Часть 31. Страсти

— А ты говорила, он на тебя не похож! Вон как ещё! Полгода, а уже ребенок! Ты же так же! — веселилась Лидка, чокаясь рюмками с Генрихом. Слова соседки рассмешили всех, кроме самой Флоры Борисовны. Потому что правда колит сильнее, нежели признать свою любвеобильность. Когда Ивана Карася сажали в тюрьму, Флора уже была беременна Юркой от Генриха, хотя с момента развода прошёл почти год. А на момент развода со вторым Русланчик уже был под сердцем у рыжеволосой. Карасеву было в кого пойти скоростью развития и напором. — Ма, — басисто отозвался Петька, ощущая материнскую ладонь на себе. — Батя на днях с зоны выходит. — Ну, куда ты столько в себя заливаешь? — заметила Флора, игнорируя слова первенца о первом муже. Обратилась сначала к Генриху, потом к Юрке, оставляя Петьку позади. — Тебе нельзя! Юра, следи давай за отцом! Смех тёти Лиды, пьяный гул Генриха теперь казались Карасю младшему белым шумом, глухим фоном для его собственного бешеного забившегося сердца. Слова об отце, которого он так ждал, мать просто вычеркнула. Будто и не был Иван отцом для ребёнка Флоры, будто не был старый бандит дедом ребёнку, которому рыжеволосая будет бабушкой. Будто не было между ними вообще ничего. А он вновь за бортом. — Что я-то? — Генрих растерянно моргнул, и его рука замерла с рюмкой, когда Юра потянулся к ней сам. — Я за ребёнка пью, за здоровье его и Софьи. — Флора, ну праздник же! — протараторила Лидка. — Пап, — чуть громче сказал Юра, привлекая к себе внимание Генриха. — Я тоже выпить хочу, — шмыгнула Соня носом, зарывшись в Петины объятия. Напоминая о себе тем самым. Тогда же пальцы парня сомкнулись на куске кожицы девушки, тем самым щипая её. Она не видела его лица, всем нутром ощущая, как напряглись его мышцы, и обида поглотила парня. — Я тебе выпью, — сквозь зубы глухо сказал он. Детская обида, обросшая бандитской бронёй, душила его, требуя настойчиво выхода. Она же заставила Петю принять мгновенное решение: его и Сонин малыш этого дерьма не почувствует. Другого мужчины, с другим ребёнком не позволит ей завести — будет лишь с ним и их общим. Атмосфера в зале словно стала душной, но многие предпочли этого не замечать, пропуская мимо ушей, дальше пить и закусывать. Флора продолжала в своих руках держать Соню и Петю. Блондинка же, кажется, сама позабыла о том, что и её отец родной в тюрьме. Только уже это было неважным фактом на фоне скорого разрастающегося живота. Она строила свою семью, на миг забыв о существовании старой разбитой, если это можно было так назвать. Да и отца, из-за которого подвергалась осуждению, она не помнила толком. А тот в свою очередь за долгие годы даже дочери весточку не написал. Карасев же знал всё. Как Валерия Михайловна умерла с его приказа. Как папаня Сонин завалил криминального авторитета в восемьдесят первом году и работал с Жигалиным, пока не начал свой круговорот тюремных зон. И почему это Алексея называли «рыбаком». Только любимой не стоило знать всю правду. Их праздничный стол через час прервал звонок в дверь, и ушедший средненький встречать гостью. Александра Лебедь, женщина, держащая бордель и являющаяся главной мамкой проституток в городе, волновалась. Она же была старше, опытнее — боялась, что мать возлюбленного из-за этого не примет её. И не знала, что вертится с Карасевым не только в криминале, да в делах семейных. Что мать у Юры и Пети — одна на двоих. Для Юры же она была «несбыточной мечтой». Манящей, прекрасной, той, что, не смотря на статус, умела чувствовать глубоко. И могла испытывать чувства, не стесняясь их. В этом и были схожи оба брата. Оба не видели изъянов в любимых, решив, что это мир вокруг опасный и хуёвый, только не возлюбленные. И для Булкина младшего познакомить Сашу с родителями было показательным шагом по отношению к ней. Что он не стесняется её, не боится этого мира, а готов уже к серьёзным решениям в своей жизни. Вместе с ней. — Там что, все? — спросила шёпотом Саша, слегка улыбаясь от волнения, заглядывая любимому за спину. — Я думала, только мама твоя будет. — Только не пугайся, там толпа целая, — нежно, с долей уверенной интеллигентности, что была в крови, ответил Юрка. Он чмокнул Сашу в накрашенные алым губы, помогая снять кожаную куртку. — Братья, отец, отчим, соседка и мама. Проходи. — А твоя мама, она как? — Не беспокойся, она добрая. Лебедь выдохнула, взяв под локоть Юру, в длинном коридоре квартиры, и они вместе поплыли вперёд. Навстречу с называемой свекровью и свекром она неизменно себе надела чёрные облегающие бёдра джинсы на ремне. Пышная грудь выпирала в разрезе лифчика под чёрной просвечиваемой водолазкой. А светлые волосы за время отросли практически до поясницы, были распущены густой гривой. В зал они зашли вдвоём, натыкаясь на взгляды родни и другой знакомой для каждого пары. Флора стояла над Соней и Петей, смотрела на Сашу и Юру с улыбкой, сцепив пальцы в кулачок на груди, затем выдвинулась к ним ближе. — Вот, знакомься, Саш, — произнёс средний, указывая ладонью на рыжеволосую. — Это моя мама, Флора Борисовна. — Приятно познакомиться… — И мне так приятно! — засветилась женщина, обнимая потерянную Сашу. Лебедь на миг застыла, ибо узнала кое-кого точно. Кровь отлила от лица, рот разинулся, а губы под слоем помады пересохли. Она не общалась с Соней с того дня похорон их бабушки. Сёстры недопоняли друг друга. Одна предлагала деньги, лишь бы вторая не встречалась с бандитом и спокойно доучилась. Вторая же восприняла это как чистой воды оскорбление. Будто она проститутка. И связь оборвалась. Старшая не боролась там, где младшая явно нарывала себе могилу, потому понимала, насколько Соня не думает головой на фоне влюблённости, затем добавляла накала выходка с правдой. Правдой, сказанной Надежде Владимировне, где Саша не держала кафе, а держала клуб с проститутками. И их бабушка умирала именно с этой мыслью. Что обе внучки погрязли в криминале. Обоих не спасти. На деле же оказалось хуже, когда весь город точно знал, кому принадлежит серебристый мерседес Сони и кто стоит за ней. Это накладывало отпечаток на бизнес Александры. Менты, знавшие тонкие родственные узы, являющиеся крышей для Лебедя, решили, что она играет в двойную игру, связавшись с Жигалинской группировкой. Ещё и сестру туда втянула. Как забавно получалось, что даже не общаясь с сестрой, Александра знала о происходящем в её жизни. Генрих Палыч поднялся, отряхнув ладони друг об друга, с улыбкой поднялся, дабы поприветствовать невестку. — Это вот мой папа, Генрих Палыч, — представил Юра. — Очень приятно! — чуть перебил его на радостях отец. — Можно просто Генрих. К чему эта фамильярность? Саша бросала на Соню редкий, задерживающийся каждый раз взгляд, пока очередь из представлений родни не дошла до Пети и затем Сони. — А это мой старший брат Петя и его девушка Соня. Она, кстати, беременна. — Беременна? — вырвалось с возмущением с уст Саши. Софья всё это время сидела, смотря себе в тарелку с салатиком и куриной жареной ногой, которую она недоела. Потому что жевать уже не могла. Петина рука лежала на её плечах. Она ощущала груз его тела, прикрывающего её собственное. Влага пропала изо рта, пока по телу прошёл тремор и грудь наполнилась разливающейся яростью. Сам Карасев жевать стал медленнее, смотря на брата и Александру. Явилась, как стихийное бедствие. Уже вошло в привычку, что стоило родне Калининой объявиться, ожидался скандал. Опять были недовольны. Ещё и его ребёнком. — А че, чёт не так, Лебедь? — слишком грубо и громко спросил Петя, перехватывая инициативу. Его рука на плече девушки из защитного жеста превратилась в тиски. Тогда же он резко перестал жевать, шумно выдыхая через нос, всадил с размаху вилку в недоеденный кусок курицы, фарфор жалобно звякнул. Языком провёл по зубам, буравля Лебедя тяжёлым взглядом, готовый ко всему. Юра по-своему мягко нахмурился, глянул на брата исподтишка и негромко спросил: — Вы знакомы? — Наши матери — родные сёстры, — разъяснила сухо Лебедь, не сводя взгляда с Сони. — Дак вы двоюродные сёстры получаетесь, — подал голос Лаша, про которого уж позабыли все в этом густом напряжении. Тогда все ссоры, недопонимания, криминал и родство схлопнулись в одном помещении, где не было места настолько большому объёму негатива. Словно зеркало, скопившее его, лопнуло, не выдержав. Разлетелось на опасные осколки. Так же не выдержало беременное, только окрепшее после долгого времени истерик и домашнего террора тело. — Сука! — истошно крикнула Софья. Ладонь её ударила по столу, посуда зазвенела, сама кожа покраснела от удара. Никто особо в зале не ожидал подобного от вечно тихой в их присутствии девушки, недавно пришедшей в себя после слёз. Но с Карасем поживёшь — не такого наберёшься. Табуретка со скрежетом отодвинулась, когда Калинина поднималась быстро с места. — Сонь, ты чего, тоже выпила? — попыталась отшутиться Лидка. — Рот закрыла! — рявкнул уже Петя, и по столу уже пришёлся его кулак. — Петя! — тут же влезла Флора коршуном, пытаясь перекричать сына. — Вы че устроили? — Юра неосознанно заслонил собой Сашу, будто её тут забить насмерть готовы были. — Я же проститутка, че могу устроить?! — мышцы на животе напряглись на крике, припоминая сестре былые грешки. — Трахаюсь же за деньги с Карасем! Калинина перевернула несчастную табуретку, выбираясь из-за стола, и быстрым шагом, почти выбежала из зала на кухню. Лебедь, не привыкшая прятаться за спины, двинулась за сестрой, не видя преград. Гормоны диктовали гавкать да кусаться в ответ на любой неверный взгляд или вздох. Защищая себя и своё потомство. Слёзы не справлялись, истерики не чинили, тогда пришла чистой воды агрессия, пеленой вставая перед глазами, пока кружилась голова. — Пацан у Соньки будет, — опрокинула в себя рюмку соседка, пока за столом воцарилась тишина, и все взоры обратились на неё. — Че? Если баба становится боевой, значит в ней бурлит мужская сила. Молодец, Петька, с первого раза пацана сделал. С кухни обрывками начали доноситься ругань двух сестёр, знающих друг друга всю жизнь. В один год потерявших родителей, затем бабушку и дедушку. Они должны были быть опорой, пока что-то пошло не так. Там, где Саша пыталась оградить сестру от Жигалинских пацанов, Соня залетела от одного из них. Громкость сменилась полярностью хлопка. Удара по щеке. И тишиной. Карасев взревел, поднимаясь из-за стола. — Какого хуя?! Соня! Глаза у него налились чистым бешенством. Вся родня знала этот взгляд, повадку. Сейчас всё вышло из-под контроля, накопленная обида нашла выход выплеснуться вслед за инстинктом защитить своё любой ценой. В ответ получая сопротивление младшего брата, не пустившего его на кухню. — Они сами там разберутся, не лезь! — заявил Булкин, вставая грудью перед яростью старшего. — Она беременна, блядь! — словно в пьяном угаре выплюнул Петя, теряя последние остатки человеческого контроля. Впрочем, как считали многие, человеческого в нём было мало. Слова среднего брата подействовали как красная тряпка для кудрявого быка. Вскипевшая кровь требовала немедленно защитить и вломить за своего нерождённого пацана и Соню. Даже если означало вломить младшему брату или её собственной сестре! Ему не привыкать, ведь на его руках кровь матери Софьи. А младший брат, вставший живым щитом на пути к кухне, сейчас воспринимался исключительно как мышка, мешающая пройти. Тяжёлый кулак с глухим, костяным треском врезался Юре прямо в живот, заставляя согнуться. Удар, слепой, в полную силу взбесившегося животного. Булкина откинуло назад скукожившегося, он спиной вписался в дверной порог, удержался на ногах, хватаясь за живот. Дыхание стало прерывистым. И он ответил брату тем же. Согнувшись, подался вперёд, прямо на тушку Карася, толкая его. — Юра! Петя! — истошно завопила Флора, глаза её округлились, она попыталась разнять двух своих детей. — Отпусти брата! Лаша! Генрих! — Та-а-ак! Мальчики! В конце концов, вы взрослые люди! — пытался образумить сцепившихся братьев Генрих, рывками цепляясь за рубашку Юры, дабы оттащить. И сам получил толчок, сбивая спиной поднявшегося Лашу. — Ты чего-о? — возмутился третий муж. — Зачем ты лезешь? Они взрослые уже! — Ты вообще зачем сюда пришёл? — удерживаясь за край стола, спросил Генрих, нахмуриваясь. — Это разве твой дом? Сиди молча и не лезь сам. — Э! — вспылил Лаша, толкнув Генриха. Так в этот момент в зале начался кромешный, первобытный ад. Семейное застолье окончательно превратилось в массовое побоище, где каждый вымещал свою злобу. Петя боролся с Юрой, здесь каждый защищал своё, так и не разобравшись, кто из девушек ударил по лицу вторую. Генрих вцепился с Лашей, припоминая старые обиды и ревность. Флора не знала, какого расцепить, поэтому металась, пока ледовое побоище не превратилось из парного в массовое. Руслан смотрел перед собой в тарелку. Постепенно его глаза наполнялись слезами. Младший сидел, сжавшись. А Лидка жевала огурцы да ахала. В такой атмосфере просто обязан был родиться пацан, или именно он заряжал обстановку вечной борьбы вокруг уже из утробы Сони. — Юра! — послышался встревоженный голос Саши, прибежавшей с кухни, именно она вцепилась ногтями в Карася, заставляя отпустить брата. И именно у неё на щеке пылал след от ладони младшей сестры. Заметив это, Петя не успокоился, но брата отпустил. На лице Лебедя красовался прямой отпечаток накопленной, оголённой силы Софьи. Это его Соня, его котёнок, чуть не утопленный дурной мамашкой, сделал. Значит, её довели, раз она сделала так. И влюбился Карась тогда в Калинину уже третий раз. А меж тем входная дверь хлопнула. Петя понял. Соня. Свинтила. А он за ней. Едва ли с матерью попрощался. Светлые волосы сверкали при освещении коридорной одинокой лампочки, они развивались в стороны, пока ноги летели по пролетам. В ушах звон, перекрывающий любые звуки. Лестница становится бесконечностью, по которой Соня бежит сломя ноги. Мужские руки хватают её сзади, рывком прижимая к своей груди. Кто же мог, кроме Карасева? Никто. Кто мог, кроме Карасева, изнутри так заряжать Софью на рукоприкладство и оры? Петя схватил Соню на пролёте, тяжело дышащую, уставшую бежать. Развернул к себе лицом, обхватывая ладонями щёки. — Стой же, дура! — хрипло выдохнул Карась ей прямо в лицо, заглядывая в глаза. Его пальцы подрагивали от адреналина. Он видел, как то же самое горит в Софье, и где-то внизу запустился процесс. Грудь её высоко вздымалась под платьем, гормональный взрыв и бешеный бег по лестнице не прошли мимо, голова кружилась так, что пальцы судорожно впились в одежду Пети, лишь бы не упасть. — Скажи, что не правда! — она больно сглотнула слюну по пересохшему горящему горлу. — Это не ты сделал?! — Че сделал?! Че она тебе наговорила?! — рычал он, на миг осенило. Валерия. Только не эта тварь. — Скажи, не ты убил маму! Мою маму! — истошно проорала ему прямо в лицо блондинка. Правда эта самая правда ей была не нужна. Ей нужно было подтверждение, что это не он. Не человек, которого она любит, сделал, не тот, от которого носит малыша. — Может, это я твою бабку завалил ещё?! — разозлился пуще прежнего Карасев, понимая, как правда дышит им в затылки. — Может, это я батю твоего на зону отправил?! Ты кого нашла нахуй слушать, Софья?! Пока Карасев орал, внизу у девушки скрутился тугой узел, а женское тело сильнее прильнуло к мужскому, ощущая через одежду его нарастающее естество. Она напряглась в теле, сильнее вжимаясь, лишь бы ощутить ещё. Ладонь сползла с щеки по всему телу ей на задницу, до боли сжимая ягодицу. Короткое платье само задралось. Только сейчас он увидел, как меняется женское лицо, как прикусывается губа, и этот огонь необузданной силы в глазах сменился на шальной и дикий вдвойне. Плевать, что были в подъезде. Он не выдержал и впился в её пересохшие губы своими такими же. По-голодному. Два вскипевших организма желали соединиться. Петя вдавил Соню спиной в обшарпанную стену подъезда, накрывая её своим телом. Соня всхлипнула прямо ему в рот, устраивая баталию, кто кого переборит в поцелуях. — Я тебе верю. И только. Она сама отодвинула платье на груди, обнажая грудь. Тогда и Петины губы переместились на женский сосок, языком очерчивая вокруг ореола. Пока его губы были заняты её грудью, девичьи пальцы расстегнули ремень, а затем и ширинку, стискивая пальцы на поднявшемся члене. — Пожалуйста, — шепчет сдавленно она. — Я тебя когда-нибудь оставлял без этого? Карасев вжался к ней сильнее, закинув её руки себе на шею, а затем уже ноги себе на талию. И плевать было на соседей. Впрочем, те были сами виноваты, что жили тут. Стон сорвался с уст сам, а ногти оцарапали его шею сзади, когда член проник в её лоно. Она отвернула голову, ощущая холод стен и губы Карасева, пока кровь обоих разливалась, согревая. Софья старалась не издавать звуков, но это получалось плохо. А потом они разлетались по всей площадке эхом, но он был единственным, кому бы она позволила себя брать вот так. Карасеву надо было слить остатки своих бесконечных эмоций, пока его сердце неугомонно билось, избежав тонкой правды. Кожа у Сони была такой мягкой, тёплой, нежной, что аж челюсть сводило, как хотелось поглотить её сильнее. Только лишь молодые, совокупляясь в подъезде, позабыли о горе родни, оставленной в квартире. А один из родни в истерике выдал уже более страшную правду, которую впрочем некоторые знали. — Он в Жигалинской группировке! — срывался голос Русланчика в истерике, пока где-то внизу на лестничной клетке так же срывались стоны, параллельно с хлюпающими звуками. — Они там людей убивают! Флора стояла, закрыв рот рукой. Хуже было признать себе, что упустила она старшего ребенка.