Глава пятая, в которой кукушку нужно не то похоронить, не то выдать замуж

Галашевич, изучивший в мелких подробностях дом Крыжовских снаружи, несколько оробел, очутившись внутри, как робеют вынужденные скрывать своё знакомство люди, когда их представляют друг другу. Патетичный тон приглашения не обманул его ― будь Афанасий Дмитриевич не полковым командиром, а кузеном императора, его бы не встретили более торжественно и радушно. Пол в прихожей сиял так, что производил впечатление скорее промасленного, чем навощённого, и чтобы не поскользнуться, ступать следовало исключительно по ковру, чей пушистый и яркий ворс, похоже, не знал даже домашних туфель. Чудилось, что где-то под лестницей на второй этаж, притаились слуги с ещё мокрыми тряпками, щётками и вымазанными краской кисточками, которыми подправляли рисунок на выкрашенных под мрамор стенах, и их прогнали буквально минуту назад. Крыжовские не отставали от своего жилища, и будь они одеты хоть капельку параднее, это было бы уже нелепо, впрочем, Галашевич хотя и знал теперь, что Юрий Иванович не заслуживает ненависти, лишний раз не присматривался к запонкам и шёлковому жилету хозяина дома ― его внимание было целиком поглощено Верой. Он даже не запомнил, как жал липкую руку её мужу ― его ум был занят прикосновением его губ к её голой ладони без перчатки, к тонкой жиле между костяшек, что бежала под рукав её шуршащего зелёного платья. Юрий Иванович принялся приглашать его к столу, приговаривая, точно старая нянька, что в непогожий день нет ничего лучше горячего обеда, и Галашевич уж было подумал, что его, как опоздавшего, торопили к другим гостям, но в столовой не было никого, кроме лакея ― быть может, того самого, что пытался выкупить его секреты у Яремы за гривенник. ― Нет-нет, вы наш единственный гость. Такие обеды уютнее всего, ― объяснил Крыжовский, когда Афанасий Дмитриевич пошутил о том, что штраф за опоздание, кажется, положен всё-таки не ему. ― Что ж, я весьма польщён тем, что не нарушаю уюта вашего дома, ― ответил Галашевич, обведя глазами столовую и придя к выводу, что нарушить, пожалуй, было что. Не всякий гость будет гармонировать хотя бы со сверкающим, будто брильянтовым, а не хрустальным графином в центре стола или с роскошными портьерами на окнах, а впрочем, к ним и не каждый муж подойдёт. ― Что вы, это мы польщены тем, что вы согласились отобедать с нами, ― возразила Вера. Крыжовский подхватил её лесть: ― Вера Васильевна права, ваш визит, визит полкового командира, да ещё и не просто командира, а командира гусар ― честь для нашего дома. Взаимные любезности перетекли в похвалы столу и благодатному климату южных губерний. Следом обсудили погоду, и Галашевич почти решил, что этот обед и затевался ради таких пустопорожних бесед, которые должны были своей бессвязностью немного размыть в их памяти напротив слишком содержательный разговор у Лабзина, однако чёрт дёрнул его за язык сказать, что в его имении точно так же готовят сморчки в сметане. ― Вас не тяготит разлука с домом? ― тут же зацепился за эту фразу Крыжовский. ― Нет, ― ответил Афанасий Дмитриевич, положив себе на тарелку заливного карпа, ― я ведь не один переезжаю с места на место, у меня добрая компания. ― Полк ваша единственная семья? Галашевич по очереди посмотрел сперва на сидевшую напротив него Веру, а потом на её мужа, силясь понять, в самом ли деле Юрий Иванович не знал о том, что у него есть племянница Таня, которой нужно сшить бальное платье, или лишь разыгрывал неосведомлённость вежливости ради. Разве нужно скрывать от своего супруга помощь знакомому в выборе ткани на подарок его юной родственнице? ― У меня есть сестра и племянница. Крыжовский принял это как новость ― он прежде не знал, Вера не сказала ему. А значит, она вовсе сохранила в тайне их встречу в модной лавке? Но почему? У неё попросту не было привычки говорить с мужем, если в этом не было необходимости, или та несчастная четверть часа заслуживала быть её секретом? Заволновавшись, Галашевич наспех повторил свой рассказ о Наталье и Тане уже для Юрия Ивановича. ― Берегите свою племянницу, думаю, через год-другой многие ваши офицеры захотят породниться с вами через неё, ― шутливо предупредил Крыжовский. ― Моя Таня не приемлет кочевой жизни, так что собственные предпочтения будут оберегать её от внимания моих офицеров лучше меня, ― заключил Галашевич. Некогда смеха ради он говорил сестре, что у него есть целый полк женихов для племянницы, однако он хотел верить в то, что никто из его гусаров не станет нарочно морочить Таню, чтобы снискать его покровительство; а Юрий Иванович же, как и всякий богач, скорее всего был готов подозревать в людях победнее корысть ― да и пусть бы подозревал, только в своих бывших однополчанах, а не его! ― Кочевая жизнь для женщины, пожалуй, и правда слишком изнурительна. В каждом городе, в каждом новом доме нужно всё наново устроить, наново обжиться, ― чуть нараспев перечислила Вера, как бы стараясь передать, сколь скучна эта обязанность. ― А если вообразить, что полк прикреплён к местам, отвечающим вкусам женщины? Скажем, к столице или к морю? ― поглядев на потолок, словно мысль о столице и море ему навевала его идеальная гладкость, спросил у жены Крыжовский. ― Главное добрая компания, как мудро заметил Афанасий Дмитриевич, ― как-то в особенности чётко произнося согласные, сказала Вера. ― Чем не тост? За добрую компанию и за вашу мудрость, Афанасий Дмитриевич, ― протянул свою рюмку в центр стола хозяин дома. Тонко звякнул хрусталь, Галашевич встретил тост в свою честь с той скромной благодарностью, что всегда красит гостя, хотя от него не ускользнула лёгкая издёвка в тоне Крыжовского, кому бы она в итоге ни предназначалась. Вера чуть запрокинула голову, чтобы осушить рюмку с горькой наливкой, её горло над бархаткой качнулось, как волна, изумрудная веточка легла в ямку между её ключиц, шея удлинилась ― и Галашевич, и до того любовавшийся ею, впервые почувствовал свою причастность к её красоте. Как в темноте зерно даёт первые корни, так и его восхищение обернулось надеждой в таинственности вокруг их последней встречи. ― Я согласен с вами, Вера Васильевна, что необходимость всякий раз устраиваться на новом месте очень тягостна, однако иногда достоинства такой жизни затмевают недостатки, ― воротился Галашевич к прежней теме, пока это ещё выглядело естественно. ― Вы имеете ввиду, что жене приятнее не разлучаться со своим супругом и жить с ним под одним кровом, пусть он и часто меняется? ― предположила Вера, как бы заранее согласная, но не убеждённая этим доводом. ― Речь пойдёт о супружеской любви? Мы все внимание, ― с игривой церемонностью провозгласил Крыжовский. ― Скорее о складе характера, ― поправил его Галашевич, не сводя глаз с Веры. ― Одна генеральша жаловалась нашим дамам на то, что ей не хватает впечатлений с тех пор, как её муж получил генеральский чин и осел на одном месте. ― Наверное, это в самом деле интересно объездить столько городов, тем более вместе со своей семьёй. Светская дама спорит с важным гостем лишь в том случае, если одобрение его мнения может навредить её репутации женщины умной или добродетельной. Вера же вовсе не любила дискуссий, потому признала бы, что в словах полковника есть доля правды, доказывай он даже, что они сидят на потолке, но Галашевича ободрило подаренное ему сомнение. ― И друзьями, наши полковые дамы буквально неразлучны, ― задорно прибавил он. ― Как мило, непременно представьте нас на следующем балу, мне бы очень хотелось познакомиться с ними. ― С удовольствием! ― На балу не слишком удобно знакомиться, ― вступил Юрий Иванович как раз в тот момент, когда Галашевич счастливо позабыл о его присутствии, как забывают о присутствии лошади в конюшне, потому как где ей ещё находиться? ― Наверняка полковые дамы тоже любят танцы, и вам будет попросту некогда беседовать. Лучше пригласим их к нам. ― Устроим ещё один обед? Неуютный, со множеством гостей? ― всё так же весело задала вопрос Вера, но радость, с которой она просила представить её полковым дамам, уже куда-то улетучилась. ― Не мне составлять меню с нашей кухаркой, так что почему бы нет? ― великодушно усмехнулся её муж. Блюда поменялись с холодных на горячие, многое уносили едва тронутым, как будто Крыжовские всё-таки ждали на обед кого-то ещё, и повар готовил с расчётом на дюжину человек. Прикормить Галашевича что ли собирался Крыжовский, точно кусачего коня, заодно поразив своей щедростью, или это Неженка, подобно другим хозяйкам, проявляла свою симпатию через обильность и прихотливость обеда? А это платье, эта причёска могли быть сделаны для него или у неё попросту слишком хороший вкус, чтобы она хоть иногда не выглядела так, словно часами продумывала свой наряд? ― Вам нравится пирог? ― поинтересовался Юрий Иванович, когда Галашевич расправился со своим куском какого-то диковинного пирога с яйцом и зеленью. ― В Италии такой подают на Пасху, точнее в Лигурии, итальянские княжества и их провинции трудно спутать. Города похожи друг на друга не более, чем на любой другой европейский город, а вот люди везде одинаковые. Хотя справедливости ради лигурийцы, пожалуй, не походят на других итальянцев из-за близкого соседства с Францией. Вопрос о том, пришёлся ли Галашевичу по вкусу пирог, очевидно, не предполагал ответа и был нужен лишь для того, чтобы супруги Крыжовские необычайно ладно, стройно стали рассказывать об Италии. Повесть их лилась точно песня, которую они не раз исполняли дуэтом, потому уже наизусть знали, кто и когда должен вступить, когда замолчать, как не сфальшивить. Афанасий Дмитриевич всегда признавал за дамами право на большую утончённость вкусов, и если нарочитая изысканность манер и знаний в мужчине могла вызывать у него толику презрения как верный симптом безделия, то даме в его понимании было совсем незазорно отличать базилики от соборов и задумываться о влиянии византийского искусства, потому он слушал Веру с удовольствием, споря сам с собой, прекраснее её голос или её рассказ. Но вившийся по следам её слов муж не давал Галашевичу в полной мере насладиться своим восхищением, потому как этому жалкому созданию было что сказать об Италии, а ему нет. ― Надо же. А я думал, Петербург похож на Венецию, так говорил мой штабс-ротмистр, ― выудив из памяти хвастливые речи князя Белянского, наконец подал голос Галашевич, до того молчавший, как прилежный ученик во время урока. ― Мы не были в Венеции, к сожалению, и я не могу судить, но, вероятно, из-за каналов сходство, в самом деле, очень заметное, ― опять любезно согласилась с ним Вера, но Юрий Иванович, похоже, не мог снести того, что штабс-ротмистр гусарского полка был там, где не был он, потому заговорил о встреченном ними во время вояжа по Италии венецианце, как будто этот старик мог заменить собой целый город. ― Мы познакомились с ним в Риме, когда были на маскараде. Ужасный болтун, говорил, что римский маскарад в подмётки не годится венецианскому. Божился, что в юности знал Казанову, ― снова подкатил глаза к потолку Крыжовский, показывая, что эта клятва не стоит доверия. ― Но это правда, ― сказала Вера с равнодушным упрямством человека, который уже давно на чём-то настаивает. ― Вера Васильевна, вы слишком снисходительны к этому дряхлому волоките. То, что вам пришлось по душе его прозвище донна Тициана, не делает его честным человеком. Кто такая эта Тициана, почему Тициана? Галашевич чуял в этом прозвище какой-то витиеватый комплимент, но побоялся задать вопрос напрямую и тем самым выставить себя необразованным. Прежде ему не пеняли на глупость и даже называли рассудительным, быть может потому, что допускать мысль о том, что среди полковников бывают дураки, не вполне патриотична, но что если его смекалки и гимназического образования было недостаточно, чтобы Неженка считала его умным человеком? ― Быть может, Казанова лично обучал его обходительности, ― предположила Вера. ― А что он говорил о Казанове? ― спросил Галашевич. Посоветоваться бы со старым греховодником… ― Наш знакомец говорил, что он был сама любезность, но лучше выглядел в маске, чем без неё, потому любил маскарады, ― ответила Вера чуть грустно, словно разлука с земляком Казановы её капельку печалила. ― Верно, до запрета Наполеона венецианский карнавал был поразителен. Сквозь трещину в тучах пробился луч солнца и лёг сияющей полумаской на её лицо. Кожа будто заблестела изнутри, как зажжённая лампа, зрачки в глазах сузились, серые с поволокой глаза прояснились, в высоко убранных волосах запуталось золото. ― Вряд ли он многим отличался от римского. Знаете, Афанасий Дмитриевич, ― обратился к своему гостю Юрий Иванович, но единственное, что Галашевич хотел сейчас знать, было то, что его жена великолепна, ― карнавал совсем не то что бал-маскарад, это настоящая стихия, и чтобы ею насладиться, нужно обладать определённым темпераментом. Но наблюдая со стороны, тоже получаешь удовольствие. Улицы как будто наполняются всеми, кто когда-либо жил в Риме. ― Как будто разные эпохи смешиваются на одну ночь, ― подхватила Вера, поведя головой, и локоны у её висков мягко качнулись. Галашевич вообразил её волосы без дюжин строгих шпилек, без кос, без кудрей от папильоток ― осенним маревом, укутывавшим её фигуру. С азартом он гадал, докуда они доходят её, словно за десертом можно было сделать ставку на их длину, и потом бы она распустила их, и тот, кто оказался бы ближе всех к истине, мог бы запустить в её них руки. Пожалуй, они не так длинны, просто очень густые, полностью скрыть в них свою наготу у неё бы не вышло, может, даже на грудь бы не хватило. Лучше бы не хватило. А ещё лучше, чтобы она и не таилась от него вовсе и отбросила свои волосы, уже спутанные о подушку, назад и дала бы разглядеть себя. Как бы ни была Неженка искусна в науке украшения своего тела, какие бы изящные наряды ни подбирала, а прекраснее, чем вовсе без одежды, она быть не могла. ― А вы бывали в Европе? ― вежливо поинтересовалась Вера, сочтя, что после небольшого очерка об Альпах сочинения её мужа пора бы дать поразглагольствовать их гостю. Необходимость разлуки с удушливыми грёзами была для Галашевича тяжкой повинностью, тем более что единственной положительной характеристикой, которую мог ему дать его ответ, была честность, ведь западнее Одессы он не выезжал. И как заставляют себя вылезти из тёплой кровати в нетопленную комнату, так и он заставил себя перестать дорисовывать скрытые платьем прелести хозяйки и признать, что никогда бывал за границей. Но тут на помощь ему пришёл Нисета Белянский, при каждом удобном случае предававшийся воспоминаниям о своей прошлогодней поездке по Италии. Нескончаемое хвастовство своими путешествиями, указывающее на безбрежность богатств Белянских, не способствовало сближению князя с сослуживцами, однако на предстоящем обеде в честь полковых дам его краснобайство могло прийтись ко двору, и Галашевич принялся предлагать его в качестве гостя Крыжовским. Едва ли мужчина в здравом уме сам приведёт в дом своей пассии возможного соперника, однако Галашевич, во-первых, не привык видеть в своих гусарах угрозу, а во-вторых, надеялся развлечь хозяйку дома и дать ей того собеседника, что она желала. Чай её муж не единственный на свете в состоянии пустозвонить о европейских столицах! Впрочем, кандидатуру князя Белянского благословил именно Юрий Иванович. ― А где вам доводилось бывать по долгу службы? ― не оставляла Вера попыток дать слово их гостю. ― Вероятно, не только в таких Старотопсках? ― Я провёл два года на Кавказе, ― сказал Галашевич и сразу же пожалел об этом. Лакей, получив какой-то сигнал от Веры, уже расставлял на столе десерты, и все эти взбитые кремы, желе, бланманже, бисквиты и трубочки плохо сочетались с его воспоминаниями о войне. Не хотелось ни пугать Веру, ни врать ей, потому оставалось разве что вспомнить, как они с местным пастухом гнались за прапорщиком, которого унесло течением горной реки, и потом грели его, замотав в бурку. ― Кавказ, Лермонтов, ― так мечтательно произнёс Крыжовский, будто он некогда был помолвлен с покойным поэтом. ― Мы с Верой Васильевной несколько месяцев прожили в Кисловодске, вы там бывали? ― Увы. ― А вы не тоскуете по Кавказу? ― спросила Вера, пока её муж не начал латать досадный пробел в познаниях гостя о Кавказе собственными впечатлениями. ― Я слышала, некоторые офицеры не желают возвращаться домой оттуда. ― Быть может, ― не стал возражать ей Галашевич, ― тем более родная губерния не всегда связана со светлыми воспоминаниями, да и попросту привыкнуть можно, но всё-таки это не похороны кукушки служить в краях, где люди и их обычаи совсем другие. Крыжовские оцепенели, как будто в комнату вбежал медведь, и им следовало замереть и притвориться мёртвыми ― Вере с ложкой полной миндального крема, а её мужу со стаканом в руках. ― Нет, ну если, конечно, долг позовёт… ― спешно уточнил Галашевич, предположив, что их смутила его несвойственная офицерам разборчивость. ― Как-как вы сказали? Похороны кукушки? ― переспросил Юрий Иванович, которого только удивление удерживало от вредного приступа хохота. Галашевич понял, где сплоховал, но молчание уже точно бы не исправило его оплошности, потому оставалось лишь растолковать, что он имел ввиду, и желательно не сильно сконфузиться. ― Это такая игра на зелёные святки, делают куклу из травы, лоскутов, зовут её кукушкой, девушки над ней кумятся, а потом хоронят в шутку и лоскутки себе на счастье берут, ― объяснил он. Господи, нашёл же тему! И нужно же было брякнуть об этих похоронах кукушки именно у Крыжовских, что ж, кто о чём знает, о том и болтает: кто-то потчует собеседника размышлениями о сходстве архитектуры Милана и Петербурга, кто-то рассказывает о крестьянских забавах. ― Никогда не слыхал. Вы, верно, из тех бар, которым крестьяне рады на гуляниях, ― предположил Юрий Иванович с не то ироничной, не то умилённой усмешкой. ― Это для девушек обряд, они кумятся в тот же день, мне там делать нечего, ― заотнекивался Афанасий Дмитриевич, молясь, как бы Крыжовский не намекнул на то, что девушки иногда делают исключение для приветливых и щедрых барчуков, и тем самым не внушил Неженке, что неграмотные крестьянки самая ему пара. ― А у меня соседки кумились, я тоже хотела, ― прощебетала Вера, нисколько не задетая, а даже наоборот будто бы довольная тем, куда свернула застольная беседа. ― Только, кажется, мои приятельницы без кукушки это делали, зато с венками. ― А сколько уездов, столько и традиций, ― залихватски воскликнул Галашевич, ободрённый её словами. ― Мой первый денщик, когда я ему сказал про похороны кукушки, заявил, что у нас обычай неправильный, кукушку не хоронить нужно, а за кукуна замуж выдать. Крыжовские одновременно взорвались хохотом и долго не могли уняться, как пьяные, и полковник смеялся с ними, не униженный весельем Веры, а наслаждавшийся ним. Светские дамы не смеются, содрогаясь всем телом и задыхаясь, а она смеялась, и не над ним ― для этого в её взгляде не хватало остроты ― а над его рассказом. Только мнительный дурак откажется от того, чтобы хоть иногда быть шутом для своей аманты, потому как подобные шалости приучают женщину к идее, что нарушать правила благопристойности с этим мужчиной не так уже страшно и даже приятно. Если бы Галашевич и продал душу тёмным силам за какой-нибудь талант в это мгновение, то единственное, чего бы он пожелал, было бы умение при каждой встрече точно так же прогонять с лица Неженки чинную меланхолию, что временами казалась её естественным состоянием, а не лишь настроением. Ах, если бы только она привыкла к тому, что ей весело, легко в его обществе, если бы она тоже надеялась на то, что встретит его в городе или на балу… ― А почему не кукук? Индюшка ― индюк, кукушка… ― попробовала вымолвить Вера, но снова залилась смехом вместе с закашлявшимся Юрий Ивановичем. Со своим гостем Крыжовские расстались так, будто этот обед и не задумывался как примирительный, ведь никакой ссоры между людьми, что так хорошо ладят, и быть не могло. Галашевич, впрочем, не простил до конца хозяину дома сцены у Лабзина, так как обида была нанесена не ему, а Вере, но его недовольство Юрием Ивановичем заблудилось в шорохах платья Неженки и всполохах золота в её волосах, как и всякие другие чувства. Самая простая и самая коварная в своей простоте мечта, какая только может быть у мужчины о женщине, застыла скорлупой вокруг его разума, и сквозь неё не проникала ни одна мысль. Только шум её падающего вниз платья, только её рассыпавшиеся по плечам волосы, которые она откидывает назад, чтобы покрасоваться перед ним, чтобы подразнить, только дрогнувшее от стона, как от глотка, горло… Проезжая после полудня мимо дома Крыжовских на следующий день, он удивился тому, что Вера сидела в своём кресле на втором этаже у всё того же окна, словно его фантазии должны были хоть как-то отразиться на ней, словно это нарушало все законы природы, что она одновременно вышивала в своём будуаре и хозяйничала в его воображении. Он полностью капитулировал перед ней ночью, а ей было невдомёк и, к его ужасу, её это могло и не занимать. Порядочно обдумать этот страх наедине с самим собой ему однако не позволили: целый час он истратил на то, чтобы опасаться её безразличия, того, что он лишь статист в её спектакле, пока Ярема не доложил ему о визите Уланова, и дела не разлучили Галашевича с его страхами.