Часть 33. Крестные родители

Софья занималась у Инги Валерьевны почти три года. Преподавательница вокала, женщина, в прошлом выступающая в опере, блистающая на сцене звездой своего времени, взяла Софу к себе по очень простой причине — знакомства. Женщина с прекрасным голосом знала бабушку Софы — Надежду Владимировну, ситуацию в семье, и покойный муж Инги Валерьевны — это сослуживец Михайла Иозовича, деда Софьи. Так что по знакомству или по доброте душевной женщина взяла девчонку к себе, глядишь, что хорошее бы вышло. С Петром дела обстояли по-другому. Парень сам нашёл себе учительницу, ведомый детской первой любовью к искусству в виде голой невменяемой бабы в коммуналке, что кружилась под оперу по старому телевизору, пока батя за стенкой бухал. А потом женщина умерла, маленький пацан был всему свидетелем, что надолго отложилось в мозгу. Наверняка бы Пётр сейчас не желал подобное увидеть собственному ребенку. Но воплотить в реальность свою тягу смог только в более взрослом возрасте, относительно почти год назад, когда денег стало больше, «тридцатьчетвёртая» Бэха завелась, авторитет укоренился сильнее. Инга Валерьевна как дама с опытом и тягой к искусству, как у этих двоих, видела больше. Сначала двух по-своему травматичных детей своего времени, затем тех, кто казались вообще не должны быть вместе, а потом она поняла — они просто нашли смысл друг в друге. И это было прекраснее всего. Прекраснее, что ещё начали совмещать свои голоса. Дама знала, чем именно занимается Пётр, но деньги не пахли для неё никогда. Особенно хорошие деньги. Ей нравилось ликовать про себя, смотря, как Пётр, заявлявший по началу, что «Мне же эти девки совсем не интересны!», теперь наблюдает вечно, как Софья поёт, возит в своей машине, дарит подарки, целует, думая, что преподаватель не видит. С девушкой она поняла, что та становится более равной своему партнёру из той, что про мужской род и заговорить скорее боялась. А потом пришла с просьбой научить играть на рояле ради Карасева. Простую первую мелодию они разбирали пару дней без присутствия Петра, на базовые навыки затрачивалось времени больше, а уже конечный результат ожидал приблизительно через чуть больше года. Октябрьский день, после учёбы, с серебристым мерседесом под окнами, не предвещал ничего страшного, лишь обычные будни людей, трудяг да бандитов. Уроки они чередовали. Одно занятие могло быть с Петром, но без занятий с роялем, другое — конкретный вокал, и третье — на музыкальном инструменте. Вот только Инга Валерьевна заметила, что Софья распевается, поднимаясь в нотах очень странно, не напрягая живота, а наоборот начинает горбатиться, будто скрывая его от напряжения. А в их деле без напряжения этой части нельзя. Это происходит по рефлексу. Девушка же старается избежать, словно доставляет ей неудобства, держа голос именно ртом, опираясь на рояль. — Так, Софья, — строго сказала преподавательница, и музыка клавиш смолкла. — Так не пойдёт. Ты либо поёшь нормально, либо не поёшь вообще. Калинина смолкла, поджав губы в тонкую линию, сделала маленький шаг назад, по инерции закрывая живот. Делала небольшие вдохи носом, боясь большого. — Софья. — Да? — робко вылетело с губ блондинки. — Я тебе же говорю. Либо нормально делаешь, либо не делаешь вообще. Калинина молчала. Перепады настроения начали жечь сильнее, и она стала бояться, что психанет на преподавательницу подобно Саше. Что и этот хрупкий домик рухнет. Показывать заострённые резко зубы не было смысла, ведь ни разу преподавательница ничего плохого не сказала в сторону Петра. Не промывала мозги, что Карасев — плохой опасный бандит. Наоборот, как будто бы даже радовалась за них. Ничего так же не говорила, когда не было денег заплатить за занятия, ведь бабушка не дала из-за ссоры, а у Саши просить — в западло. Поэтому Калинина молчала, опустив глаза под ноги. — Соня-я-я, — протянула Инга Валерьевна, перебирая пальцами по своему колену. — Ты язык проглотила? Что с тобой? Блондинка вобрала полную грудь воздуха, стоило уже привыкнуть сообщать людям о своём уязвимом положении. Плечи сотряслись. — Я беременна... Женщина в возрасте остановила свой взгляд на ещё плоском животе ученицы. Вопросов об отцовстве, как полагалось, не было, ведь всё понятно просто. Карасев не только обеспечил полностью жильём, машиной и деньгами, но ещё и собой на долгие годы. С ребёнком от него просто так не отделаешься. Но вряд ли он добивался именно такого эффекта своей любви. Как женщина женщину, она понять тоже могла. Девочка молодая, одиннадцать классов за спиной, не оконченное училище. Из родни осталась лишь сестра двоюродная, да мнимый папашка на зоне. Одна пуля, попавшая не туда, — и одна останется с лялькой на руках. Куда ей тогда эта лялька? Что будет с этими двумя детьми? Часы тикали на стене в кромешной тишине, наставшей между обоими. Инга Валерьевна мозолистыми пальцами, с накрашенными жемчужным лаком овальными ноготками, пальцами в золоте, вытерла уголки глаз, где накопилась влага. Покачала головой, где причёска из седых прядей едва съехала. — Какой срок? — Неделя пятая пошла уже... После вновь наступившего молчания Инга Валерьевна была уверена точно в своём решении. Решение даже скорее вызвано опасениями за здоровье матери и ребёнка, да обычной практикой в их сфере. — Мы тогда больше не поём. Только игра на инструменте. Для Калининой обрушился последний камень в стене из всего, о чём она мечтала. Она подняла голову, покачнувшись, ресницы распахнулись шире некуда. — Почему? — голос надломился в истеричной, растерянной ноте. Софья задышала глубже. — В твоём положении это опасно. Ты напрягаешь живот, когда поёшь на своём тембре, ты ребёнком рискуешь. Голос насилуешь, связки, потому что отекают при беременности. Я это знаю. Другие знают. — Я же не инвалид! — она ткнула себя слабо кулачком в грудь, пока лицо покрывалось красными пятнами перед выступающими слезами. — А ты ребёнком хочешь рискнуть? Всю беременность вместо отдыха себя мучать? Хуже себе делаешь да ребёнку своему. Вспомни Надежду Владимировну, я знаю, как та всю жизнь только на нервах жила. Изводила сама себя. Видела, во что вылилось? Ты так же хочешь? Скажи мне, Софья. Блондинка мотнула отрицательно головой, не сдерживая слёз. Глаза сами зажмурились, а всхлип вырвался изнутри параллельно со своей правдой. — Петя... Это он мне запретил выступать как-либо... Сказал, только для него... — мокрые ручьи потекли по щекам, моча губы, потом скатывались к шее. Нос заложило. — А я же для него старалась! Его послушалась! Теперь ребёнок меня лишает! Инга Валерьевна поднялась со своего сидения с бархатной обивкой, опираясь на рояль, подошла к плачущей девушке. И просто обняла. Соне в нос ударил запах женских дорогих духов, явно не с рынка, явно не «Красная Москва», а импортных, дорогих. Такие за углом не купишь. Что-то тяжёлое, приятное, по возрасту. Она почувствовала тепло кольца рук и плечо, вовремя подставленное. Щекой приложилась к нему. — Пётр может запрещать что угодно, можешь слушать — не слушать, твоё право. Но. Но здоровье вашего ребёнка должно быть выше хотелок. Я как педагог не могу допустить тебя до занятий, зная, чем может всё кончиться. — Мг... — Подумай о своём малыше. Это же может быть девочка. Она ни в чём не виновна, хочет появиться. Тебя радовать будет. А ты ей больно делаешь, Софья. — Я поняла... Калинина не знала, кто у неё под сердцем. Мальчик или девочка. Но знание, что, возможно, делает этому маленькому существу больно, добивало сильнее всего. Плод их любви, который нужно было оберегать, мог пострадать... Ей нужно беречь его как зеницу ока. Меж тем матерью становилась она ещё и духовно. Сын Жорика родился крепким, практически в срок. Но Софья помнила, как Машка курила во время беременности, ещё не зная, как могло это отразиться в будущем. Зловещее семейство чёрных БМВ е-тридцатьдва и двух е-двадцатьвосемь в сопровождение чёрного новенького Гранд Чероки стояли на разбитом асфальте у ворот белой церквушки на окраине Владимира. Мощные моторы были заглушены, багажники, знающие чужие души, закрыты. Там, где шёл бандитский шик с чужеземными дорогими иномарками, продолжалась духовная тишина храма с куполами, что был спрятан за старыми липами. Сегодня словно было по-особенному, несмотря на существование пушек у почти каждого из присутствующих. Царил полумрак, в воздухе пахло ладаном, сыростью и парфюмом Карася, что въедался в присутствующих. Авдей с Костяном стояли у дверей, сторожа. Стены облупились уже давно, старый иконостас потемнел от копоти, но перед алтарём ярко горели свечки. Их пламя отбрасывало огромные тени парней на древнюю кладку. Храм заслуживал ремонта и сегодня был закрыт на спецобслуживание. Посреди зала расположилась тяжёлая купель с тёплой водой. На её краю, рядом с белым полотенцем, вызывающе блестел подарок Карасева: неестественно толстая золотая цепочка с массивным крестом. Специально выбирал как для сына собственного. Младенец пытается пинать воздух, бить в невесомость кулачками, причмокивая. Ещё не понимая, чем занимается его отец. А для отца высокая награда — заиметь начальство в крёстные для малого. Вдоль облупившихся стен встали Аля и Казак с Рябой. Для Али это был первый официальный выход как дамы Саши Казака. Правда, родня её так и не знала об этом, втюхивая другого. Она застыла, боясь пошевелиться, осознанно прячась за плечами парня, заслоняясь им. А он воспринимал это, ликуя внутри, чувствуя себя нужным. Своими карими глазами она наблюдала за подругой, молчаливо поддерживая. Батюшка в тяжёлом, пахнущем вековой сыростью одеянии повернулся к купели. С воды шёл лёгкий пар. Священник кивнул Софье Алексеевне и Петру Ивановичу, мол, подходите ближе. И те двинулись. Как крёстные, они сейчас вышли на первый план, оттеснив биологических родителей назад. В руке Петя держал толстую восковую свечу, и огонёк охватывал его лицо и чёрную рубашку. Рядом встала Соня, подобно его спутнице и словно жене. На её руках притих Артемушка. Такой тёплый комок, который она бережно прижимала к груди сквозь тонкое кружево крестильного одеяльца. А на светлых волосах был шёлковый платок, скрывающий локоны, но не сердце, бьющееся так громко. Под сердцем у неё был их с Петей собственный малыш, а на руках — их крёстник. Батюшка поднял руку с кадилом, разгоняя сизый дымок, и хрипловатым тоном начал: — Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святого Духа... Голос покатился под купол, словно лавиной, отражаясь от церковных свечей и икон. Огромные тени парней зашевелились на стенах своей жизнью. Священник повернулся к Пете и Соне, пристально вглядываясь в молодое нежное лицо и затем в наглое мужское: — Отрекаешься ли от диавола, и всех дел его, и всего служения его? У дверей Авдей едва заметно хмыкнул, но Костян тут же ткнул его локтем прямо в бок. Спрашивать подобное у Карасева, на чьём счету были десятки сломанных судеб и жителей леса? Карась проморгался, проводя языком по зубам. Свои грехи он знал прекрасно, смотря на распятие. — Отрекаюсь, — басисто ответил Петя, и его голос прокатился по залу. — Отрекаюсь, — сотрясающимся голоском произнесла Софья. — И дуни, и плюни на него, — тихо подсказал батюшка канонический жест. Карась коротко, быстро дунул в сторону, будто отгоняя ментов или конкурентов с дороги малого. Священник взял у Сони свёрток с Артемкой, который она нехотя отдала, поправляя одеяльце. Без пелёнки малой не казался крошечным. Почуяв прохладу старого здания, он резко, истошно заорал, напоминая, где они. Батюшка уверенно перехватил его подмышки и занёс над наполненной купелью. — Крещается раб Божий Артемий во имя Отца! — проговорил старик и с головой окунул ребёнка в воду. У Сони аж живот перехватило. Вода брызнула на каменный пол, Машка позади тихо всхлипнула, не выдерживая, и закрыла лицо руками. Жорик сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. — И Сына! — затем второе погружение. Артемка зашёлся в захлёбывающемся крике, молотя воздух крошечными кулачками в невесомость. Аля от этого звука сильнее вжалась в плечо Казака, закрыв глаза. — И Святого Духа, аминь! — после третьего погружения батюшка поднял мокрого, красного, орущего во всю глотку и будто на всех Артемку. Соня тут же шагнула вперёд, расправляя белоснежное, пушистое полотенце для маленького человечка. Она аккуратно приняла мокрого крёстника из рук священника, прижимая к себе, пытаясь успокоить своим теплом. Малыш продолжал всхлипывать, требуя к себе внимания. Петька, не сводя глаз с Сони, опустил свечу и протянул руку к краю купели. Пальцы зацепились за ту самую золотую цепь. Тяжёлый крест качнулся, блеснув в полумраке. Парень аккуратно, чтобы не поцарапать, зацепил цепь на шею Артемки. Крестик лёг прямо поверх мокрой белой рубашечки, закрыв собой почти всю грудь малыша. Калинина подняла свои зелёные глаза на Петю, держа на руках младенца, позабыв обо всём и о том, что сестре по лицу стукнула. Тело пропустило удар. И девушка разошлась в лёгком смехе, понимая, как время пролетит и тут они будут стоять со своим собственным младенцем, что был под её сердцем. А меж тем на улице задул ветер. В двери тяжёлого немецкого седана мелькнула тень висельницы, прощающейся с Соней. Ровно так же мелькнёт Валерка у дверей Софы и Пети. Пока смерть натачивает косу и идёт к Жигалинским браткам, готовая сбить с петель дверь. Кто же управляет ей? Чей приказ коснётся беременной девы?