Часть 28. Он твой

«А знаешь, все еще будет Южный ветер еще подует И весну еще наколдует И память перелистает» Горизонт постепенно заволакивал к себе целое солнце, что разливалось остатками по всему живому золотисто-медовым светом. Старые качели с деревянными сидушками, давно облупившимися, скрипели даже от ветра. Кусочки краски липли к коже, если сесть на них в шортах. Трава вокруг постепенно высыхала, теряя свой зелёный оттенок, превращалась в жёлто-бурую труху, которая противно хрустела под ногами. Соня медленно раскачивалась, волоча ногами по земле под качелью. Солнце било прямо по глазам, а волосы переливались на нём золотыми прядями. Словно создавало ореол блеска вокруг неё. Но все мысли уходили лишь в то, что ещё не было видно под сердцем. Маленькое, тёплое, её и Петино. Уязвимое созданьице, больше всех нуждающееся в них обоих, которому было без разницы на их семейные распри. Который будет похож одновременно на Софу и на Петю. И даже не понятно было, мальчик это или девочка, — оно уже существовало в ней и росло, просто заявляя о себе как о факте. Петя знать не знал пока о маленьком. А как ему надо было сказать? — она тоже не знала. И от этого незнания в груди разрастался тугой, пульсирующий ком, который то поднимался к горлу, то опускался куда-то в живот, встречаясь с новой жизнью. Таня сидела рядом на соседней качеле, попивая пиво из бутылки. Она была в числе тех, кто знал первыми данную новость. И молчать, как обычно, не умела. Только тут уже не было смысла долго молчать. Скоро пузо расти начнётся уже. И тогда все увидят и поймут, и слова о «бандитской подстилке» полетят в подругу с новой силой. Тогда это невинное существо будет запятнано, как запятнана была сама Софья с этими зэками и шалавами. Блондинка же сжала зубы так, что жевалки заходили ходуном, и оттолкнулась ногами вперёд, заставив качель рвануть сильнее. — Че ты тянешь кота за яйца? — поставила она с грохотом бутылку на доску сидушки, ложа голову на железные подвесы, держащие всю конструкцию. — Морда бандитская всё равно увидит! Че не понимал, когда вставлял без презика?! Он ваще жениться должен за такое! Калинина замерла, ощущая, как острое и горячее раскалывает кожу изнутри, готовое вырваться быстрее собственных размышлений. — Да, дай мне это осознать! — голос сорвался на чистый неконтролируемый визг. Она вскочила на ноги и пожмурилась, когда повело назад, а перед глазами на тёмном фоне поплыли круги разноцветные. Сейчас она чувствовала себя бочкой, в которую пихают лишние советы. Вообще решили впихнуть абсолютно всё. — Не дави на меня, я беременная! Сама решу! Хули вы все лезите, блять! Она упрямо подняла голову прямо на солнечный свет, её губы скривились, а лоб наморщился. Стояла, пыталась отдышаться. Таня на миг поперхнулась воздухом, не понимая эту вспышку, а затем фыркнула, проматывая в голове порцию матерных выражений, перемешанных с нравоучениями. Только во взгляде уже не было никакой насмешки, только некая растерянность и понимание. — На, попей, — протянула шатенка ей бутылку. — Мне нельзя теперь, — тихо ответила ей Соня, протирая лицо ладонями. — Бля, забыла! На дорожке у детской площадки появилась Аля. Она осторожно обходила грязь, стараясь не задеть её своей обувью, всё ближе и ближе приближаясь к девочкам. Куталась в слишком просторную кофту сильнее. Она уж точно не знала о Сониной беременности, продолжала учиться с опущенными глазами, терпя мать дома, иногда очкарика. А о Казаке и думать боялась, если была не наедине с собой. — Привет, — спокойно сказала Аля, обнимая своё туловище руками. Она перевела взгляд с одной подруги на другую. — Что-то случилось? — Случилось! — вырвалось из Тани. Соня тяжело выдохнула, сердце внутри начало биться сильнее. Подошла к брюнетке ближе, положила ей руки на предплечья. — Тебе лучше сесть, — пальцы у блондинки слегка дрожали, а внутри то сжималось в комок, то раздувалось. — Хорошо… — Аля отряхнула от невидимой грязи деревянную поверхность и села. Блондинка встала по середине, напротив подруг, ощущая себя на суде. Глаза закрыла, лишь бы никого не видеть, а в ушах шуметь начинало сильнее. — Я жду ребёнка… — голос дрогнул на последнем слове, скалывая горло. — Что? — переспросила брюнетка. Глаза расширились, и она подалась вперёд, будто не расслышала. — Я беременная… — повторила Софья, открыв глаза. Она смотрела на подругу прямо, ощущая, как слова начали терять пугающую новизну, превращаясь в неоспоримый факт. У неё с Карасевым будет общий ребёнок. И никто не властен над этим. — Как? — Аля мотнула головой. Естественно, она понимала, каким именно образом такое произошло. Но не думала, что так быстро. — Шла, шла, на хуй упала, вот как! — не выдержала Таня. — Там особо умничать не надо! — Я знаю, как это происходит, Тань, — нервно сглотнула брюнетка. — Я беременна, — повторила Соня ещё раз, доводя эту новость ещё раз. Она расслабилась в плечах, ощущая эту накатившую слабость и желание отдохнуть после всех этих скачков эмоций. — От Пети? — спросила почти шёпотом Аля. — Нет, блять, от святого духа! — закричала блондинка быстрее Тани, быстрее даже чем успела подумать, топая ногой по земле от злости. — От кого ещё, нахуй?! Я с ним живу, естественно, это блять его! Она быстро развернулась, не в силах уже остановиться в собственных эмоциях и тупых вопросах, пошла куда глаза глядят. А с глаз предательски покатились слёзы на щёки, и уже она не понимала почему. Вот просто хотелось поплакать. — Долго так будет? — Долго… Таня с Алей, переглянувшись, поднялись и пошли за Соней. Шатенка чуть ускорила свой шаг, нагоняя блондинку, обхватывая её за плечи сзади, так что Соня еле смогла удержать равновесие. — Прекрати сопли на кулак наматывать! Ему плохо делаешь! — Таня обняла подругу, поглаживая по волосам, и слегка отстранилась, заглядывая в лицо. Софа указательным пальцем смахивала слёзы с уголков глаз, всхлипывая, начала выдавать свою триаду, скопившуюся внутри, уже не видя границ. Где-то просто слёзы, потом слёзы со злостью, потом с обидой. Всё, что мозг вспоминал, то и лилось. — А как ещё мне быть?! Не вы ж тут беременные, а я! Этот, блять, хуй знает где шляется, потом приходит полуживой! Убить пытались недавно! Причём и его, и меня! Эта шалава больничная аборт предлагала! А как мне убить, оно ж моё?! Как мне не рыдать, когда вокруг долбаебы?! То против Пети! То против ребёнка моего?! — Да, мы ж не против ребёнка этого, — успокаивающе начала Аля, проводя ладонью по спине Соньки. Так медленно, поднимая уголки губ в небольшую улыбку. — Мы просто… не совсем корректно выразились. Ты не знаешь, как с этим жить, мы не знаем, как с этим жить. Верно же? — А я ещё и не замужем! — воскликнула сильнее Соня, давясь слезами. — Скажешь Петру, он сразу это исправит, — старалась брюнетка успокоить её как маленького ребёнка. — А я не хочу, чтобы он женился из-за моей беременности! — упрямо вставила она. — Ничего не буду ему говорить, сам догадается! Таня чуть повела головой за Соню, переглядываясь с Алей. Получался какой-то замкнутый круг, где Калинина не хотела, чтобы Петя на ней женился из-за ребёнка, но хотела родить уже замужней девушкой. Опять же, если Карась сейчас сделает предложение, это будет выглядеть, что он женится только из-за ребёнка. При этом он сам должен догадаться о ребёнке… Аля пожала плечами, смотря на Таню мол: мы уже ничего не поделаем. Оставалось только обнимать и поддерживать. Вместо тёплого чая дома, где бы она десять раз подумала о маленьком перед тем, как сказать пришедшему Пете, практически ночью поехала в кабак. Карась просил приехать, не хотел, чтобы она дома сидела его ждала. Хотел, чтобы рядом посидела, пока пацаны деньги делят и водку жрут. Калинина стояла напротив зеркала в коридоре, расчёсывала последний раз волосы, когда взгляд вновь упал на плоский живот. Маркиз, уже подросший, тогда проскользнул вокруг её ног, потеревшись ушком, промурчал удовлетворительно. Она ощутила его шерстку сквозь бежевые чулки с кружевной каёмкой, прячущиеся под юбкой. Ладонь сама легла на живот, поглаживая большим пальцем. Зеркало отражало Софью в коротком струящемся велюровом нежно-голубом платье с короткими рукавами-фонариками и глубоким широким вырезом, открывающим шею и плечи. Лиф мягко облегал фигуру, переходил в струящуюся к концу юбку с волнами. Светлые волосы, завитые по концам, были распущены и уложены по бокам. Губы обведены блеском, глаза тушью. — Подумаешь, рожу… — сглотнула она, успокаивая себя. — Все рожают и живы! Затем согнулась в коленях, опускаясь на корточки, потянулась к коту, запуская пальцы в нежную шерстку. — Мой ты маленький… — И Маркиз коротко мурлыкнул, поднимая головку вслед за её пальцами. Маркиз вообще быстро адаптировался к новому дому, находя лазейки, где можно было спать, удобно валяться или играться. И оказался достаточно ласковым, хотя и характерным в своих кошачьих закидонах. А Петя, обещавший выкинуть пушистого, со временем днём отсыпался с этим в обнимку и покупал консервы рыбные. — Хороший мальчик, — ласково произносила девушка, оглаживая кота вдоль позвоночника. — Всё, ладно, я пошла. Не скучай. Она чмокнула кота прямо в макушку, и шерсть облепила губы, вызывая собственный смешок. Сам кабак «Дубрава» располагался прямо на берегу Лебединого озера, скрытого от чужих глаз густым сосновым бором. Не так давно оказался в руках Жигалинской группировки. Когда один недобизнесмен растратил все бабки на постройку загородного недокомплекса для новой знати, в числе которых был кабак и к нему баня с несколькими домиками. Денег не осталось, он занял у Жигалина, а тот поставил его на дичайший процент, сожравший с недобизнесмена всё до последней нитки, заодно и кожу. А пацаны нашли здесь удобство. Софью сюда довёз Серёга по просьбе Карася, в потёмках она даже дороги не запомнила особо. Единственное, что заставило вздрогнуть, — молниеносная мысль в голове: отсюда хрен сбежишь. Но не собирается же Петя тут её удерживать? И вот внутри под тусклыми жёлтыми лампами на цепях было душно, не смотря на наступившую прохладу за дверьми. Вдоль лакированных стен из брёвен висели чучела животных, заставляющих Сонин в данный период остро реагирующий организм поёжиться, когда она шла мимо круглых дубовых столиков к братве. Огромный дубовый стол ломился от жрачки и водки, а вокруг него на красном круглом диване шумно расселись парни. Карасев явно был на веселе. Сидел в чёрной майке-алкоголичке, плотно обтягивающей его рельефный торс, кудри взлохмачены, а в пальцах тлела сигарета, пока рядом с его тарелкой стояла пустая рюмка. Ряба по-свойски налил ему ещё. Пацанам слева от него пришлось подняться, кряхтя, чтобы Соня пролезла к Пете. Едва задницей коснулась мягкости дивана около него, сразу же ощутила, как его рука ложится ей на плечи и сгибается у шеи, заключая в треугольник, притягивая к себе, откинулся на спинку дивана. Она же буквально врезалась в него, когда по носу ударил сладко-кислый запах перегара, своим телом ощущая его, от чего скрутило внизу живота. — Соскучилась? — так развязно произнёс он, растягивая губы в ухмылке. — Не, — Софья надула губы, покачав головой отрицательно. Их лица были так близко друг к другу, пока пьяные братки делали вид, что не видят этих обжимашек. — Вообще? — пальцы его свободной руки легли ей на шею, без цели причинить вред, скорее как игра. Губы почти соприкоснулись. — Неа, — шепнула она, свою ладонь положила ему на грудь, там, где стучало сердце, а затем ладошка случайно сползла вниз к прессу. — Что ты будешь делать тогда? — Лес там видела за окном? Щас свалят все, устрою охоту на тебя, — прямо ей в губы прошептал, смотря затуманенными алкоголем глазами. Свет лампы, который Соня своей головой загораживала, разрисовывал вокруг светлых волос свечение. В груди что-то надломилось, растекаясь теплотой. И не от грязной похоти, а от новой влюблённости к ней. Уже которой по счёту. Платье было голубым, а он помнил ту голубую блузку в коридоре. Помнил, чем она пахнет. Что не любит Софья лимоны, но лимонное печенье сама ест с удовольствием. И как калачиком сворачивается в постели от болей в эти дни, просит его гладить ей живот, пока всё не сойдёт. Переизбыток чувств, когда ты любишь до такой степени, готовый на убийство, и вновь влюбляешься в неё, намеревался вылиться слезами. Когда в башке скользнула мысль: в этом месяце он не помнит, что начинались у неё месячные. А Софья смотрела прямо на него. Во рту пересохло, что аж глотать стало больно. Всё, что было в Пете, хорошее или плохое, неважно, — это продолжалось в том маленьком существе под сердцем у Сони. Комочком, подтверждающим правдивость всей их любви. И весь хаос в её жизни казался таким незначительным, пока рядом был он. Его тепло, сила, уязвимости… Всё перемешивалось, заставляя тело напрягаться от сладости, растекающейся внутри. — Я на воздух, котёнок… душно тут у вас, — шепчущий голос дрогнул. Ей не хотелось оставлять его тут, словно, боясь до истерики, что он исчезнет, хотя она выйдет на пять минут. — Мостик видела, я там постою… Проходя мимо Жорика, Соня попросила у него трубу. Свежий ночной воздух с озера мгновенно ударил в лицо, выветривая запах табака и алкоголя. Она дошла до самого края деревянных мостков. Внизу плескалась абсолютно чёрная, густая вода, отражая вековые сосны. Сердце в груди колотилось так сильно, что эхо отдавалось в ушах. Пальцы слегка подрагивали, пока она нажимала жёсткие резиновые кнопки, набирая наизусть его номер. Заучила. И видимо, навсегда. Она прижала прохладный пластик к уху и замерла. Не знала как, вот так просто, сказать ему. Голос в трубке ещё не успел сообразить что-то, как был перебит. — Я беременна, Петь. Не дав ему опомниться и не дожидаясь ответа, когда на том конце повисла такая оглушительная тишина, будто свет здесь вырубили на миг, Соня с глухим щелчком нажала на кнопку сброса. Сердце застучало так быстро, готовое вырваться из груди. Короткие, злые гудки из динамика моторолы ударили Пете по ушам, вырывая из оцепенения. Он медленно опустил руку с трубкой, тупо уставившись на замолкший экран. Она беременна. Софья беременна. Его Софа. Парень, чувствующий себя царём, обдумывающий, как свергнуть Жигалина, ощутил, будто ему обойму в грудь разрядили. Он стал дышать чаще, не слыша за этим свои тяжёлые шаги, несущиеся к этой чёртовой двери, отделяющей их, ни голоса братвы. Сам не заметил, как чуть не снёс саму хрупкую фигуру девушки на мостике. Софья взвизгнула, отступив на самый край, когда мужское тело намертво схватило её в охапку, до боли прижимая к себе, чтобы они срослись окончательно. Она уткнулась лицом в шею, боясь поднять на него глаза. Тело его дрожало, когда он расцеловывал хаотично её лоб, а затем щёки, заставляя запрокинуть голову. — Это правда? — проговорил он сквозь поцелуй. — Я же не наркоман, чтобы мне такое слышалось! Скажи! — Правда! — цеплялась она за него, боясь упасть. Спина и плечи были напряжены, а ноги лезли на его, подальше от края. — Он твой!