Глава шестая, в которой полковник Галашевич приглашает на обед и просит о приглашении

Любимец Очекурова поручик Алексей Уланов из-за своей бедности и смешной для гусара фамилии до крайности почитал все писанные и неписанные для офицера правила ― быть может, как раз страхом дать лишний повод говорить о себе дурно и слегка болезненным честолюбием он и очаровал своего подполковника. Потому, когда к Галашевичу перед обедом явился Уланов, очевидно, даже не заехавший на свою квартиру, он совсем не удивился такой щепетильности. ― Что ваша сестрица? ― поинтересовался Афанасий Дмитриевич после всех формальностей. Этот вопрос был задан самым добродушным тоном, но Уланов мигом помрачнел, будто он заранее готовился к тому, что его будут отчитывать за несколько дней задержки, и уловил в словах полковника упрёк, хотя Галашевичу было несвойственно прятать свой гнев под маской благодушия. ― Я, собственно, господин полковник, о сестре с вами и хотел поговорить, ― понурившись, насколько ему позволяла его надменно-прямая осанка, начал Уланов. ― Наши с Александрой родители покинули этот мир, близких да и дальних родственников у нас нет. Всем известно, что я живу лишь на те средства, что получаю от своей службы отечеству, живу и содержу мою сестру, и иными деньгами я не располагаю. В отпуск я ездил не домой, потому как у меня нет фамильного гнезда, а к моему товарищу, что уже давно приглашал меня погостить у него. Я бы, впрочем, не стал оставлять службы ради развлечения, если бы мне не нужно было навестить сестру, ― и он начал разглагольствовать о том, что ничего в этом мире ему не дорого, кроме его полка и младшей сестры, постоянная разлука с которой, однако, не мешала их взаимной горячей привязанности, потом заволновался ещё больше и заговорил о том, что он старше сестры всего на шесть лет, потому воспитатель из него никудышный, и вероятно, он бы затронул ещё немало беспокоивших его тем, если бы его не прервал несколько обескураженный такой болтливостью Галашевич. ― Поручик, изъясняйтесь лаконичнее, как положено офицеру, не то я решу, что общение с обитательницами институтов благородных девиц плохо на вас сказывается и не пущу вас в другой раз навестить сестру в пансионе, ― беззлобно пригрозил Афанасий Дмитриевич, начинавший тревожиться за судьбу своего обеда и послеобеденного одиночества. ― В том-то и дело, господин полковник. Моя сестра уже не в пансионе, я забрал её оттуда. Похоже, слишком послушный приказу командира не растекаться мыслью по древу, Уланов точно воды в рот набрал после этого признания, и лишь поднял полные страдания и раскаяния глаза к Галашевичу. Выглядел он словно страдалец из какой-нибудь пьесы вроде «Коварства и любви», чему способствовала его несколько театральная внешность: контраст между его густыми, чёрными ресницами, лихо очерченными бровями и белой кожей с ярким румянцем наталкивал на мысль о гриме, который должен быть заметен даже в самом отдалённом уголке зрительского зала. ― Почему? Это из-за её болезни? ― спросил Галашевич и, решив, что дар речи у его офицера отнялся от стыда, часто обуревающего будущего должника перед кредитором, прибавил: ― Если её лечение дорого обойдётся, так я дам, сколько нужно. Хотите, хоть сами в полковники сперва выйдите, а тогда и разочтёмся. ― Нет, господин полковник, моя сестра не была больна, я вам солгал, ― скорбно признался Уланов. ― Вернее, не так больна, как это обычно бывает, она пыталась отравиться. Её жизни уже ничего не угрожает, но меня попросили забрать её из пансиона, да я бы и сам не смог оставить там Сашеньку. Я знаю, что так не принято, но, господин полковник, разве мог я поступить иначе? ― Постойте-ка, так вы с собой сестру привезли? ― переспросил Галашевич, наконец уловив, куда клонит его гость. ― Да, ― подтвердил Уланов и упавшим голосом, уже потеряв надежду на согласие, взмолился: ― Господин полковник, прошу вас, разрешите моей сестре остаться. ― Но это невозможно. Ваша служба не позволяет вам с утра до ночи быть при ней, а вашей сестре нужен постоянный присмотр, чтобы история в пансионе не повторилась, ― изменив своей привычной прямолинейности ради такого деликатного случая, рассудил Афанасий Дмитриевич. ― Не повторится, я ведь не стану измываться над родной сестрой. Если бы я знал, сколько унижений ей приходится выносить… Чего стоит этот приколотый к плечу чулок, который она месяцами не снимала, ― пихнув себя в плечо, будто ненавистный чулок был приколот к его ментику, просипел Уланов. Галашевич хотя и считал женскую чувствительность несколько преувеличенной, понимал, что речи о возвращении сестры Уланова в пансион не может идти не только из-за стремления дирекции защитить свою репутацию, но и из-за самой Александры. Сколь бы мало он ни знал об институтах благородных девиц, а в том, что все люди вне зависимости от пола, происхождения и образования любят злословить, он не сомневался, тем более если предметом злословия является уже утвердившейся в этом звании козёл отпущения. Не бросать же самоубийцу на съедение сплетницам, которые своими издёвками очень быстро заставят её снова искать для себя яд, а одного из лучших молодых офицеров в полку на растерзание штатской службе? ― В том, чтобы делить с братом один крохотный чулан, который вам скорее всего выделили хозяева вашей квартиры, тоже мало приятного. Мужчина, военный может так жить, а молоденькая барышня нет, ― всё-таки не унимался Галашевич, надеясь, что Уланов от страха вспомнит о какой-нибудь одинокой подруге кузины крестницы прабабки, которой требуется компаньонка, и всё разрешится само по себе. ― Я что-нибудь придумаю, стану снимать хорошие комнаты… Господин полковник, я вас умоляю, у Сашеньки никого нет, кроме меня, мне некому её поручить. С жёнами ведь можно, чем же сестра хуже? Она уж взрослая у меня, ей несколько месяцев оставалось доучиться, аттестат обещали весной отдать, лишь бы скандала не было. Я знаю, что так не принято, но пожалуйста… ― подняв мокрые глаза к Галашевичу, повторил свою прежнюю мысль Уланов. ― Не принято, но и запрета такого пока не придумали. Что с тобой делать, Алексей, пусть остаётся, ― наконец смягчился Галашевич. ― Где твоя сестра сейчас? ― Здесь, я ей у лестницы подождать велел, ― чуть кивнул в сторону прихожей и входной двери Уланов, как бы не успев обрадоваться сговорчивости своего командира. ― Веди её сюда, хотя нет, ― тут же возразил сам себе Афанасий Дмитриевич, поднявшись со стула. ― Идём вместе, а то нехорошо так с барышней. Наружность и характер Уланова вкупе с попыткой Александры свести счёты с жизнью обещали Галашевичу встречу с весьма экзальтированной особой анемичного вида на грани нервного припадка, однако действительность имела мало общего с представившимся ему образом. На лестнице, ведущей на мансарду, как гордо называла хозяйка здешний чердак, сидела круглолицая румяная девушка, почти ребёнок, с такими же смоляными ресницами, что и у её брата, вокруг ясных, весёлых глаз. Она поспешила встать, как бы надеясь скрыть, что она вовсе сидела на лестнице, скрестив ноги в заляпанных грязью ботинках и наматывая на палец ленту от старого капора. ― Здравствуйте, Афанасий Дмитриевич! ― сделав книксен, широко улыбнулась она. ― Вы согласились, я вижу это по вашему лицу! ― А как же, Александра Даниловна, чего же не согласиться? ― пожал плечами Галашевич, словно у него с самого начала не было ни тени сомнения, а решение на её счёт было принято мгновенно. И несмотря на установившуюся с первой же реплики непринуждённость в тоне общения Афанасия Дмитриевича и мадмуазель Улановой, её брат представил их друг другу по всей строгости этикета и хотел даже приличия ради заметить, что им неудобно обременять командира своим обществом, когда тот велел Яреме поставить на стол ещё два прибора, однако было поздно. Сашенька уже благодарила Галашевича за очень своевременное радушие, ведь завтракала она ещё на рассвете, а сам хозяин не торопился напускать на себя строгий вид, и Уланов, всегда послушный прихотям начальства, не мешал им фамильярничать за столом. В конце концов, командиры часто проявляют небывалую снисходительность к полковым дамам, о которой их мужья, братья и сыновья даже мечтать не могут. Впрочем, дружелюбие Галашевича с мадмуазель Улановой объяснялось ещё и странной благодарностью, которую он испытывал к ней за то, что она находилась во вполне благостном настроении и вроде бы не собиралась снова травиться. ― А эта картина ваша? ― полюбопытствовала Сашенька, озираясь по сторонам, словно столовая, куда проводил своих гостей Галашевич, на самом деле была кунсткамерой. ― Нет, хозяйская. Вам нравится? ― любезности ради спросил Галашевич. Картина, обратившая на себя внимание мадмуазель Улановой, явно принадлежала кисти старотопского художника: быть может, какому-то иконописцу захотелось отойти от канонов и немного посвоевольничать в светской живописи, быть может, какой-то барин захотел иметь портретиста среди крепостных, но поскупился на учителя, и бывшему казачку пришлось рисовать скорее по наитию ― но недостаток школы был очевиден. Галашевич, впрочем, не разбирался да и никогда не стремился разбираться в живописи, чтобы вынести однозначный вердикт этому творению, но вот метель и толстый слой снега, по которому ступала не то гречанка, не то римлянка как-то не вязался с его познаниями в географии, а крохотный размер её ладони со здравым смыслом. ― Снежок очень красивый, ― вполне искренне похвалила Сашенька. ― Нарисую такой же, если получится. ― Вы художница? ― с тем полным отсутствием скепсиса относительно чужих талантов, которым могут похвастаться исключительно далёкие от искусства люди, спросил Афанасий Дмитриевич. ― Немножко, я даже думаю попробовать написать что-нибудь на заказ, если Алёша позволит, ― сказала она, с теплотой глянув на молчавшего всё это время брата. ― Как славно. Похожую оценку снискала к концу обеда и сама мадмуазель Уланова. Галашевичу показалось милым и то, что она не дождалась его галантности и уселась за стол сама, и то, как быстро она уничтожала всё, что попадало на её тарелку, и как нахваливала свежие крендели и не отказалась, когда он предложил ей взять один на дорогу. В ней было мало от институтки, и не знай полковник всей истории, решил бы, что она воспитывалась у не чаявшего в ней души деда, одного из тех помещиков-чудаков, что есть в каждом уезде и о ком всегда есть повод посплетничать, потому Афанасий Дмитриевич быстро согласился с тем, что девице с таким живым нравом никогда не приноровиться к строгим порядкам пансиона, а её место при полку. С тем естественным только для самого полковника и загадочным для окружающих усердием, с которым он всегда брался улаживать дела своих гусаров, Галашевич принялся и за Улановых. Их сиротство, доверчивое расположение Сашеньки и нежная привязанность к ней Алексея только прибавляли ему энтузиазма, и уже через пару дней Улановы перебрались из положенного поручику чуланчика в меблированные комнаты двумя этажами ниже его собственной квартиры. В Старотопск крайне редко приезжали чужаки, а если и приезжали, то обыкновенно с целью проведать родню, а значит, им было, где остановиться и в квартире они не нуждались, так что когда Галашевич попросил хозяйку дома поразмыслить о том, чтобы сдать комнаты на первом этаже его поручику подешевле, она, боясь потерять богатого арендатора, сразу же согласилась. Взявшись укоренять мадмуазель Уланову в их полку, как садовник укореняет деревце, Галашевич попросил полковых дам через их мужей покровительствовать новоприбывшей по мере возможности. Особой нужды в этом не было, ведь Сашенька была только четвёртой женщиной при гусарском полку, если считать со старшей дочерью подполковника Жадина, и враждовать для полковых дам означало бы лишиться возможности иметь постоянную подругу в то время, как прелесть соперничества между двумя силами кроется как раз в сплочённости внутри партии и ненависти к противнику. А вот что и правда стоило сделать ― так это написать Крыжовским о том, что виновниц будущего торжества у них дома стало на одну больше. Много бумаги измарал Галашевич, пока сочинял для Веры письмо, но ему всё казалось, что выходит то слишком небрежно, будто ему и дела до неё нет, то слишком холодно и церемонно, будто они в ссоре. У Веры таких затруднений, очевидно, не возникло, и Ярема, по дороге от Крыжовских зашедший справиться о том, починили ли уже перчатки полковника, встретил на лестнице их лакея с приглашением для Улановых и запиской для Галашевича. «Мы будем очень рады принять у себя господина Уланова и его сестру. Благодарю вас за то, что предупредили меня, сегодня же пришлю им приглашение», ― вот и всё, что Вера написала ему, кроме приветствия и подписи. Мужчина с менее одеревенелой фантазией, вероятно, остался бы разочарован тем, сколь прозаична была его переписка с женщиной, которую не выходила у него из головы, но Галашевичу было достаточно того, что она написала ему это своей рукой, думая о нём, и поблагодарила его только от себя. Достаточно, чтобы всюду носить с собой её послание.