Глава 9. Самое абсурдное свидание

Сакуру вполне устраивал их статус любовников по переписке. Они уже две недели подряд общались более чем тесно. Размышляли на философские темы, завуалированно делились проблемами и каждую ночь обменивались короткими текстовыми зарисовками, ублажая себя, доводя друг друга до исступления одними только словами и редкими, тщательно выверенными фотографиями. Ей нравилась эта игра, нравилось это напряжение, нравилось засыпать с телефоном в руке, перечитывая его последние сообщения. Это было безопасно. Это было на расстоянии. Это не требовало от неё раскрываться больше, чем она была готова. Но вот Какаши это не совсем устраивало. Он так и не смог найти её. Все эти вызовы Анбу, все эти вслушивания в голоса, все эти бесконечные рапорты — ничего не дали. Она словно сквозь землю провалилась. И вместо того, чтобы приблизиться к ней при помощи опроса, он только отдалился, запутавшись в собственных уловках. В его голове были решения, простые. Но отчего-то он не спешил к ним прибегать. Возможно, ему и самому в какой-то степени нравилась эта игра на расстоянии. Игра с использованием всего того, что он годами вычитывал в книгах Джирайи. А тут ещё этот фестиваль в честь победы. Это для людей был праздник, а для него очередная потеря человека, которого он ценил. На фестивале все будут ждать Хокаге, улыбаться, поздравлять, тянуть руки. А он будет вспоминать лицо Обито, битву с Кагуей и сложности войны, которых на его счету было уже две. Он хотел позвать её. Пусть приходит в этой своей дурацкой маске, пусть прячет лицо, пусть остаётся Кагами — лишь бы была рядом. Сил терпеть больше не было. Хотелось прикоснуться к живой горячей плоти, услышать её голос, вдохнуть запах, который он уже начал забывать. Он уже столько раз представлял её лицо, что сбился со счёта. Она могла быть какой угодно. Блондинкой, брюнеткой, рыжей, с веснушками или без, с круглым лицом или острыми скулами — это не имело значения. Важно было только то, что под этой маской скрывалась она. Та, от которой у него перехватывало дыхание. Из мыслей вырвала вибрация телефона в кармане. Он стал зависим от этой маленькой штуки с экраном, хотя раньше вполне мог забыть его дома. В кабинете стоял свой, рабочий, для официальных разговоров. А этот — только для неё.

Незнакомка: Сукео, ты решил,

что будешь спокойно работать сегодня?

Пришло сообщение, и он улыбнулся, представив, как она там, на другом конце, кусает губу и ждёт ответа.

Фотограф: Нет. Думал, как пригласить тебя сегодня на фестиваль и при этом не нарваться на отказ.

Незнакомка: Увы, ты уже нарвался. Я не смогу. Но если хочешь, мы встретимся в нашем парке. Оттуда должен быть хороший вид на фейерверк. Маску не сниму.

Фотограф: Отличная идея. Просить не буду. Он дорабатывал из последних сил. Шикамару заметил это напряжение в его теле. Какаши мог просидеть с бумажкой полчаса, уставившись в одну точку, и ничего не сказать. Ни одного замечания, ни одной подколки, ни одного мудрого решения. Просто сидел и смотрел. Сложно поверить, что Какаши может быть влюблён. Тот самый Какаши, который годами жил как тень, который никого не подпускал, который, казалось, вообще не способен на такие глупости. А вот поди ж ты. Хокаге вышел на фестиваль на крышу резиденции, откуда открывался вид на всю Коноху, где обычно принимали важных гостей и объявляли о великих событиях. Сегодня здесь было событие не менее важное событие. Годовщина победы. Он встал у перил, глядя на море лиц внизу. Огромная толпа людей заполнила центральную площадь, размахивая фонариками, улыбаясь, обнимаясь. Где-то там, в этой толпе, была и она. Его Кагами. Смотрела ли она на него, зная, что он сейчас говорит с ней с этой высоты? Или её мысли были заняты другим? Тем, кто ждал её в парке? Какаши произнёс речь — ровно, спокойно, с интонацией, которую ждали от Шестого Хокаге. О мире, о победе, о будущем. Он улыбался, кивал, делал паузы для аплодисментов. Внизу зажглись фонари — сначала один, потом сотни, потом тысячи. Воздух наполнился тёплым, мерцающим светом. Заиграла весёлая, праздничная музыка. Та, под которую хочется танцевать и жить. Люди кричали «Ура!». А он смотрел на всё это сверху и думал только об одном: скорее бы это закончилось. Скорее бы спуститься, переодеться, стать Сукео, дурацким фотографом с дурацким париком, и бежать в парк. К ней. Речь наконец подошла к концу. Он объявил праздник открытым, помахал толпе, сделал вид, что задерживается, чтобы насладиться моментом. На самом деле внутри уже всё кипело от нетерпения. Как только дверь на крышу закрылась за ним, он почти бегом спустился в кабинет. Вызвал Ямато — тот возник из тени, как всегда, бесшумно, готовый к любому приказу. — Ямато, — Какаши уже сбрасывал с плеч парадное хаори, — сегодня стражи не будет. Совсем. Ямато замер. Даже через маску было видно, как вытянулось его лицо. — Семпай, сегодня? Но фестиваль? Когда вся деревня на улице? — В голосе звучало искреннее недоумение. — Это же пик активности. Любой может... — Я знаю, — перебил Какаши, не оборачиваясь. Он уже расстёгивал парадный плащ, думая только о том, что нужно успеть переодеться, пока Шикамару не вернулся с какими-нибудь срочными бумагами. — Но сегодня мне нужно, чтобы за мной никто не шёл. — Семпай, — Ямато шагнул вперёд, — я понимаю, что это не моё дело, но вы же Хокаге. Если с вами что-то случится... — Со мной ничего не случится, — Какаши наконец повернулся к нему. В глазах горел тот самый огонь, который Ямато видел только перед особо опасными миссиями. Только сейчас это было не про войну. Это было про что-то другое. — Ямато, послушай. Я прошу тебя как друга. Не как подчинённого. Мне нужно, чтобы сегодня меня никто не сопровождал. Никто не следил. Никто не знал, где я и что делаю. Ямато молчал, переваривая. Потом вздохнул — тяжело, с какой-то обречённостью. — Это из-за той девушки, да? Из-за которой вы карандаши ломали и Анбу опрашивали? Какаши усмехнулся. Ямато всегда был наблюдательным и прямолинейным. — Да. Из-за неё. — Семпай... — Ямато покачал головой. — Вы понимаете, что если она окажется шпионкой... — Не окажется, — отрезал Какаши. — Я знаю. — Откуда? — Знаю. И всё. Ямато снова вздохнул. Потом медленно, нехотя кивнул. — Хорошо. Я сниму охрану. Но если вы не вернётесь к утру... — Вернусь. Обещаю. Ямато посмотрел на него с беспокойством старого друга, и с уважением к командиру, и с каким-то странным пониманием. — Ямато, — добавил Какаши тихо, но с интонацией, которая не оставляла сомнений, — если ты не хочешь слушать дружескую просьбу, придётся исполнять приказ Хокаге. Ямато вздохнул ещё раз — уже обречённо. Кивнул. — Есть. Никого не будет. Но вы будьте осторожны. — Буду. Ямато исчез в темноте, бесшумно уводя за собой остальных. Кабинет опустел, только шторы колыхались от сквозняка. Какаши посмотрел на часы. Час. Всего один час до встречи. Дома он скинул остатки официальной одежды прямо на пол, натянул привычную гражданскую форму, в которой ходил Сукео. Проверил парик, поправил, подавил чакру до уровня обычного человека. И выскользнул из квартиры, сливаясь с толпой. Туда, где его никто не ждал, и никто не мог узнать. Он пришёл в парк первым и удивился. Обычно она всегда ждала его, приходила раньше, сидела под тем самым деревом, загадочная и недосягаемая. А сегодня он опередил её. Он на всякий случай ещё раз проверил, что чакра заглушена хорошо — последнее, чего ему хотелось, это чтобы её рефлексы шиноби уловили в нём что-то знакомое. И увидел её на горизонте. Снова в своём белом плаще, с капюшоном, надвинутым на маску. Она шла не спеша, чуть покачивая бёдрами, и даже на расстоянии он чувствовал её особенный магнетизм. Он подошёл, молча подхватил её на руки и закружил в объятиях, прежде чем она успела что-то сказать. Она смеялась — звонко, радостно, заливисто. И этот смех... этот смех был ему знаком. Он точно знал его. Где-то он уже слышал его, много раз, в других обстоятельствах, при другом свете. Как же хотелось сорвать эту дурацкую маску, увидеть наконец лицо, к которому привело его воображение. Но останавливало только одно: если он сорвёт маску, она может сорвать его. Увидеть за Сукео Хокаге. И тогда всё рухнет. На долю секунды ему показалось, что он знает, кто там под этой маской, что он уже давно все понял, что он узнал эти глаза. Что он знает этот смех. Но он не дал своим мыслям окончательно сформироваться. — Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучился, — выдохнул он, всё ещё держа её в объятиях. — Думаешь, по фотографиям было не видно? — усмехнулась она, утыкаясь маской ему в плечо. — Фотографии — это только обещание. А я хочу исполнения. — Какие громкие слова для фотографа. — Я могу не только фотографировать. Я могу быть и моделью. Ты же видела. — О, я видела. — В её голосе появились хриплые, игривые нотки. — Особенно тот кадр, где твоя рука... ну, ты знаешь. — А я всё думаю, на какой из кадров ты смотрела дольше всего. — На тот, где ты без рубашки и смотришь в зеркало. Я, кажется, разбила экран. Пришлось покупать новый телефон. — Я оплачу. Всё, что захочешь. — А если я захочу не телефон? — А что ты хочешь? Она приподнялась на цыпочках, приблизила свою маску к его уху и прошептала так, что по спине побежали мурашки: — Я хочу, чтобы ты показал мне всё то, о чём писал в этих сообщениях. Живым, а не на картинке. Он зарычал — почти по-настоящему, прижимая её к себе так, что она охнула. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься. — Представляю. Они громко смеялись, кружась в этом странном, абсурдном танце посреди тёмного парка, пока одновременно не ощутили чужую чакру. Чужая. Сильная. Близко. Анбу. Сегодня они всю ночь будут делать обходы по деревне. Он сам согласовал это, сам подписал приказ, и сейчас был готов к гостям. А вот Сакура готова не была. Если по маске узнают, что она не из Анбу, могут быть большие проблемы. Очень большие. Она подхватила его за руку и рванула за собой глубже в парк, ближе к тренировочным полям, в лес, где деревья скрывали от чужих глаз. За спиной раздались хлопки салюта, который они полностью пропустили. Небо расцветало огнями, но им было не до того. Запыхавшись, они упали в траву. Он свалился на неё сверху, вжимая в мягкую, влажную землю, и они оба громко, искренне смеялись — тем особенным смехом, который бывает только после адреналина, после побега, после того, как ты почти попалась, но вывернулась. — Это самое абсурдное свидание в моей жизни, — выдавила она из себя сквозь смех, чувствуя тяжесть его тела, его дыхание на своём животе, его руки, которые совершенно не спешили убираться. — Моё тоже, — он поправлял парик, съехавший набок во время бега, пока она лежала, глядя в ночное небо сквозь просветы в листве. Салют гремел где-то далеко. Анбу прошли мимо, не уделяя внимание двум гражданским. А они лежали в траве, прижатые друг к другу, и чувствовали, как между ними пробегает тот самый ток, который невозможно имитировать никакими сообщениями. — Сукео, — прошептала она. — М? — Не вставай. Полежи ещё. — Я и не собирался. Он опустил голову, уткнувшись лбом в её холодный нагрудник. — Страшно, — вдруг призналась она. — Чего ты боишься? — Что ты исчезнешь. Что однажды я открою глаза, а тебя никогда не было. Он сжал её руку. — Я не исчезну. Потому что за две недели переписки я понял одну вещь. — Какую? — Раньше я думал, что одиночество — это когда ты один. А оказалось, что одиночество — это когда ты не можешь рассказать кому-то, что видел красивый закат, или что устал, или что боишься. С тобой я могу рассказать всё. Даже то, чего сам в себе не понимаю. — И что это значит? — Это значит, что я влюбился, Кагами. Как подросток. В голос. В тени на стене. В слова. И если ты думаешь, что я смогу просто взять и уйти, ты меня плохо узнала. Она молчала. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно за километр. — Ты правда такой дурак? — Ты даже не представляешь насколько. — Тогда оставайся, — выдохнула она. — Оставайся дураком. Рядом со мной. Он улыбнулся, и она почему-то это почувствовала, даже не видя лица. — Сукео, — позвала она чуть слышно. — М? — Я пока не готова снять маску. Не сегодня. Он замер. — Хорошо. — Но я захочу это сделать. Сама. Когда придет время. В темноте она не видела его лица, но услышала, как изменилось его дыхание. Стало глубже. Трепетнее. — Я подожду, — ответил он просто. — Сколько скажешь, Кагами. Я никуда не тороплюсь. У нее защипало глаза. Хорошо, что маска скрывала лицо. Он снова уткнулся лбом в ее нагрудник, и Сакура прикрыла глаза, слушая его дыхание, остатки салюта и собственное сердце, которое отбивало совершенно новый ритм.