ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ТРИ СМЕРТИ ФРЕИ БАУЭР

      Фрея Бауэр родилась в 12-м дистрикте, где дети появлялись на свет не для жизни, а для работы в шахтах.       Её мать умерла, когда Фрее было пять — тиф, антисанитария, отсутствие лекарств. Отец продержался ещё два года, пока однажды утром не вышел из барака и не вернулся. Так бывает в Дистрикте 12: люди просто исчезают, и никто не задаёт вопросов, потому что вопросы опасны для жизни.       К восьми годам Фрея осталась одна.       Она выживала. Спала в подвалах, ела объедки из мусорных баков у госпиталя, научилась воровать хлеб у пекарей и не попадаться миротворцам. К десяти годам она знала все тёмные углы Дистрикта, все лазейки, все места, где можно спрятаться от холода и от людей.       Она никому не верила. Потому что вера — это роскошь, которую сироты не могут себе позволить.       Пока однажды в госпитале, куда она забрела погреться в холодную зимнюю ночь, чьи-то руки не накрыли её плечи одеялом.       — Ты замёрзнешь здесь, — сказал голос. Молодой, тёплый, непохожий на грубые голоса шахтёров и миротворцев. — Иди за мной.       Она хотела убежать. Но что-то в этом голосе — может быть, та же усталость, что чувствовала она сама, смешанная с непонятной добротой — заставило её остаться.       Так она встретила Джейка Салли.       ***       Он был санитаром в госпитале 12-го дистрикта. Молодой, идеалистичный, с глазами цвета неба, которое редко видели шахтёры. Он не задавал вопросов о том, откуда она взялась и почему у неё нет родителей. Он просто дал ей работу: мыть полы, менять бинты, приносить воду. За это она получала угол в подсобке и еду из больничной столовой.       Она не знала, что такое семья. Но Джейк стал самым близким к этому понятию.       Он учил её читать по ночам, когда госпиталь затихал. Старые медицинские справочники, обрывки газет, потрёпанные книги, которые кто-то оставлял в приёмной. Она жадно впитывала буквы, слова, смыслы — мир открывался ей не только через выживание, но и через знание.       — Ты умная, Фрея, — говорил он, поправляя её руку, выводящую буквы на клочке бумаги. — Ты можешь стать кем угодно. Врачом. Учителем. Кем-то большим, чем этот дистрикт.       — Никто из Двенадцатого не становится кем-то, — отвечала она, но в её голосе уже не было прежней безнадёжности.       — Значит, ты будешь первой.       Она запомнила этот разговор. Запомнила его лицо, его улыбку, его веру в неё. Это было единственное тёплое воспоминание, которое она унесла с собой во тьму.       За день до её тринадцатого дня рождения Джек исчез.       Она пришла в госпиталь утром, как обычно, но его койка в подсобке была пуста. Вещи аккуратно сложены. Ни записки, ни объяснений. Санитарка, старая женщина с лицом, изъеденным угольной пылью, сказала, не глядя ей в глаза:       — Забрали. Капитолий. Какая-то программа для солдат. Не жди его, девочка. Такие не возвращаются.       Фрея не плакала. Она давно разучилась плакать. Но в тот день внутри неё что-то оборвалось. Единственный человек, который был ей близок, исчез, как исчезали все, кого она любила.       А на следующий день на Жатве вытянули её имя.       Она вышла на сцену одна. Никто не смотрел на неё из толпы с ободряющим кивком. Ничьи тёплые руки не сжали её плечо на прощание.       Она была одна. Как всегда. Только теперь это одиночество вело её на арену. ***       Первая смерть — 58-е Голодные игры       58-е Игры проходили на арене, которую Капитолий назвал «Зеркальная роща».       Это был лес, где каждое дерево, каждый куст, каждый лист был покрыт тонким слоем полированного металла. Солнечный свет, отражаясь от миллионов поверхностей, создавал ослепительный лабиринт, где реальность дробилась на тысячи осколков. Трибуты видели не врагов, а собственные отражения, искажённые, множащиеся, сводящие с ума.       Для Фреи, привыкшей к темноте подвалов и полумраку шахт, этот мир был чужеродным и враждебным. Она пряталась в тени огромных металлических стволов, стараясь не смотреть на своё отражение — худую девочку с большими глазами, в которых уже не было ничего, кроме решимости выжить.       У неё не было оружия. В первый день, когда трибуты бросились к Рогу изобилия за луками, ножами, топорами, она осталась в стороне. Она слышала, как мальчик из Второго зарубил девушку из Девятого просто за то, что она оказалась на его пути. Слышала, как близнецы из Первого рвали друг у друга из рук тяжёлый меч. Слышала крики, хруст костей, бульканье крови.       Она не подошла к Рогу. Вместо этого, когда суматоха стихла и выжившие разбежались, она нашла то, что умела находить лучше всего: травы.       Джейк учил её не только читать. Он показывал ей, какие растения можно есть, какие — лечат раны, а какие — убивают. В 12-м дистрикте, где медикаментов вечно не хватало, эти знания были ценнее золота.       Зеркальная роща, при всей своей искусственности, была живой. Под слоем металла росли настоящие деревья, настоящие кусты, настоящие грибы. Фрея находила их по запаху, по текстуре листьев, по тому, как они реагировали на прикосновения. Она собирала ягоды, которые вызывали кровавый понос. Грибы, от которых останавливалось сердце. Корни, парализующие мышцы.       Она не убивала сама. Она заставляла арену убивать за неё.       Первый убитый — мальчик из Четвёртого, рыбачий дистрикт. Он нашёл источник воды и пил, жадно, захлёбываясь. Фрея слышала, как булькает вода, как он пьёт, не останавливаясь. Потом кашель, хрип, тело, падающее в воду. Она бросила в источник корни растения, которое Джейк показывал ей однажды: «Никогда не пей воду, где растёт это, Фрея. Даже не прикасайся».       Она не чувствовала ничего, когда он умер. Только холодный, расчётливый подсчёт: минус один.       Второй — девочка из Седьмого. Она разбила лагерь под деревом с красными плодами. Фрея знала эти плоды — они были безвредны, даже вкусны. Но сок их листьев, смешанный с соком другого растения, которое росло рядом, превращался в яд, медленный и мучительный. Фрея подбросила несколько листьев в костёр, над которым девочка жарила мясо. Дым сделал своё дело.       Три дня Фрея слышала её крики. Сначала громкие, полные боли. Потом тише, слабее. Потом тишина.       Третий — мальчик из Одиннадцатого, агрокультурный дистрикт. Он тоже знал растения. Он заметил её ловушки, выследил её, загнал в угол. Фрея слышала его шаги, тяжёлое дыхание, скрип его ботинок по металлическим листьям. У него был нож. У неё — только горсть пыльцы, которую она собрала с ночных цветов.       Она бросила пыльцу ему в лицо, когда он прыгнул на неё. Он вдохнул, закашлялся, упал на колени. Пыльца разъедала лёгкие изнутри. Он умирал долго, хрипя и задыхаясь. Она сидела рядом и слушала, как его дыхание становится всё тише, тише, тише...       Потом встала и пошла дальше.       К восьмому дню их осталось трое: Фрея, парень из Второго, профессиональный трибут, натасканный с детства убивать, и парень из Пятого, энергетического дистрикта, здоровенный и медлительный, но с молотом, от которого не спрятаться.       Фрея слышала, как профессионал убила парня из Пятого. Слышала его крик, хруст костей, тяжёлое падение тела. Потом тишину. Потом шаги, приближающиеся к ней.       Они остались вдвоём.       Фрея пряталась в чаще металлических деревьев, пытаясь придумать план. У неё не было оружия, не было физической силы, не было ничего, кроме знаний и умения ждать.       Профессионал не ждал. Он охотился. И он знал своё дело.       Фрея слышала его шаги — лёгкие, быстрые, почти неслышные на мягкой почве. Слышала его дыхание — ровное, спокойное, дыхание хищника, уверенного в своей победе. Слышала, как он переговаривается с операторами, которые вели его через скрытые динамики, подсказывая, где прячется жертва.       — Выходи, маленькая, — позвал профессионал. Голос низкий, почти ласковый. — Я сделаю быстро. Ты заслужила быструю смерть. Ты была хитра.       Фрея не ответила. Она замерла в тени огромного металлического ствола, стараясь даже не дышать.       Профессионал подошла ближе. Ещё ближе. Ещё...       — Я знаю, что ты здесь, — сказал он. — Я чувствую твой страх.       И тогда он бросил гранату.       Фрея не поняла, что это, пока не стало поздно. Вспышка света была такой яркой, что пронзила даже сквозь закрытые веки. Звук — такой громкий, что мир схлопнулся в одну точку боли.       Светошумовая граната. Капитолий любил такие игрушки.       Фрея упала, зажимая уши, но звук уже сделал своё дело. Она кричала, но не слышала собственного крика. Она открыла глаза — и не увидела ничего. Только белый, пульсирующий свет, который не угасал, не темнел, не сменялся тенями.       Она ослепла.       Профессионал смеялся. Фрея слышала этот смех сквозь звон в ушах, сквозь боль, сквозь ужас. Он приближался, не торопясь, наслаждаясь моментом.       — Вот так, — сказал он. — Теперь ты даже не увидишь, как я тебя убью.       И в этом смехе, в этом моменте абсолютного ужаса, что-то в Фрее переключилось. Боль осталась, но стала фоновой. Страх остался, но ушёл на периферию. В центре осталась только злость. Злость на неё, на Капитолий, на мир, который сделал с ней это. И где-то глубоко — голос Джейка, всплывший из памяти:       «Когда не можешь видеть — слушай. Слушай так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так и есть».       Она слушала.       Сквозь звон в ушах, сквозь пульсирующую боль, она услышала, как изменилось дыхание профессионала — он наклонился, чтобы добить её. Услышала скрип его ботинок по металлическим листьям.       И тогда она рванула.       Не в сторону — под него. Голова врезалась профессионалу в колени, тот потерял равновесие. Они упали вместе. Нож выскользнул из руки профессионала и отлетел в сторону. Фрея нащупала его пальцами, но не стала хватать. Вместо этого она нашла горло — тёплое, пульсирующее, открытое.       И сжала. Начала бить головой об пол.       Профессионал хрипел. Брыкался. Пыталась оторвать её руки. Но Фрея не слышала ничего, кроме собственного сердца и её затихающего дыхания. Она держала, пока хрипы не стихли, пока тело не обмякло, пока горячая кровь не залила её руки.       Тишина.       А потом — канонада. Фанфары. Её имя.       Она победительница. Она ничего не видит. Она только что убила человека голыми руками.       И единственный человек, который мог бы её обнять, сказать, что всё хорошо — Джейк — его нет. Его забрали за день до Жатвы. Он даже не знает, что она здесь.       Она ползла по арене, не видя света, не чувствуя ничего, кроме боли и пустоты, и шептала в пустоту:       — Джейк... я жива. Но я ничего не вижу.       Никто не ответил.       ***       Вторая смерть — Криокапсула       После победы Фрею не отправили домой.       В 12-м дистрикте её никто не ждал. Сирота, без семьи, без связей, без ничего, кроме статуса победительницы. Капитолий решил, что такой ценный экземпляр — слепая убийца, выжившая вопреки всему — должен храниться в надёжном месте.       Её поместили в криокапсулу в самом сердце Капитолия, в специальном комплексе для победителей. Роскошный зал с мраморными полами, хрустальными люстрами и рядами капсул, в которых застыли живые мертвецы — трофеи Голодных игр.       Фрея не знала этого. Для неё существовал только холод и серое ничто.       Криокапсула не была сном. Это было небытие с осознанием. Технология Капитолия была достаточно совершенной, чтобы поддерживать мозг в состоянии минимальной активности, но недостаточно, чтобы полностью отключить сознание. Фрея существовала в серой зоне между жизнью и смертью: она не могла двигаться, не могла кричать, не могла даже думать связно. Только чувствовать. Чувствовать, как время проходит сквозь неё — капля за каплей, год за годом.       Иногда, в редкие моменты просветления, она пыталась вспоминать Джека. Его лицо. Его голос. Его улыбку. Но воспоминания тускнели, таяли, и в какой-то момент она перестала быть уверена, существовал ли он вообще.       ***       Раз в год ритуал нарушался.       Сигнал. Удар. Боль. Её выдёргивали из небытия, и первое, что она слышала — голос оператора:       «С возвращением, победительница. Начинаются новые Голодные игры. Ваше присутствие обязательно».       Её подключали к нейроинтерфейсу, и она чувствовала всё.       59-е Игры. Арена — пустыня. Мальчик из Одиннадцатого, которого загнали в зыбучие пески. Фрея чувствовала, как песок забивает рот, как лёгкие разрываются от удушья, как мир гаснет в агонии. Она задыхалась в своей капсуле неделями после отключения.       63-и Игры. Арена — ледяные скалы. Девушка из Пятого, сорвавшаяся в пропасть. Фрея чувствовала полёт, ветер в волосах, удар, дробящий кости, и вечный холод, приходящий после.       67-е Игры. Арена — горящие руины. Мальчик из Второго, сгоревший заживо. Фрея чувствовала, как пламя лижет кожу, как волдыри вздуваются и лопаются, как боль становится такой сильной, что перестаёт быть болью, становясь просто белым шумом.       70-е Игры. Арена — подводный лабиринт. Близнецы из Четвёртого, утонувшие, запутавшись в водорослях. Фрея захлёбывалась, задыхалась, чувствовала, как лёгкие наполняются водой, и слышала, как сердца затихают одно за другим.       Год за годом. Десятилетие за десятилетием.       Она стала коллекционером смертей. Она различала трибутов не по именам — по звуку их гибели, по запаху их страха, по последней вибрации их сердец. Она знала, как пахнет надежда, когда её вырезают из груди. Знала, как звучит последний вздох ребёнка, который ещё вчера мечтал о сладком пироге.       В какой-то момент ужас притупился. Осталось только холодное, тупое знание: это может случиться снова. С тобой. В любой момент.       Она ждала. Ждала своего следующего выхода на арену. Потому что Капитолий не забывает своих любимых питомцев.       ***       За год до Квартальной бойни, когда Фрея провела в крио уже почти полтора десятилетия, случилось нечто, что она запомнила навсегда.       74-е Игры. Арена — сосновый лес. Обычный год, обычные трибуты. Но среди них была девочка из Двенадцатого. Маленькая, худая, с сердцем, бившимся тем же ритмом, что когда-то билось сердце самой Фреи.       Её звали Лорел.       Фрея наблюдала за ней через нейроинтерфейс. Не видела — слышала, чувствовала. Слышала, как Лорел учится выживать. Как прячется, затаив дыхание. Как убивает впервые — камнем, неуклюже, со всхлипами, которые невозможно сдержать. Как её напарник, мальчик по имени Роб, пытается её защитить.       Фрея слышала, как Роб крикнул: «Беги!» — и как его сердце остановилось через секунду после этого крика. Стрела профессионала вошла точно в цель.       Лорел осталась одна. Раненая, испуганная, но живая. Три дня Фрея слышала её шаги по хвое, её сбивчивое дыхание, её тихие всхлипы по ночам. Три дня она ждала, надеясь вопреки всему, что девочка выживет.       На четвёртый день Капитолий устроил зачистку.       Фрея слышала, как профессионалы окружают Лорел. Слышала, как свистят стрелы. Слышала три удара — один за другим. Слышала, как тело упало на землю. Слышала, как сердце билось, билось, билось... и остановилось.       И в этот момент Фрея не почувствовала ужаса.       Она почувствовала облегчение.       Лорел умерла. Она больше никогда не проснётся в криокапсуле. Никогда не будет чувствовать чужие смерти год за годом. Никогда не узнает, что такое 16 лет льда и одиночества.       Лорел была свободна.       Фрея лежала в своей капсуле, чувствуя, как жизнь уходит из тела незнакомой девочки, и впервые за многие годы позволила себе одну-единственную мысль:       «Счастливая».       ***       Третья смерть — 75-е Игры, Квартальная бойня       Когда её вытащили из крио в семьдесят пятые, она поняла сразу: что-то изменилось.       Пробуждение было не мягким, не постепенным. Жёстким, быстрым, военным. Её бросили в медицинский отсек, обкололи стимуляторами, заставили пить витаминные коктейли. Через три дня она уже знала: Квартальная бойня. Юбилей. 75 лет Голодных игр.       Правила особые: трибутами становятся победители прошлых лет... и новые трибуты, по одному из каждого дистрикта.       Двенадцать победителей. Двенадцать новичков. Двадцать четыре человека, брошенных в одну мясорубку.       Фрея слушала объявление и чувствовала, как внутри неё что-то закипает. Не страх. Не отчаяние. Злость. Чистая, холодная, кристаллизованная годами злость.       Они думали, что сломали её. Что лёд и смерть сделали из неё послушную игрушку.       Они ошибались.       ***       75-е Игры проходили на арене, которую Капитолий назвал «Лабиринт Минотавра».       Это был гигантский подземный комплекс, бесконечные коридоры, перекрестки, тупики, залы. Стены были сложены из грубого камня, кое-где покрытого плесенью и мхом. С потолка капала вода. В воздухе висел запах сырости и гниения.       Минотавра в Лабиринте не было. Минотавром должны были стать сами трибуты.       Капитолий объявил правила в первый день: каждые сутки стены Лабиринта сдвигаются. Коридоры сужаются, тупики становятся ловушками, проходы исчезают. Трибуты должны не только убивать друг друга, но и находить выходы, прежде чем стены раздавят их.       А в центре Лабиринта, там, где сходились все пути, ждал приз. Капитолий не сказал какой. Только то, что он там есть.       Для Фреи, слепой, этот Лабиринт был домом. Она не видела стен, не видела ловушек. Но она слышала. Слышала, как капает вода, указывая путь к источникам. Слышала, как скрежещет камень, когда стены начинают двигаться. Слышала дыхание других трибутов, затаившихся в темноте.       Она двигалась по Лабиринту как призрак — бесшумно, плавно, почти не касаясь камня ногами.       ***       В Лабиринте были и другие победители. Фрея знала их не по именам — по звукам.       Был Маркус из Седьмого. Она слышала его шаги — тяжёлые, но осторожные, шаги человека, который знает цену каждому движению. Иногда, в редкие минуты затишья, он разговаривал сам с собой, вспоминая лес, деревья, запах свежесрубленной древесины. Фрея слушала его голос и почти видела тот мир, о котором он говорил.       Была Лена из Пятого. Фрея слышала её сердце — оно колотилось в тишине и затихало в бою. Лена была поломана по-своему, и Фрея узнавала в этом сердце знакомые сбои.       Был Йорген из Одиннадцатого. Гигант с руками, способными гнуть сталь, но с дыханием, полным животного страха. Он почти не говорил, только рычал иногда, когда боль становилась невыносимой.       Фрея слушала их. Слушала их разговоры, когда они не знали, что их слышат. Слушала их страхи, их надежды, их воспоминания о жизни до Игр. Она никогда не видела их лиц, но знала их лучше, чем многих зрячих.       Она услышала его в первый же день.       Новичок из Двенадцатого. Сердце билось неровно, испуганно, но в нём было что-то, чего Фрея не слышала у других новичков. Какая-то глубокая, тёплая нота, похожая на... на воспоминание о хлебе, который пекла её мать, когда она была совсем маленькой.       Пит говорил мало, но когда говорил, его голос был тихим и спокойным, даже здесь, в этом аду.       — Я пекарь, — сказал он кому-то в первые часы. — Я должен был печь хлеб, а не убивать. Но вот я здесь.       Фрея слушала и не могла отделаться от мысли, что уже слышала этот голос. Еще при жизни, когда Джейк покупал ей хлеб. Этот голос был старше, чем она помнила, но ведь прошло уже 17 лет. Тому мальчишке тогда было 7.       Фрея не искала встречи с ним. Встречи в Лабиринте означали смерть. Но Лабиринт сводил их снова и снова.       На третий день Пит забрёл в тупик, где пряталась Фрея. Она слышала его шаги, его дыхание, его бормотание: «Выход, где выход, здесь должен быть выход...»       Она могла убить его. Легко. Один удар, и его сердце перестанет биться, и этот тёплый, живой звук исчезнет навсегда.       Она не убила.       — Тихо, — сказала она. — Замри.       Он замер. Фрея слышала, как его сердце подпрыгнуло и забилось быстрее.       — Кто здесь?       — Тот, кто не хочет твоей смерти. Пока.       Она вышла из тени, и он, кажется, увидел её — слепую женщину с пустыми глазами, стоящую в темноте.       — Вы... вы из Двенадцатого? — спросил он. — Победительница? Та, что выиграла дважды?       — Та, что выиграла дважды, — подтвердила она. — И та, что слышала, как ты рос 17 лет назад.       — Что?       — Твой отец. Он продавал хлеб моему наставнику каждую неделю. Ты рос у меня на глазах. Ты жив.       Пит молчал долго. Фрея слышала, как слёзы текут по его щекам, как дыхание сбивается.       И она оставила его в живых. Снова.       ***       В последующие дни Фрея не искала союзников. Она просто слушала.       Лабиринт был полон звуков. Шаги, дыхание, удары сердец, предсмертные хрипы. Но среди этого шума были и голоса — голоса тех, кто знал, что умрёт, и хотел оставить после себя хоть что-то.       Старик из Третьего дистрикта, победитель древних Игр, сидел у стены и рассказывал о море, которое он видел в детстве. О волнах, о ветре, о запахе соли. Фрея слушала и чувствовала, как её лёгкие наполняются морским воздухом, которого она никогда не вдыхала.       Девушка из Восьмого, вся в шрамах, пела перед смертью. Тихую колыбельную на языке, которого Фрея не знала. Она пела о доме, о матери, о детях, которых у неё никогда не будет.       Фастер из Девятого, когда они случайно встретились в одном коридоре, рассказал ей о лесе. О том, как пахнет кора после дождя. О том, как светится мох в темноте. О том, как деревья перешёптываются корнями под землёй.       — Ты слепая, — сказал он. — Но ты слышишь лучше всех. Ты знаешь, что лес говорит.       — Я никогда не была в лесу, — ответила она.       — Ты была. Ты просто не знала.       Фрея не поняла, что он имел в виду. Но запомнила эти слова.       Девушка из Восьмого умерла на седьмой день. Фрея слышала, как её сердце забилось быстрее, быстрее, быстрее — и остановилось. Перед смертью она успела прошептать всего одно слово:       — Страшно...       Фрея знала это чувство.       А Пит... Пит выживал. Каким-то чудом, какой-то нелепой удачей он избегал ловушек, профессионалов, сходящихся стен. Фрея слышала его шаги каждый день и каждый день удивлялась, что они всё ещё звучат.       ***       На пятнадцатый день их осталось трое: Фрея, Пит и профессионалка из Первого, женщина, которая убила больше всех.       Стены Лабиринта сдвинулись в последний раз, загнав их всех в центральный зал. Там, где был приз.       Фрея слышала эхо своих шагов в огромном пространстве. Слышала дыхание Пита за спиной. Слышала шаги профессионалки, приближающиеся с другой стороны.       — Выходи, слепая, — позвала профессионалка. — Ты и твой пекарь. Я сделаю быстро. Обещаю.       Фрея не ответила. Она слушала. Слушала, как бьётся сердце профессионалки — ровно, спокойно, без страха. Слушала, как бьётся сердце Пита — часто, испуганно, но не сломленно.       — Спрячься, — прошептала она Питу. — И не выходи, пока не услышишь тишину.       — Фрея...       — Делай, что говорю.       Он спрятался. Фрея слышала, как его сердце уходит вглубь, за каменный выступ.       Она вышла навстречу профессионалке.       — Одна? — удивилась та. — Храбро. Или глупо.       — Я устала прятаться, — сказала Фрея. — Шестнадцать лет я пряталась во льду. Хватит.       Профессионалка засмеялась и бросилась в атаку.       Фрея не видела её. Но слышала всё. Слышала, как сместился вес тела перед прыжком. Слышала, как рассекает воздух клинок. Слышала, как бьётся сердце убийцы — ровно, спокойно, уверенно.       Она ушла с линии удара за мгновение до того, как клинок должен был войти ей в грудь. Профессионалка пролетела мимо, споткнулась, упала.       Фрея была на ней в следующую секунду. Её пальцы нашли горло — как много лет назад, на Зеркальной роще. И сжали.       Профессионалка хрипела. Брыкалась. Пыталась оторвать её руки. Но Фрея держала. Держала, пока хрипы не стихли, пока тело не обмякло, пока горячая кровь не залила её руки снова.       Тишина.       А потом — канонада. Фанфары. Её имя.       Она победительница. В третий раз. Она ничего не видит. Она только что убила снова.       — Фрея...       Голос Пита из-за камня. Тихий, дрожащий.       — Ты... ты выиграла.       Она выиграла.       Но когда она подошла к нему, когда её руки нашли его лицо, мокрое от слёз, она поняла, что эта победа не принесёт ничего. Только новую капсулу. Новый лёд. Новые смерти, которые она будет чувствовать год за годом.       — Прости, — сказала она. — Прости, что оставила тебя в живых.       — За что? — удивился он.       — Теперь они заморозят и тебя. Ты будешь чувствовать чужие смерти вечность. Как я.       Пит молчал. Потом его рука нашла её руку и сжала.       — Тогда будем чувствовать вместе, — сказал он. — Вдвоём не так страшно.       Фрея не знала, правда ли это. Но в тот момент, слушая его сердце, бьющееся рядом с её, она позволила себе на секунду поверить.        Та, кто выжила трижды       После вторых Игр её погрузили в крио снова.       Пита — тоже. Фрея не знала, где его капсула, далеко или близко. Но иногда, в редкие моменты просветления между годами льда, ей казалось, что она слышит его сердце. Тихое, тёплое, живое.       Она лежала в капсуле, чувствуя, как холод просачивается в каждую клетку тела, и вспоминала. Вспоминала Джека, который научил её читать. Вспоминала Лорел, которая умерла свободной. Вспоминала Маркуса, Лену, Йоргена, которые стали её семьёй на несколько дней. Вспоминала Пита, который обещал чувствовать смерти вместе с ней.       Вспоминала себя — ту тринадцатилетнюю девочку, которая ещё верила, что после победы будет что-то хорошее.       Теперь она знала: после победы есть только лёд. И смерти. Чужие смерти, которые становятся твоими.       Но иногда, в самые тёмные часы между годами, она позволяла себе думать, что однажды её разбудят. И тогда... тогда она либо найдёт Джейка, либо умрёт, либо сделает что-то такое, чего Капитолий никогда не ожидал.       Три смерти она уже пережила.       Оставалась четвёртая — та, в которой она могла бы наконец родиться заново.