Сны и тени.

В гостиницу она вернулась, когда уже стемнело. Джессика и Анджела сидели на её кровати, листая какой-то итальянский журнал. Пахло дешёвыми духами и картонными страницами. Эвелин бросила куртку на стул, сказала, что устала, и рухнула на постель, не раздеваясь. — Ты какая-то бледная, — заметила Анджела. — Голова болит, — ответила Эвелин, закрывая глаза. Она не врала. Голова действительно болела — там, где в библиотеке полоснула острая боль. Но больше всего болело другое. Там, где не было названия. Она уснула почти сразу.

—

Сон первый.

Ей снился сад. Не тот ухоженный парк, который она видела в учебниках по истории. Живой. Дышащий. Яблони росли криво, их ветви касались земли, усыпанной бело-розовыми лепестками. В траве жужжали пчёлы, где-то вдалеке пела птица, и воздух был таким густым и сладким, что, казалось, его можно пить. Она стояла у старого деревянного стола, на котором были разложены куски ткани. Шерсть — грубая, тёплая, пахнущая овцой. Лён — прохладный, гладкий, с едва заметными узелками. Шёлк — мягкий, скользкий, переливающийся на солнце. И ещё несколько отрезов — синий, как вечернее небо, жёлтый, как масло, зелёный, как молодая листва. Рядом стоял он. Тот самый незнакомец из библиотеки. Но здесь, во сне, он был другим. Его лицо не было бледной маской. На щеках играл лёгкий румянец — то ли от солнца, то ли от смущения. Глаза — тёмные, глубокие — смотрели не сквозь неё, а на неё. В них был свет. Тёплый, живой, такой, что хотелось смотреть вечно. — Этот, — сказал он, касаясь пальцами небесно-голубого полотна. Ткань была тонкой, почти прозрачной, и на свету она казалась водой. — Слишком холодный, — ответила она, и её собственный голос звучал иначе — выше, свободнее, с лёгкой насмешкой, которую она не помнила за собой. — Ребёнку нужно тепло. — Тогда этот. — Он указал на мягкую жёлтую ткань. Она напоминала растопленное масло — тягучая, густая, уютная. — Слишком яркий. Он будет реветь, как только увидит. — Младенцы не различают цвета, — возразил он, но в его голосе не было уверенности. Только улыбка, которую он прятал. — Откуда ты знаешь? Ты был младенцем? Он не нашёлся с ответом, и она рассмеялась — тихо, но победно. А потом взяла в руки отрез зелёной ткани — цвета молодой листвы, когда она только распускается, ещё влажная от утренней росы. — Вот этот, — сказала она, проводя пальцами по ворсу. — Как трава после дождя. Как надежда. Он посмотрел на ткань, потом на неё. Его взгляд задержался на её лице дольше, чем нужно. — Ты споришь со мной, потому что тебе нравится спорить, — сказал он. — А ты уступаешь, потому что тебе нравится, когда я спорю. Он не ответил. Просто смотрел на неё. И в его глазах было что-то такое, от чего у неё защемило в груди. Не боль. Предвкушение. Счастье, которое не нужно объяснять. — Зелёный, — сказал он. — Зелёный, — согласилась она. А потом он шагнул к ней — медленно, осторожно, как подходят к чему-то хрупкому. Обнял. И она уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Дерево. Дым. Что-то ещё — тёплое, надёжное, от чего хотелось закрыть глаза и никогда не просыпаться. — Ты будешь хорошей матерью, — сказал он. — А ты — хорошим отцом. Она чувствовала, как его рука гладит её по волосам — медленно, успокаивающе. Как сердце бьётся где-то совсем рядом — ровно, сильно, уверенно. — Я боюсь, — прошептала она. — Чего? — Что я не справлюсь. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты справишься. Потому что ты — это ты. Она хотела спросить, что это значит. Но не успела. Проснулась от того, что по щеке текла слеза. Эвелин сидела на кровати, глядя в темноту. Рядом посапывала Анджела. Где-то за окном шумел город — далёкий, чужой, не имеющий к ней никакого отношения. Она провела рукой по лицу. Слеза была солёной. Щёки горели. В груди всё ещё жило то странное, тёплое чувство — как будто кто-то только что держал её в объятиях. Что это было? — подумала она. — Просто сон. Просто странный сон. Но внутри, там, где ещё минуту назад было пусто, теперь что-то дрожало. Как струна, на которой только что сыграли. И звук всё ещё не затих. Она не спала больше. Дождалась рассвета, умылась холодной водой и пошла в библиотеку. Библиотека была пуста. Кресло, в котором он сидел вчера, стояло на прежнем месте. На подлокотнике — ни пылинки, ни следа. Эвелин обошла все стеллажи, заглянула в каждый угол. Никого. Она села у окна — на то же место, что и вчера. Взяла ту же книгу — томик с кожаным переплётом. Открыла на той же странице. «Il mio cuore si è fermato quel giorno…» Но читать не хотелось. Она просто сидела, смотрела на серое небо и ждала. Сама не зная — чего. В голове крутились обрывки сна. Его голос. Его руки. Ткань зелёного цвета, которую она держала в руках. Ребёнок, которого ещё нет, но который уже был. Кто он? — думала она. — Почему я его вижу? Ответа не было. Только тишина библиотеки и шум дождя за окном. А потом, сама не заметив, она уснула снова.

-

Сон второй.

Лошадь была гнедой, с тёмной гривой, которая путалась на ветру, лезла в глаза, щекотала щёки. Девушка сидела в седле — непривычно, неловко, но с какой-то странной уверенностью, будто делала это много раз. Ноги болели от напряжения, спина затекла, но она не жаловалась. Рядом, держа поводья, шёл он. Незнакомец. — Не сжимай так сильно, — сказал он. — Лошадь чувствует твой страх. — Я не боюсь. — Ты боишься упасть. — Это одно и то же. Он усмехнулся — редко, но тепло. Эта усмешка преображала его лицо, делая его почти мальчишеским. Поправил её ногу в стремени — его пальцы были прохладными, но уверенными. Коснулся её спины, заставляя выпрямиться. — Смотри вперёд. Не на гриву. Она послушалась. Лошадь пошла шагом, потом рысью, и земля под ней стала упругой, живой. Ветер трепал волосы, она почувствовала, как в груди разливается что-то похожее на свободу. Он шёл рядом, не отпуская поводья, и в какой-то момент она перестала бояться. — Отпусти, — сказала она. — Не отпущу. — Отпусти. Он посмотрел на неё — долго, пристально, как тогда в библиотеке, но иначе. В его глазах было что-то, что заставило её сердце биться быстрее. И он отпустил. Лошадь рванула вперёд, и ветер засвистел в ушах, срывая слёзы с глаз. Эвелин засмеялась — громко, свободно, как не смеялась никогда. Обернулась через плечо. Он стоял на дороге, смотрел ей вслед, и в его глазах была гордость. Такая, от которой хотелось плакать. А потом — грусть. Она развернула лошадь, подъехала обратно. Спрыгнула на землю, чуть не упав, но он подхватил её за талию, и на секунду она прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце. — Ты уезжаешь, — сказала она. Это был не вопрос. Он кивнул. — Ненадолго. — Ты всегда так говоришь. — Потому что я всегда возвращаюсь. Она покачала головой. В горле стоял ком, и она не могла его проглотить. — В этот раз по-другому, — прошептала она. — Я чувствую. Он взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение — нежным. Провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу, которую она не заметила. — Я вернусь, — сказал он. — Обещаю. — Обещай. — Обещаю. Она закрыла глаза и почувствовала, как его губы коснулись её лба. Лёгко. Почти невесомо. А потом он исчез. И она осталась одна на пустой дороге, под серым небом, которое не сулило ничего хорошего. Она проснулась от того, что в библиотеке стало темнеть. Солнце уже село. За окном была тьма, и только редкие фонари освещали пустые улицы. Где-то капала вода — может быть, дождь, может быть, трубы. Эвелин сидела неподвижно, глядя на свои руки. Они дрожали. Она помнила всё. До последнего прикосновения. До последнего слова. «Я вернусь». Но он не вернулся. Не в её сон. Она знала это. Чувствовала каждой клеткой. Это был не просто сон, — подумала она. — Это было воспоминание. Но чьё? Её? Или кого-то, кто жил до неё? Она встала. Книга выпала из рук, но она не подняла её. Ноги сами несли её к выходу. Внутри всё дрожало. Два сна. Два куска чужой жизни. Или не чужой? Кто он? — думала она. — Почему я его вижу? Почему это кажется таким… реальным? Она вышла на улицу. Город спал. Луна пряталась за облаками, и только редкие пятна света падали на мостовую, делая камни влажными и блестящими. Она пошла в сторону гостиницы — быстрым шагом, почти бегом.