Часть 34. Караси

Маленький, девятилетний Гриша, один из нескольких соседских детей, которые ходили к Софе заниматься математикой и за помощью по домашнему заданию, сидел за столом, чуть сгорбатившись над тетрадкой с цифрами, болтая ногами под столом. Родители-соседи видели в этом деле восемнадцатилетней девушки, живущей с бандитом, неплохую помощь за денежный эквивалент. Они могли заняться своими делами, домом, мужем, пока дети делали домашнее задание. И всем было выгодно. Если поначалу Соню остерегались, то после того как соседи вырвали ее из рук матери, поняли, что девушка не такое уж страшное, злобное существо. Софа сидела рядом на стуле, подперев свой подбородок ладонью, иногда объясняя мальчишке по второму разу задачу. Пожалуй, сидеть и делать домашки с детьми было самым безобидным вариантом, не вредящим ее собственному малышу под сердцем. Только сердце больно сжималось от мысли, что ей нельзя петь. Что все, к чему она шла, разбилось просто о желание любить и быть любимой. Будто нельзя было соединить любовь и сцену. Девушка пыталась успокоить себя мыслью о времени. Беременность же не вечна — рано или поздно она родит, сможет заняться хоть чем. А пока продолжала зарабатывать свою личную копейку. Карасев элементарно не отпустит работать на другой работе, твердо уверенный, что его баба в ларьке или забегаловке батрачить не должна. Правда, денег, которые он приносил, было вполне достаточно, пока полстраны зарплату по три месяца не получали. И Соня сама не заметила, как становилась соучастницей, пересчитывая да пряча бабки с крышевания, долгов, отмывания и торговли оружием. Или как часами пыталась оттереть красные подозрительные пятна с одежды Карасева в ледяной воде хозяйственным мылом. Маркиз, пушистый ком, отъедающий свои кошачьи бока с каждым месяцем, становился крупнее, превращаясь из котенка, лазающего по машинам, в целого домашнего кота. Он развалился по середине стола на боку. Шерстка его поднималась при вдохе-выдохе, глазки не закрывались до конца, хвостик бил по столу, лапа вытянута. Только прозвучал неожиданный стук в дверь, как животное подскочило со своего места, а Гриша обернулся вместе с Соней. — Это, наверно, мама, — сказал мальчик и перевел взгляд на девушку. Но Калинина знала, что до прихода его мамы еще час, Петя бы открыл своим ключом, а гостей других они не ждали. Ладонь сама легла ему на спину, нежно проведя по ней, улыбнулась. — Погладь лучше Маркиза. Я пойду посмотрю, кто же там, — сохраняя ласку в голосе, проговорила она, поднимаясь. Подойдя к входной двери почти на цыпочках, остановилась, не спеша открывать. Валерия Михайловна не ушла тихо в петле по приказу Карася, а оставила в груди своей дочери неисправимый страх. Страх открыть дверь не тому. Что по ту сторону вновь тот, кто посягнет на жизнь Сони. Блондинка провела пальцами по замкам, удостоверяясь, что заперто. И заглянула в глазок. По ту сторону мялся с ноги на ногу Валерка, руки его странно махали, будто хотел еще раз постучать, но думал. Голова вертелась назад в страхе оглядываясь. Калинина свела брови к переносице. Она не ожидала встретить именно его на пороге своей квартиры. — Кто там? — прозвучал голос блондинки через дверное препятствие. Старалась говорить по-будничному, пока тревога колотила сильнее. — Софья, это я, — нервно отозвался Валерка, когда из него вылетел несчастный трясущийся смешок. — Не узнала, что ли? — Узнала, богатым будешь. Ты от Саши? Калинина назвала имя старшей двоюродной сестры как единственное точно связывающее звено меж ней и Валерой. Последнего родного человека по крови. А она ее ударила… И теперь все нутро противилось пересекаться с сестрой, дабы не вспоминать этот случай, зато постоянно напоминая самой себе ее ошибки. — А, нет! Я знаю, у вас там все трудно, тяжело. Женские духовно-нравственные дела… Открой, пожалуйста, мне поговорить надо с тобой. — Извини, не могу, Петра дома нет, — спустя некоторое мгновение тишины заявила она, прикусив губу. — Я же насчет Петра! Как раз! Когда он придет, ты не знаешь? Открой, пока он не пришел, п-пожалуйста… — Не знаю… У меня дома маленький чужой ребенок, — привела еще один аргумент Калинина, почувствовав, как волна раздражения начинает накатывать. Раз она говорит нет — значит нет. Что непонятного? Но мужчина по ту сторону двери судорожно искал новые. Будто играли, кто кого переборет или уговорит. — Софья, ты что, меня не знаешь! С детьми лажу! Мне только пять минут! Тогда по дверной обивке прилетела с хлопком женская ладонь. Калинина не выдержала, вспышка захлестнула полностью. Какого лешего она должна была еще пытаться придумывать причину не пускать никого к себе! Да и кем себя возомнил горе-театрал, пытающийся придумать больше причин. — По-не русски говорю?! — прошипела сквозь зубы она по-злому, вспомнив о Грише в комнате, пыталась не орать. — Говори либо вали, пока Карасю трезвонить не начала! Валерка стушевался, не желая разговаривать с дверью, готовый так же фигни наговорить, как наговорил перед братвой, а потом обоссал тапки Жигалину. Но вроде по слухам Софья беременна была. И ругаться с женщиной, чья голова теперь на несколько месяцев вперед забита лишь ребенком в животе, не было смысла. Себе дороже. Тогда Карась или кто из бандитов не за обосанные тапки убивать поедут. — Х-хотя бы на цепочку открой, — сглатывал через боль мужчина, все чаще проводя пальцами сквозь кудрявые волосы. Цепочка со стороны квартиры звякнула, дверные петли простонали, и в узком проеме появилось лицо Софьи. Губы недовольно надуты, зубы сжаты, а горящие глаза от злости начали потухать, переливаясь оттенком истерики. — О, — издал короткий звук Валерка, уголки его губ ползли вверх и тут же быстро опускались. — Давно я тебя не видел, прям… — Обстоятельства, — выдавила девушка, чувствуя себя какой-то истеричкой, которую кидают собственные эмоции из стороны в сторону. — Чего там о Петре? — А, это… Подумал, можешь ли ты словечком за меня Петра убедить не трогать меня? Вы же так близки… — глянул мужчина прямо в девичьи глаза. — Подожди… ты чего натворить успел? — Я не натворил! Я творил! — взвыла театральная оскорбленная душа, которую не поняли эти рожи уголовные. — А они… что они? Ничего не понимают в искусстве! — Валер… — изогнула бровь Калинина, поторапливая к главной сути актера. — Подумаешь… старику в тапки помочился чуть-чуть… Девушка почувствовала, как у нее шею стянуло да щеки, сдерживая улыбку, но из сжатых губ вырывались короткие смешки, зажмурив глаза. — Что ты сделал?! — громко смеясь при этом сказала она, и эхо разбежалось по всей лестничной клетке. Гриша сам прибежал на звуки из коридора, пролез к Соне в мелкую щель, тогда девушка положила на прямые волосы мальчика свою ладонь, поглаживая. — Здрасте, — произнес мальчик, на что получил кивок от актера. — Валер, повтори, пожалуйста! — Помочился я ему в тапки, наказал старика как мог! — пытался держаться достойно мужчина, пока блондинка смеялась. — От меня-то что надо? Чтобы я тебя от Петра спасла? — Не спасала прям, просто поговорить, объяснить человечку… — отвел глаза мужчина в пол. — Вы же так близки, он тебя послушать должен. Калинина поняла ход мыслей творческого человека, даже стоя и смеясь над обоссанными тапками Жигалина. Но что будет ей? Она поставится перед Петей со своими разговорами о помиловании. Тогда придется отвечать на допрос, когда и почему она вообще заговорила с Валерой. А Карасев допрос устроит точно. Этот зацепится за имя другого мужика, будет гнуть свою правду. Зачем ей это? Не дай бог, лишний раз поругаются… Но если не просто так, а за что-то… — Что мне будет за это? — вздернула подбородок блондинка, с улыбкой на лице, затаив дыхание. Валерка замер, а потом в голове своей сразу шестеренки включил, перебирая возможные варианты. Что же нужно девушке, живущей с бандитом при деньгах и разъезжающей на мерседесе, пока у других жигули ломаются каждые сто метров? Пока только он придумывал, издавая короткие мычания, она влезла со своим предложением. — Борис, — зажала кусок щеки между челюстей, прищурившись, тело напряглось. Если уж и защищать Валеру перед любимым своим, то за свое дело, а не просто так. — Я за тебя слово, ты за меня перед Борисом, когда рожу. Все живы, довольны. Мужчина закивал, выдохнув. Даже не задумываясь, через сколько месяцев должен был выполнить свою часть. Понимая лишь, что пока Соня беременна, он с Борисом может не говорить. Да и с Сашей Соне не было смысла разговаривать насчет сцены… Особенно в нынешних реалиях меж сестрами, где не было места шоу-бизнесу. — Все будет! Да, конечно! — Потеряешься или забудешь — за тобой приедут, — произнесла девушка, а сама внутри себя сотрясалась от подобного. Давно хотела так сказать, наслушавшись оров Карася в трубу рядом с ней. Орал, угрожал, материл, он, конечно, громко, местами параллельно с тем, как массировал свободной лапой голову девушки. Калинина ощущала себя так, что прям щас на месте запрыгает и заверещит, не зная куда выплеснуть появившуюся энергию. Все сложилось удачно для нее, и сделала это Соня сама, без кого-либо… Карасев Иван Семеныч шлепал как день, уверенно, бодро, главное — молча. Мужик старой закалки во всех смыслах. Старых воровских понятий, где не было места тому беспределу, появляющемуся у новой волны пацанов, напяливших кожанку да взявших ствол в руки, возомнивших себя бандитами. Даже находясь за решеткой, его влияние просачивалось намного дальше собственной камеры. Там, где Петька смеялся и мог применять свою юношескую, перевешивалось острым непониманием Карася старшего. В его мире было только его мнение и неправильное. Софья, увидев его в жизни, поняла: вот он, состарившийся Петька, только с тюремной тяжестью, приобретенной за годы. Или это Петька был молодой, более усовершенствованной моделью Ивана… А вот Карась Семеныч о своей невестке был наслышан из писем сына, что приходили точно до последнего его дня… Но главное, что первым делом узнал мужчина, — это фамилия. И цепочка родственников. Там, где пребывал он последние семь лет и чем жил последние двадцать с лишним, ценилась фамилия. Узнав больше, в памяти вспомнились проливные дожди, вода, камни на чужих ногах. Да, как Леха людей топил. Не зря кликали «Рыбак». Судьба посмеялась над старыми уголовниками, сведясь там, где не ожидал никто, — в поцелуях Софьи и Петра, заканчивая новым человеком в животе. Потому что зеленоглазая блондинка, сидящая напротив Карася, была прямой кровью Леши «Рыбака». Человека, что в свое время стольких на дно увел да жизнь испытал. Рыбка нашла своего рыбака. При всей своей любви к своему единственному сыну, он не видел партии для него лучше, чем эта. Значит, Петя неосознанно тянулся к правильной крови, давая отцу повод для гордости. Чебуречная была памятным местом для Ивана и Флоры. Тут проходили их самые первые свидания, уже после той ночи, когда рыжеволосая отмывала Карася после драки из-за нее на дискотеке, а заканчивались эти свидания вон там в туалете. Недалеко ушли, как кролики по молодости. Петя специально стол забронировал именно тут, после слов отца. Потепление меж родителей было в его интересах как ребенка. По носу бил густой запах пережаренного масла, лука и сырого теста. Внутри столы, накрытые скатертью со времен Союза, стены, выкрашенные в бежевую краску цвета песка, с деревянными ставками, увешанные портретами вождей. Казалось, тут СССР законсервировался как в банке огурцы и не желал покидать стены, приватизированные дяденькой с пузом. Флора с Соней, женской частью в свитерах, сели напротив старой и молодой версий мужчин в кожаных куртках — Ивана и Пети. — Давай, Петь, наливай мне, — жевала Флора, отряхивая руки от крошек. Волосы рыжие были убраны в взлохмаченный пучок на затылке. — День был тяжелый, ничего прям не берет. Петя хмыкнул, разливая матери, себе и отцу кому что — водки или рябиновой настойки. Воздух тогда висел странный, впитавший в себя ту самую недоговоренность, подпитанную напряжением. Пока сын пытался быть сыном, мать в голове проверчивала каруселью, что сынуля-то бандит, как отец его. Влитой. И теперь эта схожесть была еще пугающей. Иван Карась тоже видел это, но взгляд от Флоры оторвать не мог. Слишком много он не видел женщин, слишком давно не видел ее. Бандитская романтика в старом теле с молодухи никуда не уходила, она оседала в костях как рефлекс. Один же раз у них получилось. Это получилось, сидело рядом и пило водку, нагло улыбаясь. Калинина сидела, пила морс, опустив глазки на свою тарелку, не в силах сдвинуться, щеки пылали красным цветом со стыда. И хотелось нервно хихикать. Нога Пети, освобожденная от обуви, скользила по ноге Сони под столом. — А ты, ма, расскажи пока, как вы с батей-то за знакомились, — просил Петя. И это была естественная для ребенка просьба. Когда-нибудь их малой с Софой задаст тот же вопрос, а он как порядочный мужчина ответит: «Ваша мать за мной бегала-а». Флора аж жевать на миг перестала, взгляда на Карася старшего не кинула, будто не было тут его. Оглянулась на Соню, что как-то зажалась, напряглась на стуле. — А чего это тебя так заинтересовало? Под столом у Соньки коленки развелись сильнее, и она придвинулась к краю. Низ живота сладко стянуло в желании. И уж никуда не было деваться. — Ну, щас батя вернулся, может, у вас заново закрутится, м? — вздернул бровями Петька. — Слушай, какие вкусные чебуреки. Вот я таких давно не ела, вообще… — расхвалила тесто с начинкой женщина, игнорируя сына в этом вопросе. — Все-таки бабушка и дедушка теперь вы, — вставила свои пять копеек робко Калинина. — Хоть кто-то радует в этом семействе, — погладила рыжеволосая Соню по плечу. Надеясь, что хоть та девочку родит, и будет у Флоры среди трех пацанов первая внучка, не полезшая в криминальную родню Карася. Хоть бы на Софку похожа была. — Флора, — вмешался Иван Карась, поднимая рюмку с тостом. Все никак не унимаясь в своей упертости до внимания бывшей. — Хочу сказать, вот как ты про чебурек. Соня тоже подняла свой граненый стакан с компотом, пересекаясь с Петей взглядами, начинала таять сильнее. Несмотря на свое амплуа, он казался ей самым милым. — Много я вкусных пробовал, но такой, как ты, — не успел Иван договорить, как звонкий смех Флоры перебил его, а Петя сдерживался, чтобы не выплюнуть рюмку водки из себя со смеху. — Че? — не понимал он. — Все, Вань, все! Спасибо за комплимент, это вообще не твоя коронка. Рюмки чокнулись со звоном. Для Калининой как церковный колокол прозвенел. Будь за столом она смеялась со всего подряд от нервов, а под столом жаждала ласок Карася только сильнее. — Ладно, ма. Давай, рассказывай, — просил Петька, не унимаясь и смеясь с неудавшегося отцовского подката. — Мы тоже с Сонькой расскажем! Да, Соф? — Ну, давай удиви, а то ты сам как чебурек. Тебя кушать постоянно хочется! Тогда Иван Карась крякнул, а Петя зажмурился сильнее от накатанной. Мышцы живота скрутило, не в силах разогнуться от этого всего. — А что тут рассказывать-то? Ну, мы значит на танцы пошли. Он меня как увидел, стал сразу клеиться. Только познакомились — он сразу в драку. Потом шли через парк к этому пруду. Он весь в кровище, ну надо же это смыть как-то. Ну мы и этот пруд… — усмехнулась рыжеволосая, а затем и бывший муж ее, засмотревшись друг на друга. — Заодно решили искупаться… Ну, чё там голые… — Чё, серьезно у нас на прудах? — спросил Петька у бати, чуть ли не лицом ему в плечо утыкаясь, вода уже забрызгала из глаз. — Подожди, я вообще не поняла, как у вас-то получилось? — повернулась Флора к Соне. Тогда Калинина отогнала под столом ногу Пети от себя. — Я ж помню, там Руслана домой не пускали… — Да, там… Я приходила фильм посмотреть, Петя звал… — улыбалась Соня, рассказывая так все романтично. — Там еще ваша кассета со свадьбы была, посмотрели, потанцевали… Потом он в себя поверил и целоваться полез! Карасев брызнул, не выдерживая. — Раньше бери! Раньше! Там, где я тебя увидел! То на сцене, то на лестнице! На одном платье короткое, на другом юбка до колена. И вот это — «Сегодня-я-я ты, а завтра я-я-я»! Певица же у нас! — Вы слышите, чё он делает? Он тебя этим достает? — обращалась Флора к Ивану и Софье. — Скажи, достает? Эта оперная херня еще не надоела? — Мы вообще вдвоем этим занимаемся, — покачала головой блондинка. — Сейчас только мне нельзя из-за беременности. — Правильно, малого беречь надо, — поддержал Иван. — А ты чё не понял? — уточнила рыжеволосая. — Ходит Петька к учительнице заниматься пением своим. Ладно, Сонька, она девочка, а ему-то зачем? — Нахера? — Петь, нахера? Улыбка с Калининой сползла, как только заметила, что Карасев младший в свою тарелку уткнулся, запихивая в себя еду, не желая слушать родителей, что не понимали его. Рука ее протянулась через стол к его сжатому кулаку, накрывая своими пальцами. Родительские глаза, что только блестели непониманием и противились завываниям сына, устремили туда свой взгляд. — Петь? — позвала его блондинка, чуть наклоняясь над столом. Вилка несчастно простонала, ударившись об тарелку, когда Петя ее и кинул так, откинувшись на спинку стула, заставив Соню вздрогнуть. Мальчишечья душа горела огнем на своих родителей, не принимающих его таким, каким он есть. — Вот вы знаете, откуда во мне это? У бати в коммуналке, мне четыре было, а там эта кружилась голая под оперу. Она мне тогда такой, сука, красивой показалась! Потом только узнал, что это Чайковский был! — выплеснул свой гнев Карасев младший, заставляя Флору задуматься, но не до конца. — Я покурить! Не выдержал кудрявый, живо поднимаясь. Проходя мимо Сони, он остановился, положил ладонь ей на щеку, наклонился, притянул ближе к себе и впился в губы любимые. Блондинка не сопротивлялась, подаваясь ему. Только потом, когда он направился к двери, вспомнила, что за столом еще его родители. Уже хотела пойти за Петей, как Флора перехватила ее. — Скажи мне, Сонь, а вот про Сашу это правда? — Правда, — вырвалось не задумываясь из Калининой. Не задумываясь, насколько уничтожает образ сестры в глазах общей свекрови.