Любовь нового времени

Она заметила его на второй неделе. Не потому, что он был громким или заметным. Скорее наоборот — Эрик Йорки принадлежал к тем людям, которые появляются рядом тихо, а потом вдруг оказывается, что они были здесь всё это время. Просто ты не смотрел. Эвелин сидела в библиотеке, разбирая домашнее задание по истории, когда рядом с её столом опустилась чья-то тень. — Извини, — голос был мягким, с лёгкой хрипотцой. — Это место свободно? Она подняла глаза. Парень стоял, чуть ссутулившись, с двумя книгами в руках и рюкзаком, который явно был тяжелее, чем он казался. Тёмные волосы падали на лоб, на щеках играл лёгкий румянец — то ли от быстрой ходьбы, то ли от смущения. Глаза у него были карие, тёплые, с каким-то почти щенячьим выражением. — Да, конечно, — ответила Эвелин, отодвигая свои тетради. Он сел напротив, выдохнул с облегчением и начал выкладывать содержимое рюкзака на стол с такой осторожностью, будто боялся разбудить библиотеку. Эвелин поймала себя на том, что улыбается. — Ты новенькая, да? — спросил он, не поднимая головы. — Я тебя раньше не видел. — Переехала недавно. — Издалека? — С юга. Он кивнул, словно это всё объясняло. — Добро пожаловать в Форкс. Здесь всегда так, — он махнул рукой в сторону окна, за которым моросил привычный дождь. — Если через месяц не сойдёшь с ума от серости — считай, ты местная. Эвелин усмехнулась. — А ты сходил? — Почти, — признался он. — Но потом привык. Знаешь, у дождя есть свой ритм. Если научиться его слушать, становится легче. Она посмотрела на него с новым интересом. В его словах не было позы или желания казаться глубже, чем он есть. Он просто говорил то, что чувствовал. И в этой простоте было что-то… успокаивающее. — Я Эрик, кстати, — сказал он, протягивая руку. — Эвелин. Он улыбнулся. Улыбка у него была широкая, искренняя, такая, что хотелось улыбнуться в ответ. — Красивое имя, — сказал он просто. И это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Их знакомство не было чем-то особенным. Не было искры, не было ощущения, что мир перевернулся. Просто Эрик оказался тем человеком, с которым было легко. Они начали вместе обедать. Сначала — случайно, в столовой, где свободных мест всегда было мало. Потом — по привычке. Эрик рассказывал о Форксе, о том, где лучшие пончики в городе, о лесах, которые тянутся на мили вокруг, о том, что грибной сезон здесь лучше, чем тыквенный. — Ты серьёзно? — смеялась Эвелин. — Грибы важнее Хэллоуина? — Ты не пробовала грибной суп моей бабушки, — ответил он с таким серьёзным лицом, что она рассмеялась ещё громче. Он тоже смеялся — легко, заразительно, и в его смехе не было ничего притворного. Эвелин заметила, что в его компании она улыбается чаще, чем обычно. Что напряжение, которое она носила в себе с детства, рядом с ним становилось тише. Что её перестали мучить сны — по крайней мере, на время. Она не была уверена, что это — любовь. Может быть, это просто чувство комфорта. Но, возможно, комфорт и есть любовь? Просто такая, которая не обжигает, а согревает. И, наверное, в этом тоже есть что-то прекрасное. Однажды он пришёл к ней с заговорщицким видом. — Есть планы на субботу? — Нет, а что? — Хочу показать тебе кое-что. Она ждала чего-то грандиозного. Вместо этого Эрик привёл её в маленькое кафе на окраине города, где пахло корицей и свежим хлебом, а на стенах висели старые фотографии Форкса прошлого века. — Это лучшее место, — сказал он, усаживаясь за столик у окна. — Здесь делают яблочный пирог, от которого можно умереть. — Умереть от яблочного пирога — это, наверное, хорошая смерть, — заметила Эвелин. — Именно, — кивнул Эрик. — Я бы даже завещал надгробную надпись: «Здесь лежит тот, кто съел слишком много корицы». Она рассмеялась, и он снова улыбнулся своей тёплой, немного смущённой улыбкой. Они пили кофе, ели пирог, и Эрик рассказывал о своём увлечении фотографией. О том, как любит снимать лес в разное время суток, как ищет свет там, где его, кажется, нет. — Дождь делает всё размытым, — говорил он. — Но если настроить фокус правильно, можно увидеть то, что скрыто. Каждый кадр — как воспоминание, которое ты выбираешь сохранить. Эвелин слушала его и думала о том, как это, наверное, здорово — иметь что-то, что ты любишь. Что-то своё. Что-то, что не приходит в снах и не заставляет просыпаться в холодном поту. — А ты? — спросил он. — Что ты любишь? Она задумалась. — Итальянский, — сказала она. — Язык. Читать стихи, переводить. И… не знаю. Тишину. Места, где можно просто сидеть и слушать. Он кивнул, словно понимал. — В лесу есть такие места, — сказал он. — Хочешь, покажу? Лес встретил их запахом влажной земли и хвои. Эрик вёл её по тропе, которая вилась между стволами, иногда теряясь в папоротниках, иногда выходя на небольшие поляны, где небо казалось выше, а воздух — чище. — Здесь, — сказал он, останавливаясь у ручья. Вода была тёмной, почти чёрной, но на поверхности плавали жёлтые листья, и в их отражении лес казался другим — более светлым, более живым. Эвелин села на большой камень, покрытый мхом, и закрыла глаза. Тишина здесь была особенной. Не той, что в городе, где её перебивают машины и голоса, а настоящей. Глубокой. Древней. — Ты права, — тихо сказал Эрик, усаживаясь рядом. — Здесь хорошо. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он смотрел на ручей, на листья, на воду, которая бежала куда-то вниз. А потом повернулся. И в его взгляде было что-то такое, от чего её сердце пропустило удар. — Эвелин… — тихо сказал он. Она не успела ответить. Он наклонился — медленно, словно давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не захотела. Поцелуй был мягким, несмелым. Губы пахли корицей, а руки, которыми он обхватил её лицо, дрожали. Это было похоже на первый снег — неожиданный, чистый, и от него хотелось улыбаться. Когда он отстранился, его щёки горели. — Прости, если… — начал он. — Не проси прощения, — перебила она, и её голос прозвучал тише, чем она ожидала. Он выдохнул с облегчением, и она рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась очень давно. Они сидели так до тех пор, пока небо не начало темнеть, а дождь — накрапывать с новой силой. Итальянский стал их общим языком. Не потому, что Эрик знал его — он не знал почти ничего, кроме «ciao» и «grazie». Но ему нравилось слушать, как Эвелин читает вслух. Она сидела на подоконнике в своей комнате, а он — на полу, прислонившись спиной к кровати, и слушал, как слова льются, мягкие и тёплые, совсем не похожие на холодный английский Форкса. — О чём это? — спросил он однажды. — «Il mio cuore si è fermato quel giorno, ma ha continuato a battere per te», — прочитала она, а потом перевела: — Моё сердце остановилось в тот день, но продолжало биться ради тебя. Он посмотрел на неё с удивлением. — Красиво, — сказал он. — Но грустно. — Это сонет Петрарки, — ответила она. — Он писал о любви, которая была невозможной. — А твоя любовь — невозможная? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая ревность, от которой ей стало тепло. — Не знаю, — ответила она честно. — Может быть. А может, я просто ещё не поняла, какая она. Он кивнул, не настаивая. — Тогда я хочу, чтобы ты запомнила это, — сказал он, доставая телефон. — Чтобы было что вспомнить. Он поднял телефон, чтобы сфотографировать её — сидящую на подоконнике, с книгой в руках, с дождём за окном. — Эй! — она протянула руку, пытаясь забрать телефон. — Дай посмотреть! — Не-а, — он отклонился назад, поднимая телефон выше головы. — Сначала я, потом ты. — Эрик! Она потянулась к нему, но он ловко увернулся, отодвигаясь дальше по кровати. Она вскочила с подоконника, пытаясь дотянуться до телефона, но он поднимал его всё выше, смеясь. — Нечестно! У тебя руки длиннее! — возмутилась она, подпрыгивая. — А у тебя скорость лучше, — парировал он, перехватывая телефон в другую руку. Она сделала резкое движение вперёд, нога соскользнула на скользком полу, и в следующий миг она уже падала — прямо на него. Они рухнули на кровать, смеясь вперемешку. Телефон выпал из рук Эрика и куда-то улетел, но ни тот, ни другой не обратили на это внимания. На секунду они замерли. Её лицо было в дюйме от его, волосы рассыпались по плечам, дыхание сбилось от смеха и беготни. Его руки обхватили её за талию, инстинктивно, чтобы удержать от падения. Или чтобы не отпускать. — Поймал, — выдохнул он. — Я упала, — поправила она, и её голос прозвучал хрипло. — Всё равно поймал. Он смотрел на неё — так близко, что она видела каждую веснушку на его носу, каждую тенистую ресницу. А потом он улыбнулся, и она поняла, что не хочет никуда уходить из этого момента. — Твоя взяла, — прошептала она. — Я знаю. Она легонько толкнула его в плечо, но не отстранилась. И он снова поцеловал её — уже увереннее, не так несмело, как в лесу. И это было похоже на то, как если бы дождь вдруг перестал быть холодным. Вечером, когда Эрик ушёл, Эвелин сидела на подоконнике и смотрела на дождь, который снова начался, словно и не прекращался. В руках она держала сборник итальянских стихов, открытый на той странице, которую читала ему. «Il mio cuore si è fermato quel giorno…» Она произнесла эти слова вслух, и они прозвучали в пустой комнате тихо, почти шёпотом. Её сердце билось ровно, спокойно. Ничего не остановилось в тот день, когда она переехала в Форкс. Наоборот — оно начало биться иначе. Медленнее. Теплее. Она провела пальцами по губам, всё ещё чувствуя его поцелуй. Корица, смех, объятия, в которые она упала случайно — или не случайно. Может быть, это и есть любовь? — подумала она. — Не та, о которой пишут в книгах. Не та, которая обжигает и заставляет страдать. А та, которая просто… есть. Которая согревает. Которая делает так, что дождь перестаёт быть холодным. Она улыбнулась своим мыслям и закрыла книгу. В окно стучал дождь. За окном был Форкс — серый, влажный, чужой. Но сегодня он не казался ей таким уж чужим. ︵‿︵‿୨༺𖤓༻୧‿︵‿︵ Мне важно знать, что вы чувствуете.  Ваше мнение и ♡ вдохновляют продолжать.