Глава 11

Первый день молчания начался с тяжёлого, серого утра, которое будто нарочно совпало с состоянием Гермионы. Она проснулась раньше подъёма, долго лежала неподвижно под пологом и смотрела в темноту, пока глаза не начали болеть. Вчерашний разговор крутился в голове бесконечной петлёй: голос Драко, когда он сказал, что она защищала Поттера сильнее, чем их; ехидный, раненый тон второго Малфоя; щелчок двери, которую они закрыли её за спиной. Каждое воспоминание оставляло после себя тупую, тянущую боль под рёбрами. Она пыталась убедить себя, что имеет право защищать друзей, что Гарри и Рон заслужили хотя бы попытку объяснения, но внутри всё равно скреблось противное ощущение, будто она действительно предательски промолчала, когда нужно было ударить в ответ. В Большом зале она села на самый край гриффиндорского стола. Гарри и Рон уже были там. Они переглянулись, когда она подошла, но не сказали ни слова. Рон демонстративно уткнулся в тарелку, Гарри кивнул коротко и холодно, после чего снова уставился в свою кружку. Гермиона почувствовала, как щёки заливает жар. Она налила себе чай, который не собиралась пить, и принялась механически намазывать масло на тост, который тоже не собиралась есть. Всё вокруг казалось слишком громким: звон посуды, смех младшекурсников, чей-то громкий спор о квиддиче. Она чувствовала на себе взгляды — не только гриффиндорские. Со стороны слизеринского стола тоже кто-то смотрел, но когда Гермиона подняла глаза, оба Драко сидели далеко друг от друга и демонстративно не замечали её существования. Один Драко разговаривал с Блейзом, второй Малфой листал книгу, хотя явно не читал. Ни один из них ни разу не посмотрел в её сторону. Завтрак превратился в пытку. Гермиона выдавила из себя несколько глотков чая, после чего поднялась и вышла, так и не дотронувшись до еды. В спину ей ударил чей-то приглушённый смешок, но она не обернулась. Утро занятий прошло будто в тумане. На трансфигурации она ошиблась в простом заклинании, которое знала с четвёртого курса. МакГонагалл задержала на ней взгляд чуть дольше обычного, но ничего не сказала. На рунах Гермиона умудрилась перепутать две базовые формулы, и профессор Бабблинг спросила, всё ли у неё в порядке. Гермиона только кивнула и заставила себя переписать страницу заново. Мысли отказывались собираться в одну точку. Она то и дело ловила себя на том, что смотрит в окно, на серое небо, и внутри всё сжимается от желания, чтобы кто-то из Драко просто написал ей, подошёл, сказал хоть что-то. Но они оба молчали. В обед она снова оказалась за столом одна. Гарри и Рон пересели ближе к Невиллу. Джинни кинула на неё короткий, тревожный взгляд, но тоже ничего не спросила — видимо, уже слышала версию Рона. Лаванда несколько раз открывала рот, будто хотела заговорить, но каждый раз передумывала. Гермиона была одновременно благодарна за это молчание и ненавидела его. Ей хотелось, чтобы хоть кто-то спросил прямо, что произошло, чтобы она могла выплеснуть всё, что накопилось. Но никто не спрашивал. После обеда она спряталась в дальнем углу библиотеки, за стеллажом с книгами по древней магии, куда обычно мало кто заходил. Села на подоконник, прижала колени к груди и наконец позволила себе просто сидеть, ничего не делая. В голове снова и снова звучали слова: «Ты защищала их чувства. А наши? Ты смотрела на Поттера так, будто его мнение до сих пор важнее». Она пыталась найти в этих словах несправедливость, но находила только слишком точное попадание в то место, которое уже болело. Да, она испугалась разочарования Гарри. Да, ей было стыдно за то, как всё открылось. И да, в тот момент ей хотелось, чтобы друзья хотя бы попытались понять, а не сразу осудили. Но Драко были правы в одном: она не защитила их так, как защищала право Гарри и Рона на свой шок. К вечеру первого дня Гермиона чувствовала себя выжатой досуха. Она вернулась в гриффиндорскую гостиную, когда там уже почти никого не было, поднялась в спальню и легла поверх покрывала, не раздеваясь. Джинни тихо вошла через полчаса, села на край своей кровати и долго молчала, прежде чем заговорить. — Рон рассказал, — тихо сказала она. — Ну, свою версию. Гарри тоже. Они оба очень злятся. Гермиона не повернула головы. — Знаю. — А ты? — Джинни помолчала. — Ты сама как? Гермиона долго подбирала слова. Голос, когда она наконец заговорила, прозвучал хрипло и плоско. — Как человек, который за один день умудрился разозлить всех, кто ей важен. Гарри и Рон смотрят на меня, будто я предала всё, во что они верили. А Драко… оба считают, что я выбрала друзей вместо них. И теперь все четверо молчат. Только по разным причинам. Джинни вздохнула и перебралась ближе, садясь на край её кровати. — Ты же понимаешь, что Рон сейчас просто в ярости. Он всегда орёт сначала, а думает потом. Гарри… С Гарри сложнее. Ему правда трудно принять, что ты выбрала именно их. И именно так. Двоих. После всего, что было с Малфоями. — А мне легко, по-твоему? — Гермиона наконец повернула голову и посмотрела на подругу. — Мне легко знать, что два человека, с которыми я прошла через войну, теперь смотрят на меня с отвращением? Мне легко понимать, что двое, которых я… к которым у меня есть чувства, сейчас думают, будто я их стыжусь? Джинни молчала некоторое время, просто сидя рядом. Потом тихо произнесла: — Ты не обязана объяснять мне ничего. Но если захочешь поговорить — я здесь. Без осуждения. Просто рядом. Гермиона кивнула, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. Она не заплакала. Просто лежала и смотрела в полог, пока Джинни тихо не ушла к себе. Первый день закончился так же, как начался — тяжёлым, серым и абсолютно одиноким. Ночь она провела почти без сна. Каждый раз, закрывая глаза, она снова оказывалась в том коридоре: пальцы одного Малфоя между её ног, рот другого Драко на её губах, а потом — лица Гарри и Рона. Потом комната в подземельях. Злые голоса. Щелчок двери. И тишина. Когда за окном наконец забрезжил рассвет, Гермиона поняла, что следующие дни будут гораздо длиннее и тяжелее, чем ей хотелось бы признать. *** Проспав всего пару часов, Гермиона проснулась с ощущением, будто ей на грудь положили камень. Она долго лежала неподвижно, прислушиваясь к дыханию Джинни и Лаванды, и пыталась убедить себя, что сегодня будет легче. Не стало. Как только она спустилась в гостиную, на неё снова накатило это вязкое, липкое одиночество. Гарри и Рон уже ушли. На столе осталась только остывшая кружка, которую кто-то забыл убрать. Гермиона стояла и смотрела на неё несколько долгих секунд, прежде чем развернуться и выйти в коридор, решив обойтись без завтрака. На занятиях она существовала будто за стеклом. Голоса преподавателей доходили приглушённо, слова на пергаменте расплывались, а время тянулось чудовищно медленно. На зельеварении Снейп задержал на ней недовольный взгляд, когда она ошиблась в порядке добавления ингредиентов, но ничего не сказал. Возможно, даже он видел, что сейчас от неё нельзя требовать обычной точности. Гермиона стояла над котлом, смотрела, как зелье приобретает неправильный оттенок, и не находила в себе сил исправить ошибку. В какой-то момент она почувствовала на себе чужой взгляд. Подняла голову и встретилась глазами с одним из Драко. Он сидел на другом конце класса, рядом со вторым, и смотрел прямо на неё. Взгляд был тяжёлым, тёмным и совершенно непроницаемым. Гермиона не отвела глаз первой. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через весь класс, и в этом молчании было больше злости, боли и непроговорённых слов, чем в любом крике. Потом второй Малфой что-то тихо сказал своему брату, и первый Драко медленно отвернулся. После зельеварения Гермиона вышла в коридор раньше остальных и направилась в сторону библиотеки, чтобы избежать любых возможных встреч. Она не хотела видеть ни Гарри с Роном, ни Драко. Особенно Драко. Каждый раз, когда она вспоминала выражение их лиц вчера в комнате, внутри всё сжималось. Она понимала их злость. Понимала, что в какой-то степени заслужила эти слова. Но понимание не делало боль слабее. В библиотеке она снова заняла дальний стол у окна. Достала книги, разложила пергамент, взяла перо — и поняла, что не может написать ни строчки. Рука просто не двигалась. В голове крутились обрывки вчерашнего разговора и тишина после. Гермиона закрыла глаза и прижала пальцы к векам, пытаясь остановить жжение. Она не плакала вчера. Не плакала ночью. Но сейчас, в пустой библиотеке, слёзы наконец подступили так близко, что пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы сдержать их. Где-то через час тишину нарушили тихие шаги. Гермиона подняла голову и увидела Лаванду. Та остановилась у стола, помялась, потом всё-таки села напротив. — Джинни сказала, что ты здесь, — тихо произнесла она. — Я не буду лезть с вопросами. Просто… ты выглядишь ужасно. И я подумала, что тебе, может, не стоит сидеть здесь совсем одной. Гермиона слабо кивнула, не доверяя голосу. Лаванда, вопреки своему обыкновению, не стала заполнять тишину болтовней. Она просто достала свою сумку, вынула какие-то конспекты и села заниматься рядом. Это молчаливое присутствие оказалось неожиданно поддерживающим. Гермиона не заговорила, но и не попросила её уйти. Они просидели так до самого обеда, который она снова пропустила. Вместо этого пошла в пустой класс трансфигурации и села на подоконник, глядя на серое небо. Мысли текли тяжело и вязко. Гермиона думала о Гарри и о том, как он смотрел на неё в коридоре. Думала о Роне и его криках. Думала о Драко — обоих — и о том, как легко они вчера выставили её предательницей. И думала о себе. О том, что за последние месяцы она изменилась так сильно, что иногда уже не узнавала собственное отражение. Прежняя Гермиона Грейнджер никогда не оказалась бы в ситуации, где ей приходится выбирать между друзьями детства и двумя чистокровными слизеринцами, с которыми она делит постель. Прежняя Гермиона всегда знала, что правильно. Нынешняя уже не была в этом уверена. К вечеру второго дня она почувствовала себя совершенно пустой. Вернувшись в гриффиндорскую башню, она сразу поднялась в спальню, игнорируя любопытные взгляды. Джинни уже была там. Она сидела на кровати с письмом в руках и подняла голову, когда Гермиона вошла. — От мамы, — коротко пояснила Джинни, махнув конвертом. — Пишет, что Рон всё рассказал. Мама в ярости. Папа пока молчит, но это ненадолго. Гермиона села на свою кровать и низко опустила голову. — Пусть злятся. Мне уже всё равно. — Не всё равно, — тихо возразила Джинни. — Ты просто очень устала злиться и винить себя одновременно. Я видела, как ты сегодня смотрела на Малфоев в Большом зале. И как они смотрели на тебя. Это же не просто ссора. Это что-то серьёзное. Гермиона долго молчала. Потом всё-таки ответила сдавленно: — Они считают, что я выбрала Гарри и Рона вместо них. Что мне важнее сохранить дружбу, чем защитить то, что есть между нами. И в чём-то они правы. Вчера в коридоре я действительно испугалась. Испугалась разочарования Гарри. Испугалась крика Рона. И вместо того, чтобы просто сказать «это мой выбор, и он вас не касается», я начала оправдываться. Защищать их право на шок. Драко это увидели и разозлились. Джинни пересела ближе и положила руку ей на плечо. — А ты сама как думаешь? Ты правда выбрала друзей? — Нет, — почти сразу ответила Гермиона. — Но я и их не выбрала достаточно явно. Вот в чём проблема. Я попыталась удержать всех и в итоге осталась одна. Они молчали какое-то время. За окном постепенно темнело. Где-то внизу, в гостиной, слышались голоса, смех, треск камина. Обычная жизнь замка продолжалась, будто у Гермионы не рушились самые важные отношения в её жизни. — Ты будешь с ними мириться? — осторожно спросила Джинни. Гермиона закрыла глаза. — Я не знаю. Сначала мне нужно понять, хотят ли они сами этого. Джинни ничего не ответила. Только сильнее сжала её плечо и осталась сидеть рядом, пока Гермиона наконец не легла и не отвернулась к стене. Второй день закончился так же, как первый — тяжёлым молчанием и ощущением, что пропасть только расширяется. Где-то в подземельях в это же время один из Драко стоял у окна и смотрел на тёмную воду озера, а второй молча пил горькое зелье от головной боли. Они тоже не разговаривали друг с другом больше необходимого. Злость на Гермиону всё ещё горела, но под ней уже начинала подниматься другая, более опасная эмоция — страх, что на этот раз она действительно не вернётся. *** На следующее утро Гермиона проснулась ещё до того, как за окном начало светлеть. Она лежала неподвижно на спине и слушала, как Джинни тихо сопит на соседней кровати, а Лаванда иногда бормочет что-то во сне. Сон больше не шёл. В голове снова и снова прокручивались обрывки последних дней: лица Гарри и Рона в коридоре, злые глаза обоих Драко в комнате подземелий, щелчок закрывающейся двери, бесконечные часы пустого молчания. Она пыталась найти точку, в которой всё можно было повернуть иначе, но каждый раз понимала, что такой точки уже нет. Слова были сказаны. Двери были закрыты. Осталось только это вязкое, глухое отсутствие. Она встала раньше всех, умылась ледяной водой, стараясь привести мысли в порядок, и спустилась в пустую гостиную. Камин ещё не разжгли, в воздухе пахло остывшей золой и пылью. Гермиона села в кресло у окна и обхватила себя руками, глядя на постепенно светлеющее небо. Внутри было пусто и одновременно слишком полно. Злость на Драко уже выгорела, оставив после себя только тяжёлую, ноющую боль. Злость на Гарри и Рона тоже притупилась. Осталась усталость от необходимости постоянно выбирать, кого ранить меньше, и горькое понимание, что в итоге она ранила всех, включая себя. На завтрак она снова не пошла. Мысль о Большом зале, о слизеринском столе, о взглядах, которые придётся ловить или наоборот не ловить, вызывала физическое отторжение. Вместо этого она направилась сразу в библиотеку и заняла самый дальний стол у стены. Разложила книги, достала пергамент, взяла перо. За целый час она не написала ни строчки. Просто сидела, уставившись в одну точку, и чувствовала, как изнутри её медленно пожирает всё, что накопилось за последние три дня. На занятиях она присутствовала только телом. На трансфигурации МакГонагалл дважды вызвала её к доске, и оба раза Гермиона справилась с заданием только благодаря мышечной памяти. На рунах она умудрилась перепутать последовательность рун в защитном ряду, хотя знала этот ряд наизусть с пятого курса. Профессор Бабблинг задержала на ней внимательный взгляд, но ничего не сказала. Гермиона была за это благодарна. Ей сейчас было не выдержать даже самого мягкого вопроса «у вас всё в порядке?». В обед она снова не пришла в Большой зал. Вместо этого спряталась в пустом классе астрономии на верхней площадке и сидела там, пока не закончилось время. Из высокого окна был виден весь двор и кусок Чёрного озера. Гермиона смотрела на воду и думала о том, как легко всё оказалось разрушить. Один неудачный разговор в коридоре. Несколько слишком честных и слишком злых фраз в комнате. И вот уже двое людей, которые ещё недавно были ей нужны до дрожи, существуют где-то параллельно, будто их никогда и не связывало ничего важного. После обеда она всё-таки спустилась в библиотеку. На этот раз Джинни нашла её сама. Подруга села напротив, не говоря ни слова, и просто положила перед ней яблоко и кусок хлеба. Гермиона посмотрела на еду как на что-то совершенно чужеродное, но всё-таки взяла яблоко. Они сидели молча почти час. Джинни не задавала вопросов, не пыталась утешать и не рассказывала, что там происходит у Гарри с Роном. Просто была рядом. Это оказалось единственной вещью, которую Гермиона сейчас могла выдержать. К вечеру третьего дня она приняла решение. Хватит. Она больше не будет пытаться все исправить. Не будет писать, не будет подходить, не будет снова объясняться и оправдываться. Если Драко хотят продолжать это молчание — пусть продолжают. Если Гарри и Рон решили, что она больше не стоит их дружбы — их право. Она устала быть той, кто всегда делает шаг навстречу. Теперь пусть кто-то другой попробует. Отбой застал её уже в постели. Она лежала поверх одеяла и смотрела в темноту. Джинни и Лаванда сначала тихо переговаривались, потом замолчали. Замок погрузился в ночную тишину. Гермиона продолжала лежать с открытыми глазами, слушая ветер за окном и собственное дыхание. Внутри было тихо и пусто. Она больше ничего не ждала. Именно поэтому, когда полог её кровати тихо отодвинулся, сердце на мгновение остановилось. *** Полог отодвинулся почти беззвучно. Гермиона резко села, сердце колотилось так сильно, что ей казалось, будто его слышно на весь замок. В тусклом свете ночника проявились сначала силуэты, потом лица. Оба Драко стояли у её кровати — напряжённые, серьёзные, с тёмными кругами под глазами. Один Драко всё ещё слегка просвечивал по краям, будто скрывающее заклинание сходило с него неравномерно. Второй Малфой просто смотрел на неё, не двигаясь. Гермиона несколько секунд молча смотрела на них, прежде чем хрипло выдохнуть: — Как вы вообще сюда проникли? Миссис Норрис, портрет, лестница… Вас должны были сто раз заметить. Один Драко коротко кивнул, окончательно сбрасывая с себя остатки заклинания. — Дезиллюминационные чары. Долгие и очень аккуратные. Мы шли медленно и держались теней. Нам нужно было попасть сюда незамеченными. Второй Малфой добавил тихо: — И нам нужно было увидеть тебя. Поэтому рискнули. Несколько секунд никто больше не произносил ни слова. Гермиона чувствовала, как три дня молчания, злости, боли и тоски поднимаются внутри одним огромным тяжёлым валом. Ей хотелось кричать. Хотелось ударить. Хотелось одновременно прогнать их и вцепиться в обоих так сильно, чтобы они больше никогда не смогли уйти. — Мы не могли больше, — тихо сказал Первый Драко. Голос звучал хрипло, будто он тоже все это время почти не разговаривал. — Три дня - это очень долго. Второй Малфой сделал совсем небольшой шаг ближе, но остановился, явно давая ей пространство. — Мы оба сказали лишнее. Но теперь мы здесь. Если ты ещё хочешь, чтобы мы остались. Если нет — скажи, и мы уйдём прямо сейчас. Гермиона смотрела на них и молчала. В голове было слишком много всего сразу. Она вспоминала, как они закрыли перед ней дверь. Как смотрели сквозь неё в Большом зале. Как один Драко отвернулся на зельеварении. Как второй три дня делал вид, что её не существует. И одновременно она видела, какие они сейчас — без привычной брони, без сарказма, просто уставшие и измученные. — Вы закрыли дверь, — наконец выдохнула она хрипло. — Сказали мне уйти.Три дня смотрели сквозь меня, как будто я уже ничего не значу. — Да, так и было. И этого уже не изменить, — ответил первый Драко. Он опустил глаза на мгновение, потом снова поднял взгляд. — Мы злились. На тебя, Поттера, Уизли. На то, как всё вышло. На себя. Но злость закончилась и осталось только то, что сильнее неё. Второй Малфой кивнул, и в его голосе впервые за эти дни не было ни ехидства, ни холода. — Мы проверили, каково это — пытаться жить без тебя эти три дня. Оказалось, что мы на это не способны. Поэтому мы здесь. Не чтобы снова требовать или обвинять. Просто чтобы быть здесь с тобой. Гермиона долго смотрела на них. Потом медленно, будто через силу, отодвинулась к стене, освобождая место на кровати. Когда она заговорила, голос прозвучал тихо и сорвано: — Оставайтесь. Первый Драко закрыл глаза на секунду, словно это слово ударило его физически. Второй резко выдохнул и коротко кивнул. Они начали снимать обувь и одежду, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Джинни и Лаванду. Гермиона смотрела, как они это делают, и чувствовала, как внутри медленно, тяжело трескается та ледяная оболочка, которую она три дня наращивала вокруг себя. Когда оба наконец легли с двух сторон от неё, она впервые за трое суток позволила себе расслабить мышцы. Один Драко сразу притянул её спиной к своей груди, обнимая поперёк живота, другой лёг лицом к ней, аккуратно убрал прядь волос с лица и просто смотрел. Не было ни поцелуев, ни ласк. Они просто лежали втроём на узкой гриффиндорской кровати, дышали одним воздухом и молчали. Гермиона чувствовала, как быстро колотится сердце Драко у неё за спиной. Чувствовала тёплое дыхание второго Драко на своей щеке. Чувствовала их запах — знакомый, родной, смешанный с прохладой ночных коридоров. Три дня одиночества начали медленно отпускать, оставляя после себя только тяжёлую, но уже не смертельную усталость. — Мы облажались, — тихо произнёс Драко ей в волосы. — Обещали, что будем честны друг с другом, что если будет больно — будем говорить об этом. Но вместо этого закрылись и чуть не потеряли всё, что построили. Второй Малфой провёл пальцами по её скуле и коротко кивнул. — Больше мы не повторим этой ошибки. Будем говорить сразу. Даже если захочется снова наговорить гадостей. Никаких больше молчаливых забастовок. Даже три дня - это невыносимо долго. Гермиона закрыла глаза и наконец позволила себе сделать глубокий, дрожащий вдох. Она не была готова простить всё прямо сейчас. Боль ещё оставалась. Обида ещё тлела. Но они пришли к ней сами, первыми. И сейчас лежали рядом, не требуя ничего, кроме права остаться. И этого пока было достаточно. Она медленно переплела свои пальцы с пальцами обоих Драко и тихо, почти беззвучно выдохнула: — Оставайтесь до утра. Первый Драко сильнее прижал её к себе, второй придвинулся ближе, касаясь лбом её лба. — До утра, — повторил он. Больше они не разговаривали. Просто лежали втроём на одной кровати посреди тихой гриффиндорской спальни, слушая дыхание друг друга, и впервые за три дня молчание между ними не угнетало, а давало надежду.