Вторые правдивые улыбки

Среди простуженного мрака подступавшей сырости тучи оказались низкими, тяжелыми, всеми наполненными оттенками темными. Возвышались плотными горами посередине мерзлого воздуха. Их неровные штормовые края касались асфальтированных дорог, множества прошлых пролитых следов, капель новой струящейся влаги. Спадавшей с темноты и от неё же отражавшейся во множестве разбегающихся кругов по глади. Одного и трёх, и восьми в учащенном падении. До брызг под шагом тяжелых ботинок, до россыпи множества в высоту поднятых капель в ширине раскрытого зонта. Разительно яркого в черном вечере. И чужого, потому что Леон не помнил, когда в последний раз у него был свой собственный зонт, не сломанный по рабочей случайности в первый же день использования, не утерянный на второй день, не забытый на третий. Этот новый зонт был заботливо передан ему консьержем в плотной красной обертке с оборванным ценником двадцать минут назад. Его нынешнее жилье по растянувшемуся ряду причин было лучше предыдущего хотя бы из-за наличия человека, принимающего его посылки. Хранящего их достаточно долго, прежде чем Леон находил в себе желание спуститься за ними на первый этаж. Забрать этот зонт и раскрыть его под ливнем в своей короткой прогулке по намокшей улице. Леон обернулся, провожая утомленным взглядом силуэт служебного автомобиля, и нервно качнул головой. Точно птицу, его поселили под самой крышей с окнами, не раскрывавшимися нараспашку. Мера преувеличенной осторожности, обличенная в заботу и его ярый отказ от предписанной терапии. В этой квартире не было даже холодильника, куда он мог запрятать свою выпивку. И не было выпивки, потому что не было вовсе никакого дома. Один лишь раскрытый намокший зонт, ведь его новый телефон, успевший получить гордый скол в левом углу экрана, единожды провибрировал сообщением. Прямо в вечер и приглашенную в комнаты темноту. В его уставшие руки, беспомощно сжимавшие тонкий кусок пластика. Не мог ему никто в такое позднее время написать, и Леон не сумел проигнорировать этого тишину пополам разрезавшего короткого звука. У неё не было зонта, а на улице собирался дождь. Прежде, чем добраться до ближайшего работающего магазина, она бы успела до нитки промокнуть. Возможно, на завтра заболела бы. Леон точно знал, что ей нельзя было болеть: её возросшие обязательства пресекали подобную роскошь на корню. Поэтому ей так сильно нужен был в пятничном вечере зонт, только зонт и ничего следом больше. Грейс не написала ничего из этого, её сообщение вмещало в себя всего пару слов. Но Леон в нём различил куда больше, чем одну банальную просьбу. Поэтому он толкнул двери к свету плечом, складывая зонт до щелчка, и с трудом заметил её внутри. Поникшую даже под самой яркой лампой, прекрасную под его взглядом. Такую одинокую, поворачивающую телефон включенным экраном ежесекундно к себе, где не было от него ответного сообщения. Она не могла узнать прочитал ли он о её просьбе и это сомнение заставляло Грейс все ниже опускать голову. Со светлыми мягкими волосами, уложенными наспех, такими же красивыми как во времена замороченных причесок. Её старая неизменная сумочка покоилась на своем почетном месте, не подпуская к обладательнице никого. Кроме Леона. И он принял это неозвученное приглашение, неизбежную встречу с ней. Он передал суетящемуся бармену сложенный мокрый зонт прямо через её опущенную голову, попросив раскрыть где-нибудь и просушить. Иначе даме будет неудобно возвращаться домой после того, как она справиться со своими коктейлями. Грейс благодарно усмехнулась, двинула телефон по столешнице в сторону. К краю и падению, если бы Леон не перехватил его, такой тонкий, пальцами. Ему явственно захотелось пошутить над этим очередным колким безобидным замечанием, горячим на языке, громким в её смехе. Но только пальчики Грейс, с его пальцами на секунду соприкоснувшиеся, ему показались до неузнаваемого холодными. Она же сама осталась пугающе притихшей. – Что это за траурная водка с брусникой? – Леон с сомнением покосился на темный напиток, плескавшийся на толстом дне высокого стакана. Залитый местным золотистым светом он ему показался почти что черным. А Грейс настолько уставшей, что она просто передела его мужчине в руки молча. Без улыбки или благодарности за помощь. Повалилась локтями на стойку, и он всерьез задумался о том, как она вообще добралась целой до бара. Если все в её теле просило пощады и отдыха. И музыки, лившейся из запрятанных колонок, как будто она все ещё могла танцевать. Но её пальчики лишь вяло гладили столешницу, колени дрожали и выдохи, её выдохи, были такими до отчаяния сиплыми. – Не знаю. – Грейс немного повернула голову, взглянув на Леона, и запоздало осознала, что её сумка все ещё была на высоком стуле. Она перебросила её себе на колени без плавности, и прицепленный детский брелок громко звякнул от движения. – Их новинка, наверное. Она вовсе не была пьяной, оказалась именно вымотанной, что сама перспектива пройтись под дождем задержала девушку в баре подольше. До того времени, когда её неуверенные пальчики отправили сообщение. А Леон пришел и вернул опустевший стакан обратно в её изнеможденные руки. Без слов, он крепко обнял девушку за озябшие плечи, позволив уткнуться носом в изгиб своей шеи. Погладил напряженные предплечья до первого обнадеживающего выдоха. И она задышала так громко и жадно, храбрая, словно задерживала дыхание часы до этого и никак не могла дать слабины. В баре, где на неё никто не обращал внимания, кроме мужчины, купившего ей зонт по одной просьбе. – Это наш исключительный напиток, мисс. – вежливо подсказал бармен, вернувшись в поле зрения без зонта, вытер руки о белоснежное полотенце и пододвинул по столешнице винную карту. – Специальное предложение этого месяца. – Тогда повтори. – только Леон не сделал от Грейс и шага назад, потому что дыхание девушки стало во много тише, её робкие руки накрыли ему грудь без тряски. Без пожиравшего её изнутри долгого страха – Девушке и мне, я за всё плачу. – Я переведу тебе на карту. – её слова оказались такими тихими, произнесенными ему около кадыка, а в них всё равно нотки первого смеха послышались. Знакомого, хитрого в нотках. Леону захотелось его слушать в повторе до вечности. Грейс медленно повернула голову, не давая выпустить себя из объятий, взглянула на множащуюся черноту алкоголя, размеренно плескавшегося меж граненного стекла. Качнула головой, и заново спряталась в мужских руках. – Я переведу тебе обратно, так что не стоит. – Леон успокаивающе погладил девушку широко ладонями по спине. По темноте и страхам, которые были внутри неё. Почти что осязаемыми, раз он мог различить их острое покалывание в каждой её мышце. Грейс заморгала медленнее, её руки на его груди стали слабыми, и наверное, её нужно было придерживать крепче, если она собиралась уснуть. – Хорошо. – Грейс тяжело отстранилась, найдя себе опору в барной стойке. Легла на неё щекой, и бармен с терпеливой улыбкой передвинул стаканы от её затылка. Леон молча передал ему за это три сложенных новых купюры. – Как Эмили? – ему до невероятного захотелось к Грейс прикоснуться, лишь бы её плечи заново расслабились под его теплом. Ненадолго, на зацикленное мгновение, но он не сделал этого, покорно заняв место рядом с ней на высоком стуле. Потому что в его мыслях третью и четвертую неделю подряд была она, раздробленная на осколки, ими же перемешанная, слепленная в кого-то поразительно нового. Девушку, встреченную в больнице с таким неимоверным страхом в светлых глазах. Что у него остановилось сердце. У него остановилось его разбившееся сердце от осознания, что она там, он же по обратную сторону опускающихся прутьев. Без узнавания черт её лица, испачканного в грязи и крови, перекошенного от ужаса. То, что он позволил Гидеону похитить её, было трагичной черной лентой, перетянутой через его запястья и его потолстевшее архивное дело. Через его собственную душу тугими узлами, затягивающимися каждый раз, когда он пробовал вдохнуть. И за четыре и три недели у него так и не случилось ни одного вдоха. Он опять не сумел ей позвонить, даже после всего произошедшего. Оказался таким трусливым и слабым. Набирал номер, смотрел на ровный ряд аккуратных цифр, стирал, выслушивал крикливые упреки в свой адрес, такие заслуженные, он принимал их молча, методично кивая головой. Их становилось троекратно больше, но Леон не нажимал на вызов. Чтобы его невысказанное извинение оказалось ладонью, накрывшей ладонь Грейс, едва она потянулась к своему новому стакану. Теплое удерживающее касание, а она в его пальцы с силой впилась, впервые услышала. Леон с умилением наблюдал, как девушка фокусирует на нём взгляд, пробуя осознать заданный вопрос. Хмурится до очаровательной морщинки между бровей. Появившейся на потускневшей коже её лица, осунувшегося, измотанного. Его собственного лица, видимого в отражении каждого зеркала в девяносто восьмом году. Пришлось их тогда завешивать, чтобы не разбил. Не помогло, они оказались, каждое, многократно потрескавшимися от центра к краям. – Что ты спросил? – Грейс виновато мотнула головой, приподнимаясь, и мужчина нежно помог ей удержать равновесие. Подхватил рукой за талию, пока она разминала плечи, садясь хоть сколько-то ровно. – Прости, я задумалась. – Как Эмили? – напомнил Леон, и его рука на её талии задержалась непозволительно долго, для его собственного ощущения поменявшегося времени. В молчании озвученного беспокойства. Ведь он спросил не про неё саму, даже если этот вопрос был животрепещущим, ответ же явным и искренним. Невозможным было озвучить его так, громко и резко, не дав ей и на мгновение забыться в другом. Иначе бы Грейс закрылась от него за одной из своих хорошо прилаженных к лицу масок. Третья из девушек, поселившаяся в его голове, сидела перед ним в сонном раздумье, искоса глядя на полный черноты стакан. Третья, хотя все они всегда были лишь ею. Только ею. Грейс, маленькой и серой, тревогой зажатой на парковке рядом с сломавшейся старой машиной. Грейс, яркой и громкой, танцевавшей под ярким золотистым светом бара в платьях, отражавших собой солнце. Грейс, заикающейся и напуганной, не бросившей его, умиравшего, под разрушенным городом. – Спит. – только и сказала девушка, забравшись пальчиками в нутро потрепанной сумки. Она тяжело выдохнула, остановившись, словно мысли в разбеге своём мешали ей сосредоточиться, а потом достала плоский прямоугольник смартфона. Точно такого же, как и у него, выдаваемого полевым агентам на заданиях. Грейс прикусила нижнюю губу, и от этого простого привычного действия, по раскрасневшейся коже в трещинах побежала тонкая алая струйка. Она не заметила её, напряженно вспоминая пароль. Который уже был у Леона, неизменные единицы и нули, меняемые в очередности так редко, чтобы он мог разблокировать почти каждое устройство из ему выдаваемых. Пришла его очередь помогать ей справиться с техникой. Он забрал второй её телефон из уставших рук себе. – Откуда ты знаешь пароль? – в её голосе оказалось сомнение, в её глазах же была благодарность перед его грубыми пальцами, выбивавшими неровный ритм среди цифр. Грейс перестала двигаться и что-то в ней от этого стало узнаваемым и прежним. – Они ленятся его менять. – отмахнулся мужчина, принявшись наспех вспоминать как именно скользили его пальцы по экрану примерно два с половиной телефона назад. С левого угла к правому, обязательно чередуясь через ноль. – Серьезно? ООБ не меняют пароли на телефонах? – теперь недоверие было более громким, хорошо узнаваемым в ней, в её синем платье, надетом на одну из их первых встреч. Подчеркивающим оттенками её усталость сегодня. – У них не так много вариантов, так что они точно должны повториться. – уверенно заверил Леон, только вот от его подобранных двух сочетаний телефон предательски завибрировал, оставив на экране лишь время четырьмя огромными цифрами в темноте. – Ты его сейчас заблокируешь. – Грейс с тревогой посмотрела на подсвеченную красным неудачную попытку входа, и её пальцы глубже погрузились в сумку. Вынули на барную стойку пригоршню чеков из продуктового магазина на углу. И его памятную помятую листовку о субботних вечерах с живой музыкой. На обратной стороне которой оказались верные не угадываемые цифры. Без единиц и нулей в последовательности. Леон хмыкнул, принимая поражение, и с прищуром разглядел правильный порядок несложного пароля. Устройство всё равно попросило взгляда на её милое личико. – Поглядись. – он направил телефон к ней так резко, что Грейс, в баре всегда сиявшая от его внимания, смутилась и дернулась. К его руке, заново подхватившей её за талию. – Извини, не хотел тебя напугать. – Всё в порядке. – разве что она выпила шумно и громко, до половины опустевшего стакана, и не поморщилась даже. Сколько ей было выпито до первой замеченной им порции, Леон испугался себе представлять. – Вот, смотри. Она спит. Под ворохом объемных одеял, обнимая какую-то плюшевую игрушку. Леон внимательнее присмотрелся к знакомым в стерильности стенам детской комнаты. Повсюду были корявые карандашные рисунки на кусочках скотча, полароидные фотоснимки и книжки, обычно продаваемые по хорошим скидкам. – Ты оставила её одну в квартире? – Леон вернул девушке нагревшийся в его руках телефон со словами, в которых не было упрека. Потому что в них не было и правды. – Так вот какое у тебя обо мне мнение. – а она ему его же слова вернула, выкрала откуда-то с задворок их прошлых разговоров, и тихонечко рассмеялась. Почти незаметно, её губы едва ли изогнулись этой поломанной улыбкой. Чтобы Леон на неё засмотрелся и себя потерял окончательно. Ему пришлось приложить усилия, возвращая взгляд обратно к смартфону, где маленькая девочка на экране мирно посапывала, не догадываясь, что за ней подглядывают через камеру в комнате. – Она до сих пор в реабилитационном центре. – после продолжительной паузы заговорила Грейс, и мужчина услышал, как усталость разлилась в её голосе уже иная, приятная, имеющая под собой веские причины. – Мне разрешают забирать её на прогулки два дня на выходных, но только по территории. И обязательно с надзором. – Но тебе дали возможность наблюдать за ней. – он кивнул на тонкий телефон, остававшийся в её ладонях, и картинка оборвалась под касанием пальцев. Никто не заметил, как нажалась блокирующая экран кнопка. – Она плохо спит. – и движение её плеч поменялось, ни плавности, ни игривости. Ни усталости даже, Грейс словно отмахнулась от важности смысла к ней подбиравшихся слов. Пригубила с края коктейль, игнорируя соломинку. –  Точнее, она не может заснуть без меня. Это сложно объяснить. – Попробуй. – двумя щелчками пальцев Леон заказал для неё четвертый коктейль, и пятый, потому что она могла не остановиться. Могла напиться рядом с ним в окутывающем ощущении безопасности. Где не нужно было оглядываться по сторонам, убегать и прятаться. Никто не мог убить и ей самой убивать не нужно было. Леон видел, как Грейс часто опускала взгляд на свои чистые руки, на содранную до красноты кожу у ногтей. – Она боится темноты, потому что ещё не до конца видит. И яркого света, и чужих людей. – она не обратила внимания на принесенные порции, на то, что экран телефона в её руке в суматохе заново стал ярким, цифр требующим. – Просит засыпать вместе с ней. Врачи говорят, что это нормально, после того, что она пережила. – Но она бьет тебя во сне. – мужчина осторожно забрал телефон из взволнованных рук. Переложил его на барную стойку рядом с собой, экраном вниз, а Грейс только запоздало кивнула на это головой. – Пинается, да. – и след этого был на её руке, чуть повыше запястья, не прикрытый браслетом или рукавом. Потому что она успела к ним на себе привыкнуть, перестала замечать попросту. – Так что я просто лежу рядом с ней, пока она не уснет. Потом ухожу. – Жуткий режим. – Леон осторожно прикоснулся к синеющей гематоме кончиками пальцев, прохладными от ледяного стакана. Приятными, ведь девушка от этого довольно прикрыла глаза на одно короткое замеченное мгновение. – Почему они не разрешили тебе остаться там с ней? Уверен, перед ФБР бы щедро оплатили твоё отсутствие. – Это выше моих сил и их протоколов. – Грейс не нашла в себе сил отодвинуться, забрать телефон и положить его обратно в сумку, хотя её тяжелый взгляд все ещё был прикован к перевернутому экрану. – В конце концов, Эмили — это не мой ребенок. – Но ты приходишь к ней каждый вечер. – ему пришлось оборвать прикосновение, пальцы теплели, оно не могло теперь принести с собой ни капли облегчения. – Ты же не спишь. – Неправда. – правда, но она отреклась от неё быстрее, чем позволила в себе увидеть. Поймала соломинку губами, только вот порция так получалась бы бесконечно долгой, и Грейс бросила приличие и эту затею. – Ты только что чуть не уснула у меня на руках. – напомнил Леон, вынимая из её черного коктейля непригодную более соломинку. Предоставляя ей возможность пить, как хотелось, под его чистым взглядом. – Мне просто стало так хорошо. Прости. – девушка смутилась, задумавшись, забрала телефон к себе все-таки, спрятала вглубь сумки, и её локти тяжело опустились на столешницу. В платье цвета погибели, она старалась продолжать сиять под искусственным солнцем. Внутри поломанная, там, где ткань не могла скрыть следов, где её попытки стать нужной терпели неудачи, потому что никто не мог позволить ей остаться с Эмили. Потому что ей ну нужно было оставаться с Эмили. Ей нужна была тишина, или музыка, заменявшая ей эту тишину, просачивающаяся внутрь её тела и усталости, вынуждавшая согнутую в колене ногу плавно покачиваться в ритм плавной мелодии. Ей нужен был сон и терапия, и разговор, от которого Грейс сломя голову удирала неделями, погрузившись в заботы о спасенной девочке. Ей нужна была помощь, посильная, принятая в одной убранной из стакана соломинке. Леон теплом вернул свою ладонь на её обнаженное плечо. – Не извиняйся. – её мышцы оказались напряженными, обтянутыми прохладной, чуть влажной от пота, кожей. Грейс непроизвольно подставилась под его руку, чтобы Леон сильнее надавил ей на плечо пальцами. – Когда ты спала в последний раз? – Вчера ночью, к чему ты это? – она даже не попробовала найти в словах подвоха, который привел бы к такому предположению. Просто свела локти на столешнице ближе, не давая себе возможности опуститься на неё ещё раз. – Твое платье неправильно застегнуто. – мужчина мягко коснулся того места, где причудливая декоративная шнуровка вся перепуталась и вместо узора стала похожей на разрушенную паутину. – Вот здесь. И ты поставила пятнышко, вот здесь, на вырезе. На самом деле ещё так давно, потому что Леону казалось, будто он помнил весь её вечер в этом потрясающем синем платье. Оттенявшим её грусть, её опьяневшую развязную смелость, её прекрасные глаза. Смотрящие на него обреченно. Он улыбнулся Грейс самыми уголками губ, смочил в бокале с водой две салфетки и провел ими до мокрого следа по пятну от её любимых мерцающих коктейлей. – Спасибо. – девушка со смешком проследила путь испорченных салфеток до мусорной корзины. Леон заново перебросил их через барную стойку, через голову ютящегося с напитками бармена, через все её тревоги словно бы. – Некогда было заморачиваться. – Или мысли разбегаются. – угадал Леон, а она кивнула так яро, точно никто никогда не замечал в ней этой перемены. Либо никто не замечал её самую. Без своего цветного оперения, выкрашенного в синий, зеленый и красный, в черный без траура. В совершенный молочно-бежевый, когда у Грейс было отличительно хорошее настроение. Здесь, где он мог её видеть и за ней наблюдать без умысла. Там, где он оставил её после спасения, она заново поблекла, спрятавшись за офисным пиджаком, ворохом бумаг, постоянной попыткой завести старую машину на парковке. Единожды оказалась без зонта, чтобы он смог прийти на выручку. – И руки постоянно всё роняют. – Грейс посмотрела на свои тонкие пальчики, нетвердо державшие третий полный алкоголя стакан. Отпила черноты с края, а она на её синеватых губах стала красной. – Вообще всё. Я умудрилась уронить сковородку. – Надеюсь не себе на ногу. – только Леон не сдержался и взглянул на её туфли, прежние, на высоких каблуках. Успокоил себя этим, попросив у бармена повторения порций. Его собственная была лишь едва начата, но он не торопился с ней. – Нет, но Фанни с радостью съела яичницу. – появились два новых коктейля, заранее без соломинок, но с большим добавлением замороженных ягод в переливающуюся черноту. Девушка без слов от себя их в сторону отодвинула. – Ты решил меня споить? – Так вот как зовут твою собаку. – а он поймал ответ на свой старый вопрос в её случайном слове. Обрадованно, с прищуром к тому, как Грейс с трудом пробовала сосчитать выпитые коктейли. Никогда больше трех при нём, а он предлагал ей это правило нарушить своими уверенными руками. Которыми переставил от неё две порции к себе ближе. Ему не особо нравилось это гастрономическое издевательство, но Грейс не меняла напитков в вечере, а он не хотел менять её привычку. – Это не моя собака. – возразила девушка, забравшись пальчиком прямо в плеснувшийся через край алкоголь. Зацепила ноготками ягодку, три ягодки, и ловко отправила их себе в рот. Кислые, раз она так комично поморщилась. – Пока твой начальник скидывает её на тебя шесть дней в неделю, она твоя. – у Леона были не такие чистые руки, чтобы он мог за ней повторить, и он просто смотрел, как исчезали из высокого стакана мороженные ягоды. – Похоже, что ты прав. – она согласилась без раздумий, просто и спокойно. Спокойно именно, Грейс повернула голову, и он увидел, как пустота понемногу отступает из её взгляда, делая его заново потухшим в искрах. – Выпьешь ещё со мной? Сегодня, и в следующую пятницу, и через пятницу, если его не выкинут к черту на куличики спасать мир от конца света. И в любой другой день недели, если только она захочет его компанию рядом с собой. Когда угодно, лишь бы рядом с ним. Леон поджал губы, не давая словам сорваться с языка, хотя они все были у него во рту, царапали ему гортань, рвались наружу. Просились и выли под его полыхающей без вдоха грудной клеткой. В его сердце, бившееся чаще до тонкой задержавшейся на запястьях нити, если Грейс смотрела на него. Девушка легонько кивнула головой, а он поправил ей эти мягкие пряди волос ненавязчиво за ухо.

***

Когда они зашли в бар в субботу утром, заказывая щелчком пальцев щедрую порцию крепкого кофе, это не показалось никому странным. Ни Грейс, ни Леону тем более. То, что винная карта сменилась выбором сиропов для кофе тоже оказалось отличной идеей. Все в Грейс было отличной идеей, и Леон не спешил отказываться ни от одной из них. Особенно когда её глаза, её прекрасные светлые глаза, с его взглядом утром встретившись, перестали быть точно такими же потухшими. Леон засмотрелся в них позволительно долго.