6. Рассвет

      Если к тому, как распирает корень растущего цветка, Вэй Ин притерпелся, то к тому, насколько больно будет, когда цветок будет цвести, а потом формировать завязь и плод, притерпеться было намного труднее. Казалось, внутри него с каждым днем прирастает и прирастает горка горячих камней, выдавливая внутренности куда-то совсем уж под ребра, и если так себя чувствовали все женщины, носившие дитя, то он не понимал, как они решаются повторить после первого раза! Хотя… им вряд ли приходилось решаться, если говорить о неодаренных. Спустил муж семя в утробу — и носи, ничего не поделаешь. Нет, он слышал о травах, которыми порой вытравливали плод, но и об опасности такого действа тоже не раз, особенно часто — в пору войны.       Заклинательницам все же было проще: если не ограничивать влияние ян на тело, не поддерживать баланс меж ян и инь, деторождение для женщины становилось невозможным: они побеждали «алого дракона» и отвращали от себя воздействие луны, а значит, не могли и забеременеть. Возможно, именно поэтому среди заклинателей так мало было женщин, прошедших по пути совершенствования достаточно далеко. Их ограничивали в обучении, запрещали тренироваться, и все лишь для того, чтобы потом подороже выдать замуж, ведь способная выносить и родить заклинательница куда лучше, чем сильная, красивая и умная, но бесплодная жена, которая еще и на наложниц смотрит косо.        Теперь он знал, на какие ухищрения и жертвы пришлось пойти той же Юй Цзыюань, чтобы родить мужу наследника, а не одну только дочь. Несмотря на это, он все равно ее ненавидел, как зеркальное отражение ее чувств к нему, к его матери, которая сразу родила сына, и не пришлось ограничивать себя в совершенствовании, пить специальные и дорогие травы, возвращающие баланс инь-ян и пробуждающие «алого дракона» вновь. Личные страдания Юй не могли служить оправданием ее зависти и злобы, ведь на то она и была совершенствующейся, чтобы держать в узде все свои чувства. А на деле — никогда и не пыталась. Три яда главенствовали в ее судьбе так же, как в судьбе ее сына.       Чем больше становился живот Вэй Ина, тем более алчный и порочный огонек разгорался в глазах Цзян Ваньиня. Казалось, он не понимал, что там, под хрупкой преградой плоти, вовсе не дитя растет, а всего лишь питающий его корень. Когда лотос отцвел, семенная коробочка, такая же круглая и без бороздок, как та, что Вэй Ин сорвал долгих шесть лун назад, принялась наливаться и расти с каждым ши, пока короткий стебель не изогнулся и не лег вдоль живота. Вэй Ин не мог больше ее видеть, но чувствовал: сперва с кулак величиной, через неделю она стала уже размером с винный кувшин, потом увеличилась еще больше, придавливая своим весом его бедра. Через полторы луны коробочка с семенем была уже так велика, что снова просматривалась краешком над туго натянутым корнями животом. Вэй Ин хотел бы коснуться ее, огладить, пустить свою ци не только по меридианам и пронизывающим корень и стебель жилкам, но увы, он все еще был прикован. Хотя, наверное, не сумел бы сбежать никуда и без оков. Просто его не собирались выпускать никогда, Цзян Ваньинь очень всерьез воспринял свое желание надеть на дракона «ошейник покрепче и цепь потолще».       Духи его шиди и шицзе не покидали его теперь даже при появлении главы Цзян, оставаясь незримыми для него, и их глаза очень недобро смотрели на человека, посмевшего сотворить насилие над луном. Вэй Ин видел удлиняющиеся когти и хищно заострившиеся зубы, это так сильно напоминало ему его маленькую призрачную свиту из дев после войны. Вэй Ся объяснила: рожденный свободным, он всегда обладал силой повелевать мертвыми и обращаться к инь-ци, Луаньцзан просто отточил ее и выковал из нее оружие, единственное после потери ядра. Но, в отличие от жертв Вэнь Чжулю, если бы он получил достаточно времени и возможность вернуться к озеру, где лежит жемчужина Вэйлуна, он смог бы восстановить свое совершенствование в полной мере. Было обидно, что не знал об этом и упустил все шансы тогда. Вот к чему приводила беспамятность потомков.        Вспомнив о своей мертвой свите, Вэй Ин поинтересовался, не знает ли Вэй Ся, что с ними сталось, и ничуть не удивился, когда та с сожалением сказала, что их уничтожил глава Цзян, едва только узнав об уходе своего адепта с украденными с Цюнци Вэнями. Девы эти были когда-то призваны оберегать его на поле боя и потому некоторым образом привязаны к нему, а потому попросту не смогли уйти. Вэй Ин озлился: Цинлю, Таохуа и Айшэнь и при жизни претерпели много несправедливостей и несчастий, и после смерти не получили должной благодарности! И они были ему дороги, потому что никогда не смотрели осуждающе, даже если он творил несусветную дичь. Вот госпожа Хунъянь, имевшая несчастье обрести разум почти сразу после того, как он спустился с Луаньцзан, порой пыталась одергивать его и усмирять его жажду крови. Но она и не служила ему так, как иные духи. Алая госпожа сама выбрала идти с ним и дитя свое прихватила. И так же сама ушла, когда война закончилась — тихо и без пафоса, просто растворившись в закате, когда он пил, заливая вином и радость победы, и горечь от понимания, что быть ему в числе победителей недолго.       — Нашел, о чем печалиться, — ворчала старуха Ся. — Вот выйдешь отсюда, да еще с самим Вэйлуном в сыновьях, к тебе полчища духов слетятся, лишь бы попасть под милость.        — Вот именно. А мои девы и Алая госпожа были рядом не из-за того!       Спорить она не стала, лишь хмыкнула. Вэй Ин надулся и не смотрел на нее все то время, что горела световая жемчужина.              ***              Сил всего двух шэнь не хватило надолго, и вскоре Вэй Ин ощутил, что его ненасытное дитя тянет из него не только соки, но и ци. Это не укрылось от взора Вэй Ся и других духов. И в его узилище появились иные: он узнавал лица, вспоминал имена. Наставники и старшие адепты вставали рядом с ним и вкладывали ладони в его дрожащие пальцы, чтобы превратиться в потоки питающей ци и память. Добровольно. Шиди и шимэй, не успевшие вырасти и набраться достаточно сил, все равно отдавали все, что у них было, и он не мог сдержать слез, узнавая их короткие жизни. В конце концов, когда подошло время рождения, рядом с ним снова были только трое: дашицзе Мулань, сяо Пэн и Вэй Ся. Они оставались, как хранители последних лунов Озерного края, все остальные возложили эту миссию на их плечи вместе с частицей своей ци, так что даже сяо Пэн смог принять материальную форму. И все трое хранителей теперь выглядели иначе: пропали раны и кровь с тел заклинателей, сгорбленная спина и призрачная седина Вэй Ся.  ***       В камере было темно, когда Вэй Ин открыл глаза, разбуженный неясным ощущением. Значит, снаружи стояла ночь. По его телу снова прошла неприятная дрожь, перерождаясь в тянущую боль, завершившуюся спазмом где-то там, где покоились корни лотоса. Словно они снова шевелились и хотели свиться с его внутренностями еще плотнее, или наоборот, расплетались и стягивались в единый ком.        — Лаотайтай! — позвал он, испуганный этими ощущениями.       Призрак тотчас оказался рядом, Вэй Ся огладила его закаменевший от напряжения живот и стебель-пуповину, который подрагивал и словно бы сокращался, перекачивая в огромный плод последние капли ци.       — Готовься, малыш, будет больно. Ты должен отрешиться от боли и уловить момент, когда плод отделится, чтобы обратить корень в ци.        Вэй Ин не был уверен в себе. Разве он не будет волноваться, как там его дитя? Но Вэй Ся посмотрела на него так строго, что он затих, как маленькая рыбка под взглядом няньюй-вана.        — Да, лаотайтай! — только и пискнул, начиная дышать так, как она его научила.        Приступы дрожи и спазмов участились, стебель лотоса напряженно изогнулся, но даже он был не в силах поднять или сдвинуть свою огромную ношу. По лицу и телу Вэй Ина катился пот, ему казалось, две части цветка, соединенные стеблем, хотят разорвать его тело пополам, чтобы воссоединиться. Хорошо, что стебель был так короток, что его движения были ограничены лишь парой чи, иначе его пупок точно треснул бы, как истончившаяся от старости кожа водяного бурдюка. Он не понимал, как долго это длится, лишь скрипел стиснутыми зубами и царапал металл своих оков, когда стебель делал особенно резкий рывок. В один из таких рывков он надломился у самого основания коробочки, сочно хрупнул — так знакомо и в то же время страшно!        Вэй Ин выгнулся всем телом, насколько позволили оковы, так, чтобы коробочка-плод не сдвинулась со своего места. Из-под оков теплом скользили струйки крови: зачарованный металл старался удержать существо, резко прибавившее в силе. Но было поздно: никакие печати не могут перестроиться мгновенно, а эти были настроены на луна в человеческом облике и без четко выраженного золотого ядра. Вся ци цветка же копилась в корнях, не просачиваясь наружу иначе чем через стебель, что никак не влияло на печати.       В момент преображения огромного, мясистого корня в чистую ци, точнее, в момент, когда вся эта ци влилась в нижний даньтянь Вэй Ина и уплотнилась в нем в золотое ядро, давление на оковы изнутри стало чрезмерным. Они были рассчитаны удерживать ослабленных и не имеющих притока сил существ. Здорового, очень и очень злого луна, только что зажегшего свое золотое ядро и очень переживающего за свое дитя, оковы не удержали. Металл треснул, как пересушенная глина, и осыпался крошкой и ржавчиной с его тела, оставляя лишь вмурованные в камень цепи.        Несмотря на то, что его тело после преобразования корня в ци почти тотчас вернулось в изначальное состояние, Вэй Ин, попытавшись встать, едва смог пошевелиться. Он очень долго был распят в одном положении, его мышцы отказывались повиноваться. Но кем бы он был, если бы просто поддался слабости? Уж точно не собой!        И на уговоры шицзе он не поддался тоже. У него не было ран и разрывов, а следы от оков уже не кровили вовсе, закрывшись и затянувшись сразу. И он не был уверен в том, что глава Цзян не явится с первыми лучами солнца. К его приходу он должен был быть готов.        Его воля всегда была сильнее тела, так что вскоре оно повиновалось, и первым делом Вэй Ин потянулся к плоду, ощупывая уже иссохшую хрупкую оболочку, под которой было семя — не такое твердое, как у обычного лотоса, скорее, упругое, будто в него плотно набили гуйлингао. Кожура кое-где выпирала, и он чувствовал, как шевелится под ней дитя.        — Пока не разрывай оболочку, — предупредила Вэй Ся. — Сделаешь это, когда выйдешь отсюда. И когда заметишь, что она сама идёт трещинами. Пока у малыша довольно ци, чтобы дозреть окончательно и пожелать явить себя миру. Было бы хорошо, если бы к тому моменту мы добрались хотя бы до Лунсюэ. А еще лучше — до Хунляньху.        — Понял, — кивнул Вэй Ин и принялся за разминку, оставив плод под их присмотром за изголовьем алтаря.              Он успел вернуть себе гибкость и растянуться, готовясь к драке, и даже начертать кровью знаки удержания духа вокруг алтаря, когда печать переноса загорелась на стене.       Казалось бы, что может сделать голый, безоружный, девять лун неподвижно пролежавший, терзаемый постоянной болью человек, изначально весьма изящного телосложения, вдобавок за все свои годы почти никогда не евший досыта, против вооруженного, крепкого, не пренебрегавшего тренировками бойца, не знавшего, что такое голод, почти никогда в своей жизни? Но первый был драконом, защищающим своего детеныша и сражающимся за свободу и жизнь, а второй… всего лишь человеком, к тому же давно истерзанным изнутри сердечными демонами и коварным ритуалом. Вэй Ин не упустил момент и использовал преимущество внезапности нападения, не позволив Цзяну распустить свой кнут или достать меч. Вспоротая его когтями, отросшими и заострившимися за время ритуала, правая рука человека сразу повисла плетью, и заживить рану Вэй Ин не дал времени, вынуждая отбиваться. А прыгать в не самом просторном пространстве, пытаться уйти от ударов перекатами было попросту некуда, так что очень скоро — буквально десяток ударов сердца спустя — все было кончено. Исходящий бессильной яростью человек стоял на коленях, его шею и руки обвивали, словно живые змеи, пряди невероятно отросших волос дракона, которые он, влив ци, преобразил в подобие таких же оков, какими был прикован сам. Подтащив еще сопротивляющуюся жертву к плите, он придавил Цзян Ваньиня к камню, пока оковы срастались с остатками цепей. Затем сорвал с его пояса нефритовую подвеску-ключ и клановый колокольчик, снял ножны с мечом и рассыпающий бессильные обжечь дракона искры Цзыдянь. И только тогда заговорил:       — Знаешь, Цзян Ваньинь, я много думал о мести в эти дни. Думал о том, как мне сделать так, чтобы твой гуев орден расточился туманом над водой и более не поганил своим присутствием мою землю. И придумал, конечно.       — Мразь! — выплюнул человек. — Вероломная тварь!       — Забавно, что вероломным меня называет потомок Цзян Чи, обманом отнявшего у Вэйлуна его жемчужину и поработившего свободного духа, с которым сам же сперва побратался. Разве ты не знаешь о том, что воздаяние рано или поздно наступит? Считай, колесо дхармы провернулось и вознесло того, кто был втоптан в грязь, снова на вершину. Но я не договорил, человек. Так что заткнись и слушай. Твой орден — жалкая свора псов, как долго они просидят на своих цепях, когда поймут, что больше нет руки, удерживавшей их на одном кольце?       Расширившиеся на мгновение глаза человека многое сказали ему, и Вэй Ин рассмеялся, прокрутил на ладони перстень:       — Ах, так ты в самом деле собирал нити от их клятв в Цзыдяне? Что ж, тем проще становится моя задача.        — Не см-м-м!.. — договорить ему не дало подобие ланьского заклятья закрытого рта.       У Вэй Ина в эти месяцы было много времени, чтобы в уме разложить структуру заклятья на составляющие, изменить ее и приспособить под себя и с нужными свойствами. Губы у человека его заклятье не просто смыкало — они срастались, оставляя лишь тонкую полоску бугристой кожи. Обратить его вспять мог лишь он сам.       — Стая драконов без вожака может лишь метаться и кричать, уничтожить ее будет нетрудно, но я даже не стану пытаться. Сами себя уничтожат или разбегутся. Представь, — он сел на край плиты, наклонился близко-близко, заглядывая в бешеные глаза человека, которому до искажения ци не хватало самой малости — этой самой ци. — Представь, Цзян Ваньинь, через десяток лет там, где стоит Пристань Лотоса, останется лишь россыпь заросших деревьями и осокой островков и проток. Ничто не будет напоминать людям о том, что когда-то над Ляньхуа-ху развевались знамена с девятилепестковым лотосом на драгоценном пурпурном шелке. Никто не будет нести на своих одеждах этого знака. Больше никогда. И люди, которых ты сам отвратил от заклинателей, снова придут в святилище Вэйлуна на берегу и оставят подношения. И я приду им помочь. И мой сын. Вэй — как «величественный» и «возвышающийся», Минцзы — «дитя рассвета».        Он поднялся, взял из рук воплотившихся Вэй Ся и шицзе Мулань плод, зажег печать переноса с помощью амулета-ключа и обернулся, глядя на бессильно извивающегося на алтаре человека:       — Прощай, последний глава Цзян.        Нефритовый жетон раскрошился в его ладони и ссыпался в воду уже в предрассветной туманной мгле за пределами каменного мешка.       Над Ляньхуа-ху занимался рассвет.