Первые приглашения

Моросящий дождь медленно стекал по водосточной трубе вниз к запоздавшему цветению. Пробирался к последнему в году робкому зеленому листу в хаотичном беспорядке подкрашенных ржавчиной капель. Падал, скатываясь, а земля была уже холодной и не принимала его, что сам повторялся заново. В капели, появившейся по случайности, не обещавшей появиться вовсе. Только единственная туча пришла с севера и не разрыдалась над трудящимся в будничной суматохе городом. Обошла его стороной, оборонив лишь немногие свои слезинки. И словно бы все на знакомую покатую крышу, чтобы с неё через подлатанные неровности в разинувшую пасть трубу. К цветку, пробившемуся вблизи бара, под его окном и его крышей. Вода так падала на землю для будущего возрождения. Но земли не было, её замуровали бетоном, и те мелкие трещины, в которые билась жизнь к утру должны были иссохнуть. Леон посмотрел на несколько зеленых появившихся листьев без интереса. Только обошел их всё равно аккуратно, не наступая, потому что вперед него она прошла мимо них именно так. В золотистом платье посреди начавшейся осени, задувавшей в приземистые дома и высотки одинаково холодным ветром. Ничего не накинула на обнаженные плечи, и ими повела так красиво и плавно. У Леона не осталось даже иллюзии выбора противостоять этому пагубному влечению. Он же не искал повода прийти в бар в будничный день, даже если миссии никогда не заканчивались в определённый срок, не имели графика, выплевывали его, перебитого, в обыденность любого часа от понедельника до воскресенья. Мужчина не приходил в бар раньше пятницы. Терпел, позволял остальным своим терпением пользоваться с их радушной заботой и бесконечными перевязками на его затягивающихся ранах. Он вернулся со своего расследования три дня назад, в субботу, когда она не приходила в бар. И остался от этого дома. Измученный без выпивки, почти что протрезвевший в чистоте своего не утоленного страха, Леон проехал по этой улице случайно. Шерри попросила его заглянуть после восьми в какой-то пресный итальянский ресторан, потому что его руки были обработаны её усилиями. Его улыбка держалась, точно пришпиленная иглами, благодаря её смеху. Потому что Леону действительно нравился её смех, напоминавшей о маленькой девочке, спасенной из лаборатории множество далеких годов назад. Разве что он отослал ей короткое сообщение о непредвиденной задержке. Чтобы войти в бар в самом начале недели под мирный перелив джаза, доносящегося откуда-то из-под потолка. Или же отовсюду, мужчина не мог дать себе полного отчета. Ведь пальчики Грейс играючи скользили по столешнице. Они больше не здоровались, начинали разговор с любой зацепившей ноты, с правильно взятого аккорда, с щелчка пальцев, на который привычно реагировал бармен. Леон поступил именно так, прося ещё одну порцию для дамы. И Грейс улыбнулась ему краешками губ, отпивая красный свет, расплескавшейся в её бокале. – Ужасно тяжелый вторник? – ему пришлось подождать, прежде чем девушка убрала с высокого стула свою неизменную сумку. Поистрепавшуюся, а она отказывалась её менять и не принимала другую даже подарком. – Отвратительная пятница. – стукнулась ножка бокала о стол, плеснулось в опустевшее нутро до края красное вино. Перелилось немного, а девушка поймала эти разбежавшиеся капли кончиками пальцев. – До сих пор? – Леон с сомнением покосился на плавность её движений, когда красные капли растекались по сложенной белой салфетке заманчивым пьяным узором. Её руки при этом не дрожали, глаза оставались тусклыми, но видящими, подсматривающими с хитрым прищуром полуопущенных век. То, как Грейс посмотрела на него с изящным издевательством было окончательным поражением. Мужчина безвольно выдохнул, потирая переносицу. – Я ждала тебя в прошлый раз. В единственную из пятниц, когда она готова была ждать его до полуночи и дольше. Леон виновато качнул головой, перехватил на себе её задумчивый взгляд, и не отреагировал на тревожный звонок оставленной без ответа Шерри.

Леон Скотина Кеннеди.

– Возьми трубку. – попросила Грейс, когда стандартный рингтон заиграл заново, перебил ей понравившуюся плавную мелодию. А она в бар приходила ради этой музыки, вживую так и не услышанной, полюбившейся ради зарождающихся в кончиках пальцев движений. Леон переговорил быстро, дал себе отсрочку ещё на двадцать минут, на двадцать пять, потому что Шерри ему не поверила. Он пообещал ей букет цветов за своё опоздание, а девушка на высоком барном стуле не смотрела в его сторону. Точно не слушала. И никто бы не заметил, как сбилось в такте покачивание её ноги, не по той музыке пошло и вовсе не к тем мыслям. Мужчина же знал поведение Грейс слишком хорошо, чтобы не упустить такое из вида. – Ты не договорила про пятницу. – мягко напомнил он, с трудом, с усилием переборов интуитивное желание к ней прикоснуться. Лишь бы вернулась та выверенная правильность в её поломанные движения. – Квартальный отчет, в субботу общественные работы, в воскресенье после них у меня так болела спина, что я думала и не встану с кровати. – Грейс заставила себя сухо рассмеяться, отняв бокал от губ ненамного, и её светлое дыхание отпечаталось вместе со следом от помады. – А в понедельник был понедельник, вроде как моветон пить в начале недели. – Поэтому ты переждала один день? – подметил Леон, кивнув в сторону давно не переверчиваемого календаря. Там страницы в феврале замерли, немного показались мартом и так навсегда и остались одной статичной картиной на фоне. – Точно. – второй бокал по счёту, очевидно, что не первый. Он так редко попадал к началу её празднования, что уже не видел этих трясущихся дрожащих от волнения рук. И её самой, испугавшейся его однажды на парковке. Леон попытался подобрать слова, но тишина вокруг в мелодии джаза показалась ему куда более стоящей. Тело Грейс, её спокойные вдохи заменили все его мысли, собрали их воедино. А они разбегались, непослушные, в стороны, ударялись где-то под болью очередного сотрясения мозга. Находились обязательно в центре. В её отведенном взгляде, устремленном календаря ниже, бокала выше, и не мог он понять, где именно витает Грейс. Точно она могла забыться без его голоса. – За такое не ссылают на общественные работы. – перед ней на барной стойке появился очередной переполненный бокал, уже третий, она всегда высиживала до трех. А потом было короткое извинение, придуманная наспех отговорка. Её ускользнувший в поскрипывающих дверях силуэт без озвученного обещания вернуться через неделю, через две, через месяц, если ей вдруг вздумается пропасть снова. Послушать его дыхание в молчаливой телефонной трубке. – Что же натворила аналитик ФБР, раз тебя к ним привлекли? – его толстый бумажник закрыл её счет без вопросов и разрешения, словно так и нужно было. Леон отмахнулся от предложенного ему пива, хотя в том итальянском ресторане, где его ожидала встреча, не подавали ничего стоящего. Выпил горьковатой холодной содовой, и её прохлада прекрасно легла на его раны. Когда Грейс улыбнулась ему широко и так красиво, ярко, что мужчина не заметил момента соприкосновения собственных пальцев с её тонким запястьем. Один жест, действительно случайный, у них подобных была уйма. А он готов был его запомнить на месяцы вперед. – Решила заняться благотворительностью, помогаю с уборкой. «Потрясающе». Вспыхнуло у него в мозгу одним словом в очерченной разбивке на буквы и погасло, Леон запоздало моргнул. Перед ним в свете позолоченных искр была её оголившаяся в добродетели душа. И её запястье, накрытое его ладонью. – Желающих не так много, к сожалению, но нам не помешают крепкие руки, и да, это намёк. – Грейс немного пошевелила пальчиками под его слабой хваткой. А он не захотел отпускать её руку, её успокаивающее тепло от себя и на сантиметр. – Можешь к нам присоединиться. – Если уж ты после уборки чего бы там ни было… - Леон запнулся в словах, запутался в них явственно. Её улыбка огладила его лицо с той запредельной нежностью, которую Грейс никогда не могла себе позволить. Наверное, из-за того, что он действительно её рассказы слушал, или оплачивал её открытые перед баром счета безвозмездно. Или потому, что на ней всё ещё были надеты им подаренные серьги. Или потому, что это была она, хоть на какую-то долю настоящая. – Кухни в детском доме. – у неё в глазах под толщиной застоявшейся боли мелькнуло доброе и светлое, недавнее воспоминание о помощи, которое Грейс не успела ещё в себе спрятать. – Если после этого ты не смогла разогнуть спину, то представь, что будет со мной. – ничего, склониться над раковиной с пенной губкой представлялось заданием менее сложным, чем прошерстить пустыню с винтовкой наперевес. И все же Леон не готов был к такому. Потому что это было её занятие, её увлечение, её личное отвлечение от насущного. Он же бы встал рядом с ней и наблюдал, а потом его поменянный в десятый раз за месяц телефон приказал бы в срочном порядке собирать вещи и быть готовым к незапланированному вылету. Любое взаимодействие с людьми влекло за собой трудности при расставании. А Леон слишком часто менял места, чтобы успевать запомнить лица всех, с кем ему доводилось за годы общаться. Кроме, разве что, её лица, и её тяжелого запаха парфюма, оставшегося на рукаве его водолазки. – Ты опять хочешь сказать, что ты старый? – подловила Грейс с тихим смехом, сорвавшимся с её губ прямо в музыку. В то мирное возобновившееся покачивание ноги, с каким она постоянно проводила здесь пятничные вечера. – Ты опять говоришь, что я старый. – парировал, забавы ради. Одного её взгляда было достаточно, чтобы он потонул. Но девушка была милостивой, судьба же жестокой, и телефон коротко провибрировал на барной стойке. – Да брось. – она фыркнула я веселом недоверии. Потянулась рукой к бокалу, а он, полупустой, предвещал ей скорое завершение вечера. В этот раз Грейс оказалась перед ним смиренно согласной. – Суровая правда. – Леон покосился на остатки теплевшей содовой, ещё раз на время, перебегавшее по яркому экрану, и прикончил их одним шумным глотком. – Увы, мой потолок — это финансовая помощь. – Принимаем на свой счет лишь деньги и комплименты. – Грейс, за ним последовав, отпила из бокала, и красное вино всеми оттенками изумительного легло на её погрустневшие губы.