувшись на него. - Мир спасать, - бросает она.