Часть 41

Путь к лесной опушке кажется бесконечным. Лес шуршит сырой хвоей, трава цепляется за сапоги, а тишина между идущими стоит плотной стеной. Джесс идет рядом с командующей Ханджи, встретившей их сразу за чертой Сигансины. Каждое мгновение приближения к тайному укрытию, где их уже должны ждать Перевозчик с Жаном и Онъянкопоном, отзывается в груди Джесс рваным стуком. Мысль о том, в каком состоянии она сейчас увидит капитана Леви, пугает ее едва ли не сильнее всего, что пугало когда-либо вообще. Райнер, бредущий позади Армина, смотрит на ритмичное движение плеч Джесс, на рыжие пряди, и ему кажется, что дыхание вот-вот прервется. Ему нестерпимо хочется окликнуть ее, сделать шаг вперед, просто коснуться ее руки, чтобы окончательно убедиться, что она реальна. Но он помнит пинок в лицо, помнит ледяную сталь в ее голосе, помнит каждый взмах ее клинка, начиная со стены у замка Утгард. И смотреть на нее сейчас, идущую так близко и ставшую бесконечно далекой, становится пыткой хуже любой контузии. Джесс ощущает его взгляд спиной - тяжелый, липкий от сжигающей его боли. Ей и самой требуется  прилагать нечеловеческие усилия, чтобы не обернуться. Каждое мгновение ее тянет назад, к нему, но она лишь сильнее сжимает челюсти, вышагивая рядом с Ханджи и заставляя себя думать о главном. Наконец сквозь густые ветви сосен показывается небольшая повозка, укрытая брезентом. Лошадь тихо фыркает, перебирая копытами. - Мы пришли, - сообщает командующая Ханджи, останавливаясь и приводя отряд к заминке. Джесс не дожидается остальных. Она делает шаг вперед, мягко оттягивает край брезента и замирает. Внутри повозки, завернутый в плотное одеяло, лежит капитан Леви, и Джесс борется с собой для того, чтобы не сделать громкий вдох. Лицо его обезображено глубокими, свежими шрамами, пересекающими переносицу и щеку, правый глаз закрывает плотная повязка, а на руке, что прежде идеально держала клинок и решала исходы сражений, не хватает двух пальцев. Он кажется ей теперь невероятно маленьким, осунувшимся и беззащитным в этой импровизированной постели из соломы. В груди колет так остро, будто под китель загнали ледяную иглу. Человек, на которого Джесс привыкла равняться все эти четыре года, теперь лежит перед ней таким, каким она никогда бы не смогла его представить: истощенным, изуродованным и беспомощным. Капитан Леви шевелится. Единственный уцелевший глаз медленно открывается, с трудом фокусируясь на фигуре у края повозки. На секунду в нем проскальзывает знакомая цепкая строптивость, но она тут же сменяется усталостью. - Доусон... - голос его звучит сипло, с треском, будто ему больно даже просто выталкивать воздух из легких. - Перестань пялиться на меня... как на покойника. Я еще не сдох, - он вдруг замечает, как кулак Джесс тянется к ее груди. - Только попробуй сейчас сделать это. Этот привычно резкий тон словно срывает с Джесс оцепенение. Ее губы чуть дрожат, сдерживая улыбку облегчения. Она опускается на колено рядом с повозкой, чтобы быть с капитаном на одном уровне, и сжимает края брезента. - Паршиво выглядите, капитан, - ровно, но с затаенной дрожащей теплотой отвечает  Джесс, заставляя себя удержать лицо и не дать слезам вырваться наружу. - Бывало и лучше, - глухо отзывается он, чуть качнув головой, а затем взгляд его скользит ей за плечо. - Вижу, вы с четырехглазой собрали весь этот долбаный цирк. Джесс не сводит глаз с его лица и едва кивает. - Это единственный шанс остановить Эрена, - тихо отвечает она.  Капитан Леви коротко прикрывает уцелевший глаз, а затем снова медленно открывает его. Его тяжелый мутный взгляд скользит мимо Джесс - туда, где у сосен замерли остальные, и на миг в нем мелькает нечто темное и острое. Он чуть поворачивает голову на соломе, поморщившись от боли в шее, и снова переводит взгляд на Джесс. - Твоя рожа выглядит еще паршивее моей, Доусон, - сипит он. Джесс все же позволяет уголкам губ подняться чуть вверх. - Устала с дороги, капитан, - отвечает она, удерживая подбородок. Тот слегка прищуривается. - Опять пытаешься врать, мелкая дрянь? - глухо отзывается Леви. - Так и знай, если я замечу, что ты начинаешь спотыкаться на ровном месте из-за того, что в лагере воняет марлийской падалью... я сам его прикончу. Чтобы не мозолил глаза. Поняла? Джесс едва заметно кивает, ощутив, как где-то под сердцем впервые за этот адский день становится чуть теплее, потому что к ней наконец вернулась возможность получить от капитана нагоняй и двигаться дальше. - Так точно, сэр. Она выпрямляется и делает пару шагов от повозки, понимая, что капитан не позволит ей сидеть рядом и бесконечно смотреть на него с этим выражением, которое он наверняка ненавидит больше самой боли. Джесс намеревается вернуться к остальным и заставить себя заняться проверкой снаряжения, но шаг ее вынужденно замедляется. В полутьме у края опушки стоит Райнер. Он не подходил близко, пока она говорила с Леви, но все это время оставался неподалеку - нерешительный, сгорбленный, словно тень, от которой невозможно оторваться. Он следил за каждым ее движением с отчаянной, боязливой пристальностью, словно подсудимый, уже знающий приговор, но все же надеющийся, что судья ошибется. В его позе сейчас угадывается мучительное колебание: с одной стороны - сжигающий стыд, шептавший убираться прочь, с другой - дикий, неподконтрольный разуму страх, что если он не заговорит с Джесс прямо сейчас, второго шанса у него не будет уже никогда. Когда Джесс проходит мимо Жана, тот на секунду задерживает на ней тяжелый предупреждающий взгляд, будто чуя подбирающуюся бурю. И в этот момент Райнер делает шаг вперед из тени. - Джесс… - шепчет он почти безнадежно. - Можно с тобой поговорить? Голос его заставляет сердце сжаться. Она медленно поворачивается к Райнеру и окидывает его долгим холодным взглядом, полным намеренного презрения. - Нет, - отрезает Джесс. Райнер, кажется, ожидал этого ответа, но все-таки не знает, что теперь делать. Он растерянно замирает, опустив руки. В его выправке не осталось ничего от Бронированного титана - перед ней стоит человек, глубоко увязший в собственной вине и потерявший всякое право на гордость. Но спустя секунду он делает еще один полушаг вперед и выдыхает с почти отчаянной мольбой: - Пожалуйста, Джесс. Всего пару минут, прошу тебя. Джесс коротко оглядывается на присутствующих, как бы ища внешнюю опору, чтобы не оставаться с этим голосом один на один. Первым она находит взгляд капитана Леви. Он даже не шевелится, лишь едва заметно прищуривается, внимательно следя за Райнером, и на его лице читается готовое в любой момент сработать предостережение. Жан стоит чуть поодаль. При звуках голоса Райнера его плечи моментально напрягаются. Встретившись взглядом с Джесс, он недовольно, с досадой сжимает губы, дергает подбородком и отворачивается в сторону леса, давая понять, что эта затея ему глубоко не по душе. - Говори, - сухо произносит Джесс, снова поворачиваясь к Райнеру. - Две минуты. Райнер нерешительно смотрит за плечо Джесс, прослеживая ее взгляд, и молчит. Она раздраженно закатывает глаза. - Мать твою, - раздраженно цедит она. - Хорошо, не здесь. Не дожидаясь его ответа, Джесс разворачивается и шагает прочь от лагеря - туда, где смыкаются стволы за деревьев, скрывая опушку от чужих глаз. Она проходит шагов тридцать, пока треск костра и голоса товарищей не растворяются в сыром лесу. Она наконец останавливается у ствола поваленной сосны и, повернувшись к Райнеру, опускается, скрещивая руки на груди. Райнер выступает вслед за ней и замирает в нескольких шагах, словно боясь подойти ближе - боясь, что от его движения она вновь исчезнет в никуда, как все ее призраки в Либерио.  - Спасибо тебе, Джесс… - выдавливает он наконец после небольшой паузы, - за Габи… Она сказала, что ты защитила ее. Она равнодушно пожимает плечами, не удостоив его ответом. Райнер замолкает. Они смотрят друг на друга: Джесс - с натянутым, как тетива, раздражением, Райнер - с жалостной неуверенностью. В эту секунду он отдал бы все на свете: и верность Марли, и оставшиеся годы жизни, и силу титана, лишь бы она не смотрела на него так, лишь бы ему опуститься перед ней на колени прямо в сырую траву, уткнуться лицом в ее ладони и умолять о прощении; но он не может ни пошевелиться, ни вымолвить ни слова. Как же я люблю тебя, принцесса. - Содержательный выходит разговор, - сухо замечает Джесс, не меняя позы. - У тебя еще полторы минуты. Райнер за эту секунду перебирает сотни слов, но из груди, ломая все плотины разумного, вырывается совсем не то, что он должен был и хотел бы сказать: - Так ты... ты и Жан?..  Вопрос вырывается прежде, чем Райнер успевает его остановить. Он сам не знает, зачем спросил. Наверное, потому что за эти четыре года ни разу не допустил мысли, что кто-нибудь другой однажды сможет дать ей то, чего не смог дать он. Мысль эта была настолько чужой, настолько невозможной, что Райнер еще тогда, в разговоре с Эреном, на мгновение даже не понял, почему от нее стало трудно дышать. Конечно, у нее могла быть другая жизнь. Он просто никогда об этом не думал. Все эти годы он видел ее в своих воспоминаниях: рыжие волосы, упрямый взгляд зеленых глаз, вечно сбитые руки, голос, которым она ворчала на него за очередную глупость. Иногда он представлял, как она улыбается. Иногда просто вспоминал, как она лежала рядом с ним в траве, когда им было по пятнадцать. Но другого человека рядом с ней он не представлял ни единого раза, но не потому, что считал ее своей. Напротив, он слишком хорошо знал, что после всего случившегося не имеет на нее никакого права. Просто в его голове Джесс каким-то образом навсегда осталась той единственной девочкой, которую он встретил семь лет назад, - частью мира, который он разрушил, но который продолжал существовать где-то отдельно от него. И теперь в этот мир вдруг вошло чужое имя. И вместе с болью от этого имени приходит запоздалое понимание: все это время Джесс жила - и жила не в его воспоминаниях, не в его вине и не в тех призраках, которые смотрели на него с презрением из каждого угла. Она жила без него, а он сам даже не позволял себе представить, что однажды рядом с ней может оказаться кто-нибудь другой. Глаза Джесс, едва он произносит это имя, опасно сужаются. - Какой же ты мудак, Браун, - сквозь зубы проговаривает она. - Подумай-ка еще раз, да получше. Мир топчут титаны, мы все через пару часов сдохнем, а ты мне задаешь именно этот вопрос? Тебя это не касается, - отрезает она. - Дальше. Райнер смотрит на нее с такой невыразимой обнаженной болью, что у Джесс на миг перехватывает дыхание, однако взгляд ее не теплеет ни на градус. - Ты… - тихо говорит он, - ты прочитала мое письмо? Она молчит секунду, и, в противовес холодному взгляду, щеки ее тут же вспыхивают.  - Нет, - быстро отвечает она и добавляет ядовито: - Даже не собиралась. Его, скорее всего, пустили на растопку штабного камина. - Джесс, прошу… - шепчет Райнер, делая наконец шаг к ней. - Мне так жаль. Всего, что я сделал, мне уже не искупить, я знаю. Но я больше тебе не враг. Умоляю... прости меня. Он, пожалуй, хотел сказать совсем другое.  Я все эти годы думал только о тебе.  Я помнил твой голос, когда просыпался после кошмаров.  Я столько раз представлял, что когда-нибудь снова увижу тебя, и каждый раз ты в моих мыслях смотрела на меня с ненавистью. Джесс дергается. - Простить? - также тихо повторяет она. - За что, Райнер? - вскидывается она вдруг, едва наружу начинает прорываться закипающий гнев. - За то, что мой отец умер, разгребая тот ужас, который ты с устроил со своими дружками?! За то, с какой сочувствующей рожей ты раз за разом слушал эту историю?! - голос Джесс становится громче. - Или за то, что половина кадетов, считавших тебя братом, легла в землю после вашего погрома?! Или за смерть Эрвина? Или, может быть, за раздавленный Разведкорпус?! Ах, или за Сашу, которую застрелила твоя чокнутая сестренка?! Неужели ты и правда считаешь меня столь великодушной?! Райнер позволяет ей закончить, не в силах возразить, а затем снова делает шаг. - Я знаю, что мне нет оправданий, - с мольбой говорит он. - Но прошу тебя, Джесс, пойми... все это было... - Да пошел ты к черту, ублюдок! - обрывает она, подскакивая, и Райнер покорно замолкает. - Я знаю, почему все это было! И мне глубоко плевать на твои причины и на твое тяжелое детство! - Джесс добавляет уже тише и совсем холодно: - Я вижу только последствия. Извинения из дерьма человека не сделают, Браун, так что засунь их себе в задницу. Твое время вышло. Разговор закончен. Она намеревается шагнуть прочь к лагерю, но пальцы Райнера - осторожные, дрожащие - мгновенно и слепо сжимаются на ее руке, и он вздрагивает, впервые за долгие чувствуя ее тепло. - Прошу тебя... - снова начинает он. - Отпусти меня! - взрывается Джесс, вырывая руку. Эта реакция заставляет ошеломленного такой ненавистью Райнера тут же разжать хват и мгновенно отпрянуть, потому что, если он и может сделать сейчас для нее хоть что-то - так это не причинять ей новую боль. - Не прикасайся ко мне, ублюдок, - шипит Джесс, и в ее глазах вспыхивает гневный огонь. - Тронешь еще хоть пальцем - и клянусь, я убью тебя. Мне даже не нужны клинки. Я голыми руками вскрою твой поганый загривок.  Не оглядываясь и не давая ему вымолвить ни слова, Джесс быстро уходит прочь, огибая опушку и стремительно углубляясь в густую чащу. Среди глухих стволов, где ее никто не мог услышать, Джесс замирает, остановленная внутренним пожаром. Она вдруг беззвучно кричит в пустоту, сжав кулаки, а затем с размаху бьет голыми костяшками по шершавому стволу сосны. Острая, трезвящая боль в разбитой коже мгновенно приводит ее в чувство, доказывая всю глупость этого импульса. Джесс тяжело выдыхает, бессильно опустившись спиной по шершавой коре на мох, и притягивает колени к груди. Спрятав лицо в ладонях, она закрывает глаза, пытаясь укротить мелкую дрожь, бьющую все ее тело. От разговора стало только хуже. Райнер возвращается на опушку и садится поодаль от Энни. Сзади раздаются шаги. - Выглядишь как кусок дерьма, Браун, - произносит Жан без издевки. Райнер не поворачивается и даже не поднимает глаз. - Я и есть дерьмо, Жан, - глухо отвечает он. - Мог бы и не напоминать. Тот опускается по правое плечо. - И куда только все подевалось, - ухмыляется Жан без тени веселья. - Сгорбился, сопли распустил... Смотреть тошно, - он слегка морщится, а затем хмыкает. - Отбрила она тебя, а? Согласись, с ней невозможно спорить, - Жан с досадой качает головой и тихо добавляет: - Упряма как стадо ослов - ничего вокруг себя не слышит.  Райнер молчит, однако все-таки поднимает голову, резанув Жана тяжелым взглядом по лицу. Имя Джесс повисает между ними безмолвной тенью, но ни один из них не спешит произносить его вслух. Жан, заметив выражение лица Райнера, раздраженно хмурится. - Уймись, Райнер, - говорит он. - Мы расстались еще месяц назад. Эти слова отзываются в груди Райнера тупой тишиной, до него даже не сразу доходит их значение. Взгляд его меняется, глаза, полные застывшего вопроса, смотрят непонимающе. - Что? Жан с легким раздражением бросает: - Не пялься на меня так. Однако Райнер все же продолжает смотреть, а внутри него что-то, чего он четыре года не позволял себе даже назвать надеждой, вдруг шевельнулось - так слабо и робко, что от этого ему становится почти страшно. Они не вместе. Внутри все твердит о том, что он не имеет права даже думать об этом. Джесс только что смотрела на него так, будто хотела стереть из мира сам факт его существования. После всего, что он сделал, было бы отвратительно превращать ее свободу от Жана в собственную надежду. Но сердце, в отличие от совести, не знает этих правил, и потому в нем, вопреки всему, вспыхивает крошечное облегчение. - Мы попробовали, - Жан отводит взгляд. - Не вышло. Догадайся, почему. Райнер прикрывает глаза, чувствуя, как внутри все переворачивается. - Жан... я... - Завали, - перебивает тот. - Не надо мне твоих благодарностей. Насколько она упертая, настолько же ты, Райнер, законченный мудила. Жан встает, окидывая Райнера въедливым взглядом с ног до головы. - Подбери сопли и дуй к костру. Ханджи рагу сварила. Пока не остыло. *** Костер мерно потрескивает в центре, бросая пляшущие языки света на рассевшихся по кругу людей. Джесс завороженно наблюдает за взлетающими в темноту искрами, чувствуя, как ее руки приятно согревает миска с только приготовленным командующей Ханджи рагу. Ругань на фоне она слушает вполуха - Пик ядовито разбирает прошлое Елены. Джесс это совершенно не трогает, более того, все эти двойные игры и политика надоели ей до смертельной тошноты.  Вот бы отдохнуть… Забыться хоть на часок… Она слышит, как отчетливо звучит ее имя. - Я не забыла и о храбрых похождениях командира Джесс Доусон, - звучит приторный голос. Она медленно поднимает пустой взгляд на Елену. Что бы та сейчас ни сказала, Джесс почти наверняка уже пропускала это через беспощадную мясорубку самобичевания. - Так старательно восстаешь против нового порядка йегеристов, чтобы не запачкаться в чужой крови, - едко произносит Елена, будто смакуя каждое слово, - но сама бесстрашно вырезала половину отряда Столичной полиции несколько лет назад. Джесс не отводит глаз, выдерживая ледяной взгляд Елены, лишь единожды лениво моргнув, а затем снова опускает голову, равнодушно разглядывая варево в миске. Она не сказала бы, что тот отряд был уничтожен так уж и бесстрашно - скорее отчаянно или даже бездумно. У Джесс мелькает мысль, откуда Елене вообще могут быть известны такие подробности, а потом она понимает, что та, вероятно, успела поболтать с арестованными после воцарения Хистории полицейскими, все это время отбывающими свой срок. Стучащая в висках усталось сменяется глухим раздражением. Ужасно хочется кого-то ударить. Может, Елена и подойдет? Ну вот, опять задумалась. Так и весь разговор уйдет. Жан, сидящий справа, удовлетворенно потягивается. - Спасибо, Елена, - он отхлебывает из бутылки, - ты ведь хотела, чтобы мы поговорили и привели свои чувства в порядок? А ведь ты так торопилась распрощаться с жизнью, когда мечта, ради которой ты была готова даже убивать товарищей, обратилась в прах… Это было очень мило с твоей стороны. На секунду воцаряется тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад вокруг. - Ах да, - вдруг подает голос Елена. - Чуть не забыла. Как его звали? Твоего лучшего друга, которого ты однажды упоминал? Точно… Марко… Джесс боковым зрением замечает, как Жан едва заметно стискивает бутылку. - Кажется, - продолжает Елена, - я слышала, что его смерть не обошлась без участия Энни. Она уже успела признаться вам, как он погиб на самом деле? Джесс даже не поднимает головы. Она даже не сомневалась, что кто-то из бравых марлийских воинов прикончил своего же друга по курсу.  Однако вместо злобы на Энни в ней вдруг поднимается отравляющий душу стыд за саму себя. Марко она уже почти не помнит. Как она могла его забыть? Она забыла почти всех, с кем училась и кто погиб еще тогда, в Тросте. И как после такого нести достойно память об отце и дяде Эрвине? Чем они были лучше всех других, чьи имена она вычеркнула из своей памяти? - Марко остался без УПМ, потому что я своими руками его сняла, - глухо бормочет Энни. - Так его и сожрал титан…, - она не успевает закончить. - Энни всего лишь выполняла мой приказ, - внезапно перебивает ее Райнер. Джесс, услышав наконец его голос вновь, замирает, сжимая в руках миску. - Марко услышал, как мы с Бертольдом обсуждали то, о чем ему знать не следовало, - продолжает он. - Я боялся, что нас выведут на чистую воду и понадеялся, что если мы убьем Марко, эту историю еще удастся замять, - голос Райнера начинает дрожать, - И тогда… я в полете сбросил Марко на крышу, схватил его так, чтобы он не смог пошевелиться, а Энни отдал приказ снять с него УПМ, - он ненадолго замолкает. - Марко уже никуда не мог сбежать… А потом его сожрал титан… Снова опускается звенящая тишина, сопровождаемая потрескиванием костра.  Джесс чувствует, как слегка дрожат ее руки. - Марко что-нибудь сказал вам перед смертью? - наконец спрашивает Жан. - Что мы так и не успели поговорить, - тихо отвечает Райнер. - Конечно… - бормочет Жан, - Мы никогда толком не говорили. Так и пришли к тому, что стали убивать друг друга.  Они снова молчат. - Даже сейчас еще не поздно, - подает голос Ханджи. - Еще недавно мы ожесточенно сражались друг с другом. А теперь можем наконец сесть и поговорить. Кто мог вообразить, что мы будем есть вместе, усевшись у костра? Райнер вновь начинает говорить, не в силах остановить свою исповедь: - Когда я увидел, как титан поедает Марко, то не смог объяснить себе как это произошло… Джесс, услышав это, наконец поднимает на него полный ненависти взгляд. Она сжимает миску с такой силой, что трясутся руки. - А потом… - продолжает он, и голос его дрожит все сильнее, - не устоял на месте и в ярости прикончил того титана, проклиная его за гибель товарища… - Хватит, - цедит Жан сквозь зубы, пока Джесс сверлит Райнера глазами, - ясно, что от вины у тебя поехала крыша. - Пожалуйста, не прощайте меня, - продолжает Райнер, будто не слыша его, обращаясь куда-то в пустоту. - Я в самом деле это не заслуживаю… Джесс, не веря своим ушам, чувствует, как, вскипая в груди, ярость подступает к горлу. В груди обрывается последняя жила. Вся та разрушительная волна, которую Райнер поднял в ней часом ранее своими мольбами и извинениями, смешивается с этим жалкими самобичеванием. Он что, сейчас смеет жалеть себя?  Это он-то проклинал титана, которому сам же и скормил сокурсника?  Это он-то чего-то не заслуживает?  Он приполз сюда вымаливать кару? - Сказано же тебе, заткнись! - рявкает она.  Миска в ее руках ходит ходуном.  Армин, заметив это, скашивает глаза и предостерегающе шепчет: - Джесс… Райнер удивленно замолкает, будто не ожидая такой реакции и того, что ему вновь адресована такая злоба. - Прости… - бормочет он. У Джесс в голове словно что-то щелкает, и она, не выдержав, будто срывается с цепи. Она вскакивает с места. Миска с грохотом летит в грязь, заплескивая угли. Заметив, как попутно вскочил и тут же остановился Жан, она в три безумных шага преодолевает расстояние между собой и Райнером, на полпути замахнувшись кулаком. Удар приходится четко в скулу да с такой силой, что его голову запрокидывает, и он валится навзничь. Джесс по инцерции проносит вперед вместе с ним, и она падает на Райнера, но тут же садится сверху, поднимая его за воротник и с силой впечатывая его затылком в землю, от чего он подкатывает глаза.  - ДЖЕСС! - кричит кто-то за спиной. Она не слышит. Зажав корпус Райнера коленями, она снова начинает обрушивать удары кулаком по его лицу. Джесс бьет по носу, по скулам, слыша хруст костей, чувствуя взрывающуюся горячую кровь на костяшках. Где-то на краю тонущего в кровавой пелене сознания она понимает, что он не защищается, и это бесит ее еще больше. Он не сопротивлялся и тогда, в Либерио.  Мучеником решил заделаться, урод?  Она все бьет и бьет, уже не зная, куда именно, выплескивая ту ярость, которая заполнила все ее существо, страшнее которой она еще никогда не испытывала. В этой ярости было все: боль от потерь, от доверия, от его предательства и его невыносимых бесконечных извинений, от которых ей было тошно. Она бьет, но чувствует, что облегчения это не приносит.  - Хватит, Джесс! - слышит она будто издалека чей-то, кажется, Армина, испуганный голос. Ее наконец пытаются оттащить Армин и Конни, перехватывая за руки. Она ощущает, как их сильные пальцы смыкаются на ее запястьях, не давая замахнуться. Джесс бешено вырывается, извиваясь всем телом и издавая какие-то нечеловеческие звуки, похожие то ли на крики, то ли на рычание. Волосы прядями лезут в глаза, и она уже даже не видит ничего перед собой. Поняв, что руками Райнера теперь не достать, Джесс принимается вслепую остервенело пинать его тяжелыми сапогами, но ее стаскивают с его неподвижного тела, поднимают и выталкивают в сторону, пытаясь урезонить словами, но Джесс все еще брыкается, не слыша слов, и только когда ее следующий слепой удар носком сапога приходится во что-то мягкое, а вслед за этим раздается детский, задыхающийся стон, пелена с ее глаз начинает спадать. Она замирает, способная только шумно вдыхать и выдыхать. На четвереньках, скрючившись от боли в животе и закрывая собой окровавленного, бессознательного Райнера, корчится Габи. Девочка хрипит, из ее глаз текут слезы, но она упрямо закрывает собой брата, сдавленно моля о помощи. Горящие огнем костяшки пальцев возвращают Джесс в реальность. Она тяжело, рвано дышит, глотая ночной воздух. Армин и Конни все еще держат ее за плечи и запястья, готовые сдержать новый порыв, но Джесс уже обмякает. В ушах бешено шумит пульс. Жан стоит поодаль, стиснув кулаки. Он не полез разнимать драку, потому что, кажется, сам хотел ее устроить - просто Джесс оказалась быстрее. - Отпустите, - тихо говорит она. Парни осторожно ослабляют хватку, как бы проверяя, не ринется ли она снова к Райнеру. Поняв, что апогей миновал, они делают шаг назад. Джесс одергивает сбившийся китель и, развернувшись, молча уходит в чащу. Она бредет, не разбирая дороги, позволяя веткам хлестать по лицу, и не останавливается, пока за спиной не стихает треск костра. Обессилев, она прижимается спиной к дереву и медленно съезжает вниз, опускаясь на сырую холодную землю.  Острая боль в разбитых костяшках пульсирует по нарастающей. Она поднимает дрожащие руки перед собой: кожа содрана, под ногтями и на суставах уже запекается кровь Райнера. Джесс даже не пытается ее вытереть - просто нет сил двинуться. Пальцы судорожно впиваются в собственные волосы, Джесс сжимается в ком и шепчет в темноту: - Ненавижу... Она и сама не знает толком, кому именно адресовано это слово. За спиной, глухо и далеко, доносится треск костра, чей-то сдержанный бубнеж. Никто за ней не пошел, и это, наверное, было лучшим, что они могли для нее сделать. Ей не становится легче. Избиение Райнера не приносит ни капли того облегчения, о котором она фантазировала последние четыре года, как и не принесло тогда, в Сигансине, а затем в Либерио. Он лежал там, окровавленный, с раздробленным носом и закрытыми глазами, и даже не пытался защищаться. Он снова получил то, чего искал - наказания. И от этого осознания Джесс тошнило едва ли не сильнее, чем от вида хрипящей Габи. Возвращаться к костру, где все пропиталось чужой виной и выжженными надеждами, кажется немыслимым. Ночной холод постепенно проникает сквозь китель, остужая горящие костяшки, а боль в руках понемногу притупляется.  В какой-то момент усталость берет свое - тяжелая, свинцовая, накопившаяся за эти безумные дни. Взгляд затуманивается, и Джесс, так и не разогнувшись, проваливается в чуткий, рваный сон прямо на сырой земле, вдали от лагеря и от полумертвого Райнера.  Она просыпается оттого, что лес вокруг заполнилсяя седым утренним туманом. Руки затекли, разбитые костяшки саднит и тянет от чужой крови, а во рту стоит стойкий привкус горечи. Но впервые за эту бесконечную ночь в голове - абсолютно пусто и холодно. Лес молчит. Сон без сновидений не принес прощения или облегчения, но дал единственное, что ей сейчас было нужно - собранность перед предстоящим боем. Джесс медленно поднимается на ноги, отряхивает от прелой листвы брюки и бредет под рассветными лучами обратно к лагерю.