ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: ХОЛОДНЫЙ РАСЧЁТ ФИНИКА

      На седьмой день ожидания в Древо Домов пришёл призрак.       Нетейам первым заметил фигуру на окраине деревни. Он сидел у входа в хижину, где лежало неподвижное тело Фреи, и просто смотрел в темноту, когда что-то заставило его поднять голову. Не звук — скорее, ощущение. Чужое присутствие, тяжёлое, как свинец.       Там, на границе света, отбрасываемого биолюминесцентными грибами, и тьмы, стоял аватар.       Нетейам вскочил, вглядываясь в темноту. Воины Оматикайя, несшие ночной дозор, уже заметили чужака — луки натянулись, стрелы замерли в ожидании приказа. Но фигура не двигалась. Не пыталась спрятаться, не делала угрожающих жестов. Просто стояла.       Нетейам сделал шаг вперёд, и свет упал на пришельца.       Он был измождён до предела. Там, где полагалось быть мощным мышцам аватара, проступали острые углы костей. Плечи обвисли, голова чуть наклонена вперёд, как у человека, который нёс непомерный груз слишком долго. Но не это заставило Нетейама замереть.       Лицо.       Левую половину покрывали свежие ожоги — розовые, влажные, ещё не зажившие. Кто-то прижигал его медленно, с расчётом, с наслаждением. Правую щёку пересекали аккуратные, ровные порезы — не рваные раны от когтей зверя, а хирургически точные разрезы, сделанные чем-то острым и холодным. Такие же линии покрывали лоб, подбородок, даже веки.       Кто-то резал его. Долго. Систематически. Наслаждаясь.       Нетейам почувствовал, как к горлу подступает тошнота.       — Тревога! — крикнул он, но голос сорвался.       Воины выбежали из укрытий, окружили пришельца плотным кольцом. Луки натянуты, стрелы нацелены в грудь, в голову, в сердце. Но тот не двигался. Не поднимал оружия — его руки висели вдоль тела, раскрытые ладонями вперёд, в жесте, который у на'ви означал отсутствие угрозы.       Он смотрел.       Не на воинов, не на луки, не на Нетейама. Он смотрел сквозь них, куда-то вглубь Древа, где горел костёр и где у огня сидел Джейк.       Салли, услышавший шум, уже шёл к окраине. Воины расступались перед ним, и через минуту он стоял лицом к лицу с пришельцем.       Джейк узнал этот взгляд. Пустой, безжизненный, но цепкий. Взгляд человека, который прошёл через то, что не должен проходить никто. Взгляд, который он видел у Фреи в первые дни. Взгляд победителя.       — Кто ты? — спросил Джейк. Голос его был ровным, но Нетейам, стоявший рядом, видел, как напряглись мышцы отца.       Пришелец открыл рот. Губы, потрескавшиеся и запёкшиеся кровью, шевельнулись. Голос, который раздался, был плоским, лишённым интонаций — как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. Как у человека, который забыл, что такое эмоции.       — Финик О'Дир. Победитель 62-х Игр. Рекомбинант. Предатель RDA. Друг Фреи.       Джейк замер. Имя ударило его, как пуля.       — Где она? — спросил он, делая шаг вперёд. — Что с ней?       Финик смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.       — Они забрали её тело, — сказал он. — Я знаю, куда и зачем.       Нетейам рванул вперёд, но Джейк остановил его железной хваткой.       — Впустите его, — сказал Торук Макто, не сводя глаз с пришельца. — К костру. Немедленно.       Воины колебались, но приказ вождя был законом. Кольцо разомкнулось. Финик шагнул вперёд — и чуть не упал. Его ноги подкосились, и только подоспевший воин поддержал его за плечо.       — Он еле стоит, — сказал воин. — Ему нужна помощь.       — Помощь ему нужна, — ответил Джейк, глядя на шрамы. — Но не сейчас. Сначала — разговор.       ***       Финик шёл через Древо, и на'ви расступались перед ним, как перед мертвецом. Дети прятались за матерей, воины отводили взгляды, старейшины шептали молитвы Эйве. В его походке не было ничего угрожающего — он едва переставлял ноги, опираясь на плечо сопровождающего. Но что-то в нём заставляло отводить глаза. Может быть, пустота. Может быть, шрамы. Может быть, то, как он смотрел сквозь людей, не видя их.       У костра он остановился, но не сел. Сопровождающий попытался усадить его, но Финик мягко высвободился и остался стоять, глядя на огонь.       — Садись, — сказал Джейк, указывая на место рядом с собой. — Ты еле стоишь.       — Я не чувствую голода, — ответил Финик. Голос его по-прежнему был плоским, механическим. — И усталости. Не сейчас.       — Тогда говори.       Финик продолжал смотреть в пламя. Огонь отражался в его пустых глазах, плясал на изуродованной коже, но не зажигал в них ничего. Тишина затягивалась, становилась невыносимой.       — Они называют это «психологическим эмбарго», — начал он наконец. — Техника, которую разработали ещё во времена первых Игр. Уничтожить символ, чтобы сломить дух.       Джейк слушал, не перебивая. Нетейам стоял рядом, сжимая кулаки. Нейтири вышла из тени и замерла за спиной мужа, готовая вмешаться в любой момент.       — Они поняли, что Фрея стала для вас... для Оматикайя... чем-то большим, чем просто человек, — продолжал Финик. — Она — мост. Доказательство, что люди и на'ви могут быть вместе. Что можно перейти черту и не сгореть. Они не могут позволить этому доказательству существовать.       — Что они сделают? — голос Нейтири был резким, как удар хлыста.       Финик медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то — Нейтири потом не могла объяснить, что именно. Уважение? Понимание? Предупреждение?       — Они хотят убить её не на базе, — сказал он. — Не в камере, не тихо, не незаметно. Они повезут её к вашему самому священному месту. К Древу Душ. И казнят там. Публично.       Тишина рухнула на поляну, как обвал.       Нетейам почувствовал, как воздух ушёл из лёгких. Рядом кто-то из воинов выругался на на'ви — коротко, зло, отчаянно. Женщина заплакала. Старейшина забормотал молитву.       — Чтобы вы видели, — продолжал Финик, и его плоский голос резал тишину, как нож. — Чтобы ваша Эйва видела и не смогла ничего сделать. Это их любимый трюк. Они делали это на арене. Заставляли нас смотреть на смерть близких, чтобы мы сломались. Это работает. Почти всегда.       — Откуда ты знаешь? — прошептал кто-то из воинов. — Откуда ты можешь знать их планы?       Финик медленно, очень медленно, повернулся к говорившему. Его изуродованное лицо не меняло выражения, но что-то в его позе заставило воина отступить на шаг.       — Я слушал, — ответил Финик. — Пока они думали, что я просто сломанная игрушка, я слушал. Это единственное, что я умею хорошо. Единственное, что у меня осталось.       Он снова уставился в огонь.       — Куоритч обсуждал это с офицерами. В моём присутствии. Они считают меня... как это... неодушевлённым предметом. Мебелью. Говорили при мне, не понижая голоса. Я слушал. Запоминал. Считал.       — Сколько? — спросил Джейк.       — Два взвода охраны. Тридцать человек. Два вертолёта прикрытия. И сам Куоритч. Он хочет руководить лично. Говорил, что это будет «лучшее шоу в его карьере».       Нетейам не выдержал. Он рванул вперёд, схватил Финика за плащ, рванул на себя. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он смотрел в пустые глаза, на изуродованную кожу, на шрамы, которые могли быть и на лице Фреи, если бы...       — Почему ты знаешь?! — закричал он. — Почему ты так уверен?! Почему ты пришёл?!       Финик смотрел на него. Спокойно. Пусто. Руки его висели вдоль тела, не делая попыток защититься или ответить.       И вдруг в этой пустоте мелькнуло что-то. Такая древняя, такая глубокая боль, что Нетейам отшатнулся сам, разжав пальцы.       — Потому что двадцать лет назад они убили мою любовь у меня на глазах, — сказал Финик.       Голос его по-прежнему был ровным, плоским, механическим. Но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами, от которых стыла кровь.       — Это были не Игры. Это была казнь. Её обвинили в заговоре. Нашли улики — поддельные, конечно. И приговорили к смерти. Прямо передо мной. На арене, где я выиграл свой первый раз. Они сказали: «Смотри, победитель. Смотри, что случается с теми, кто идёт против Капитолия». И я смотрел. Потому что если бы я отвернулся, они бы убили и меня. Потому что если бы я попытался её спасти, они бы убили нас обоих. Потому что я был слаб.       Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Даже огонь, казалось, перестал трещать.       — Я выиграл те Игры, — продолжал Финик. — Не ради победы. Просто потому, что не знал, что ещё делать. А после они заморозили меня. И с тех пор я вижу её лицо каждый раз, когда закрываю глаза.       Он высвободился из рук Нетейама — мягко, без усилий, просто шагнув назад — и сделал глубокий вдох.       — Я не позволю им сделать это с ней. — Он кивнул в сторону хижины, где лежало безжизненное тело Фреи. — Она... она такая же, как мы. Сломанная игрушка, которую не додумались выбросить. Которая всё ещё пытается жить, любить, бороться. Я не дам им додуматься.       Тишина.       ***       До того как стать призраком, до того как научиться не чувствовать, Финик О'Дир был просто мальчишкой из Дистрикта 4.       Транспортный дистрикт. Серый, шумный, вечно гудящий двигателями и лязгающий металлом. Здесь не росли цветы, не пели птицы, не светило солнце — только вечный смог от выхлопных газов и грохот поездов, уходящих в никуда.       Финик рано научился чинить механизмы. Руки у него были золотые — так говорили мастера в депо, где он пропадал с восьми лет. Он мог разобрать и собрать любой двигатель, починить любой генератор, заставить работать то, что давно должно было сдохнуть. Механика была его языком, его убежищем, его способом не замечать серости вокруг.       Он не ждал Жатвы. В Дистрикте 6 все ждали Жатвы, но Финик был слишком занят очередным сломанным генератором, чтобы думать о смерти.       А Энни ждала.       Энни жила в том же бараке, этажом выше. Дочь погибших шахтёров, она растила младшего брата одна, с десяти лет. К тринадцати она уже умела делать всё — готовить, стирать, штопать, добывать еду на чёрном рынке, прятаться от миротворцев. Но больше всего она умела ждать.       Ждать, когда брат вернётся из школы. Ждать, когда кончится дождь. Ждать, когда наступит завтра, которое ничем не отличается от сегодня.       Они встретились случайно — в очереди за хлебом, зимой, когда мороз стоял такой, что трескались трубы. Финик стоял впереди, Энни — сзади, прижимая к себе младшего брата, пытаясь согреть его своим телом.       Она кашляла. Сильно, надрывно, так, что Финик обернулся.       — Тебе плохо? — спросил он.       — Нет, — ответила она, хотя лицо у неё было серым, как утренний смог.       Он посмотрел на мальчика — лет пяти, не больше, с такими же серыми глазами, и на девушку — его ровесницу, может, чуть старше, с руками, которые дрожали от холода и недоедания.       — Держи, — сказал он и протянул ей свой хлеб.       — Ты с ума сошёл?       — Я починил генератор в депо. Мне заплатили. Я могу купить ещё.       Она смотрела на него долго, изучающе, как смотрят на людей, которые делают неожиданные вещи. Потом взяла хлеб и кивнула.       — Спасибо.       — Не за что.       Он ушёл, а она осталась стоять в очереди, глядя ему вслед.       Через неделю он пришёл к ней сам. Нашёл комнату в бараке — крошечную, холодную, с двумя лежаками и вечно замерзающим окном. Принёс еды, угля для печки, старое одеяло.       — Зачем? — спросила она.       — Твой брат замёрзнет, — ответил он. — А ты не сможешь работать, если заболеешь.       — Ты меня не знаешь.       — Я знаю, что ты держалась, когда другие бы сдались. Этого достаточно.       Так началась их история.       ***       Они не сразу полюбили друг друга. Сначала была просто дружба — редкая роскошь в Дистрикте 4, где каждый был сам за себя.       Финик чинил всё, что ломалось в их комнатке — печку, окно, дверной замок. Энни кормила его тем немногим, что удавалось добыть. Мальчик, которого звали Томми, таскал Финику мелкие детали с разобранных поездов и смотрел на него с обожанием.       — Он думает, что ты герой, — смеялась Энни.       — Я просто механик.       — Для него это одно и то же.       А потом случилась весна. В Дистрикте 4 весна была просто менее холодным временем года, но в тот год что-то изменилось. Может быть, воздух. Может быть, они сами.       Финик сидел на крыше барака, чинил старую антенну, чтобы ловить капитолийские передачи — Томми очень хотел увидеть «настоящее шоу». Энни забралась следом, села рядом, глядя на серое небо.       — О чём ты думаешь? — спросила она.       — О том, что антенна сдохла окончательно. Надо новую.       — Ты всегда о деле.       — А ты?       Она помолчала.       — Я думаю, что будет, когда Томми вырастет. Когда попадёт на Жатву.       Финик замер.       — Не думай об этом.       — Не могу не думать. Я мать ему. Я должна.       — Ты ему сестра.       — Я ему всё, что у него есть.       Он посмотрел на неё. В сером свете умирающего дня её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели.       — У него есть ты, — сказала Энни. — Ты тоже.       — Я просто...       — Ты просто приходишь, чинишь, приносишь еду, разговариваешь с Томми, когда я устаю. Ты уже часть нас.       Финик не знал, что ответить. Он никогда не думал о себе как о части чего-то. Он был один, всегда один, и это было привычно и безопасно.       — Ты боишься, — сказала Энни. — Я вижу.       — Чего?       — Что мы исчезнем. Как всё в этом дистрикте.       Он молчал. Она была права.       — Мы не исчезнем, — сказала она. — Я не дам.       И поцеловала его.       Легко, почти невесомо, как весенний ветер. Финик замер, не зная, что делать. А потом, через секунду, через вечность, ответил.       С той весны они стали тремя. Финик, Энни и Томми.       ***       Его имя вытянули через год.       Финик стоял на площади, слушая, как диктор объявляет номер, и не верил. Не может быть. Не сейчас. Не после всего.       Он обернулся и увидел Энни в толпе. Она стояла, прижимая к себе Томми, и в её глазах был ужас.       — Я вернусь, — прошептал он одними губами.       Она покачала головой. Она знала, как и он, что с Игр не возвращаются. Вернее, возвращаются, но совсем другими. Если возвращаются вообще.       Последний вечер перед отъездом они провели втроём. Томми плакал и не понимал, почему дядя Финик уходит. Энни не плакала. Она просто сидела рядом, держа его за руку, и смотрела в стену.       — Я выиграю, — сказал Финик. — Ради вас. Ради тебя.       — Не надо ради меня. Ты просто выживи.       — Это одно и то же.       Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел то, чего не видел никогда — не страх, не отчаяние, а сталь.       — Слушай меня, Финик. Ты будешь делать то, что должен. Убивать, если надо. Прятаться, если надо. Бежать, если надо. Но ты вернёшься. Слышишь? Ты вернёшься.       — Обещаю.       — Нет. Не обещай. Просто сделай.       Он сделал.       62-е Игры были кровавыми и жестокими, даже по меркам Капитолия. Арена — пустыня с руинами древнего города. Финик выживал за счёт того, что умел лучше всего — чинить. Он находил сломанное оружие и восстанавливал его, находил разбитые укрытия и укреплял их, находил сломленных трибутов и... нет, не чинил. Людей починить нельзя.       Но он выжил.       В финале ему пришлось убить девушку из Дистрикта 8, которая была младше Томми. Он сделал это быстро, почти не глядя, и потом его рвало полчаса за камнем.       Он победил. Ему аплодировал Капитолий. Ему вручили лавровый венок и ключи от виллы в Дистрикте 4.       Он вернулся домой через месяц после Игр.       И нашёл Энни и Томми живыми. Ждущими. Верящими.       — Я знала, — сказала Энни, обнимая его. — Я знала, что ты вернёшься.       — Я обещал.       — Ты сделал.       Томми повис у него на шее и плакал от счастья.       Финик думал, что самое страшное позади.       Он ошибался.       ***       После победы всё изменилось.       Финик стал знаменитостью в Дистрикте — к нему приходили за советом, за помощью, за деньгами. Вилла, которую дал Капитолий, была роскошной по местным меркам — три комнаты, настоящая кухня, горячая вода. Энни переехала к нему вместе с Томми, и впервые в жизни они не боялись, что замёрзнут зимой.       Но вместе со славой пришли и проблемы.       Капитолий не забывал своих победителей. Финика вызывали на «консультации» — так они это называли. На самом деле это были допросы, проверки, тесты. Его заставляли смотреть записи старых Игр и комментировать тактику. Его проверяли на лояльность, задавая провокационные вопросы. Его предупреждали, что любое нелояльное высказывание будет стоить ему всего.       Он молчал. Терпел. Возвращался домой и отогревался в объятиях Энни.       — Они не отстанут, — сказала она однажды ночью. — Никогда.       — Знаю.       — Что будем делать?       — Ждать. И надеяться.       — Надежда — это роскошь, Финик.       — Тогда будем жить без надежды. Просто жить.       Они жили. Томми рос, становился похожим на Финика — такой же серьёзный, такой же умелый. Он учился чинить механизмы, помогать в депо, зарабатывать первые деньги.       А потом пришли они.       Это случилось через три года после победы Финика. Ночью, когда они спали. В дверь вломились миротворцы, перевернули всё вверх дном, нашли какие-то «улики» — Финик до сих пор не знал, подброшенные или настоящие.       Энни обвинили в заговоре против Капитолия. В связях с подпольем. В подготовке мятежа.       Всё это было ложью. Но Капитолию не нужна была правда. Им нужен был пример.       — Ты будешь смотреть, — сказали Финику. — Ты будешь смотреть, и ты запомнишь. Чтобы другим неповадно было.       Её казнили на арене, где он выиграл свои Игры. Той самой арене. Те же декорации, те же прожектора, те же камеры.       Финик стоял в первом ряду, прикованный наручниками к стулу, и смотрел.       Она не кричала. Не плакала. Она смотрела прямо на него, и в её глазах не было страха. Только любовь.       — Я люблю тебя, — прошептала она одними губами за секунду до того, как свет погас.       Финик не крикнул. Не рванулся. Не попытался спасти. Он просто сидел и смотрел, чувствуя, как внутри умирает всё.       Потому что если бы он крикнул — убили бы и Томми. Если бы рванулся — убили бы мальчика. Если бы попытался спасти — они оба погибли бы, и никто бы не позаботился о ребёнке.       Он молчал. Смотрел. Ждал.       И когда всё кончилось, когда прожектора погасли и камеры отключились, он поднялся и пошёл домой.       Томми ждал его, спрятанный у соседей. Мальчик ничего не знал.       — Где Энни? — спросил он.       — Ушла, — ответил Финик. — Навсегда.       Томми заплакал. Финик обнял его и заплакал тоже — впервые за много лет.       Но внутри уже ничего не было. Только пустота.       ***       После казни Финик прожил в Дистрикте ещё полгода.       Он растил Томми, работал в депо, старался делать вид, что живёт. Но внутри была только пустота. Он перестал чувствовать вкус еды, перестал замечать смену дней, перестал видеть сны. Когда он закрывал глаза, перед ним стояло её лицо — в последнюю секунду, с прощальной улыбкой.       А потом пришли они снова.       — Ты нужен Капитолию, — сказали ему. — Программа криоконсервации для победителей. Ты будешь спать, пока не понадобишься.       — А Томми?       — О нём позаботятся.       Он не поверил. Но выбора не было.       В последний день перед погружением он отвёл Томми в школу, купил ему сладкий пирожок на последние деньги и обнял так крепко, как только мог.       — Я вернусь, — сказал он.       — Все так говорят, — ответил Томми, который уже не был маленьким.       — Я вернусь. Обещаю.       Томми кивнул, но в его глазах была та же пустота, что и у Финика.       Криокапсула приняла его в своё ледяное чрево, и Финик провалился в небытие.       Двадцать лет.       Двадцать лет он не видел снов. Двадцать лет не чувствовал ничего. Двадцать лет пустоты.       А когда проснулся — на Пандоре, в теле аватара, среди чужих лесов и чужих войн — первое, что он увидел, было её лицо.       Оно стояло перед ним, как живое. Та же улыбка. Те же глаза. Те же слова: «Я люблю тебя».       Он не знал, было ли это видением, галлюцинацией или Эйва решила напомнить ему, зачем он жив.       Но с того дня она всегда была рядом. В темноте, в тишине, в редкие минуты покоя.       — Ты не одна, — шептал он в пустоту. — Я помню. Я всегда помню.       ***       Финик сидел у костра в Древе Домов и смотрел на огонь.       Рядом спал Нетейам, утомлённый ожиданием и тревогой. Где-то в хижине лежало безжизненное тело Фреи. А в лесу, за многие километры отсюда, готовилась казнь.       — Я иду спасать другую, — прошептал Финик в темноту. — Ты знаешь.       Она стояла перед ним, как всегда — улыбающаяся, живая, любящая.       — Знаю, — ответила она. — И я рада.       — Почему?       — Потому что ты наконец перестал просто выживать. Ты начал жить.       — Я не живу. Я просто...       — Ты идёшь. Ты борешься. Ты чувствуешь. Это и есть жизнь.       Он молчал.       — Я люблю тебя, — сказала она. — Всегда любила. И всегда буду.       — Я тоже.       — Тогда иди. Спаси её. И живи. Ради меня. Ради себя. Ради Томми, если он ещё жив.       — А если нет?       — Тогда живи ради того, чтобы помнить.       Она исчезла.       Финик поднялся, поправил повязку на ранах и пошёл будить отряд.       Он не знал, выживет ли в этой битве. Не знал, увидит ли когда-нибудь Томми. Не знал, перестанет ли видеть её лицо каждую ночь.       Но знал одно: он идёт спасать ту, кто мог бы стать ею в другой жизни.И этого было достаточно.       ***       Джейк смотрел на Финика, и в его глазах было что-то странное. Не жалость — Финик не вызвал бы жалости ни у кого. Уважение? Понимание? Узнавание?       — Когда? — спросил Салли.       — Завтра. На рассвете. Они уже готовят колонну. Я слышал, как отдавали приказы.       — Маршрут?       — Они выберут самый открытый. Хотят, чтобы вы видели. Чтобы нервы сдавали. Чтобы попытались напасть и попали в засаду.       — Значит, ударим у Древа.       Финик кивнул.       — Там их будет меньше. Они не ждут атаки на святом месте. Для них это просто фон для шоу. Красивая картинка для трансляции.       Нейтири шагнула вперёд. Её лицо было бледным, но глаза горели.       — Ты предлагаешь нам сражаться у Древа Душ? Осквернить его кровью?       — Он уже будет осквернён, — ответил Финик. — Её кровью. Если мы не успеем. А если успеем — кровь будет вражеской. Какая разница Эйве, чья кровь питает её корни?       Нейтири замолчала. Она смотрела на Финика, и в её глазах впервые за всё время не было враждебности. Только усталость и что-то, похожее на... уважение?       — Ты пойдёшь с нами, — сказала она. Не вопрос — приказ.       — Я уже иду, — ответил Финик. — Я всегда шёл. С того самого дня, как они убили её. Просто не знал куда. Теперь знаю.       ***       После совета, когда воины разошлись готовиться к вылазке, а старейшины ушли молиться Эйве, Нетейам нашёл Финика у хижины Фреи.       Тот стоял, прислонившись к стволу, и смотрел на безжизненное тело сквозь приоткрытый полог. Лицо его ничего не выражало, но что-то в его позе говорило о таком бесконечном одиночестве, что Нетейаму стало не по себе.       — Ты не обязан идти, — сказал Нетейам, подходя. Голос его звучал хрипло — он не спал третьи сутки, не ел, только пил воду, когда Кири заставляла. — Ты уже сделал достаточно. Предупредил нас. Мог бы остаться здесь, в безопасности.       Финик не обернулся.       — Безопасности не существует, — ответил он. — Я думал, что в крио безопасно. Двадцать лет льда. А потом они разбудили меня и сказали: «Ты нужен нам, оружие». И я пошёл. Потому что выбора не было.       — Теперь выбор есть.       Финик покачал головой.       — Выбора не было и тогда. Когда умерла моя жена, я ничего не сделал. Я просто стоял и смотрел. Потому что правила Игр запрещали вмешиваться. Потому что я боялся. Потому что я был слаб.       — Ты не был слаб. Ты был один против всех.       — Это неважно. Важно то, что я не попытался. Даже не попытался. И с тех пор это жжёт меня сильнее, чем все ожоги на этом лице.       Он повернулся и посмотрел на Нетейама. В его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то живое — боль, надежда, страх?       — У тебя есть шанс, которого не было у меня, — сказал Финик. — Ты можешь её спасти. Можешь добежать, дострелять, дожить до момента, когда она откроет глаза и увидит тебя. Не упусти его. Не будь мной.       Нетейам смотрел на него, и в горле стоял ком.       — Я не упущу.       — Хорошо. Тогда иди отдыхай. Завтра будет тяжёлый день.       — А ты?       Финик усмехнулся — впервые за весь разговор. Усмешка вышла кривой, горькой, почти страшной на изуродованном лице.       — Я не сплю. С тех пор как её убили, я почти не сплю. Боюсь увидеть её лицо. Оно всегда такое, как в последний момент — испуганное, непонимающее, обиженное. Я не хочу видеть его снова.       Он отвернулся и снова уставился на Фрею.       Нетейам постоял ещё минуту, потом ушёл. Ему нужно было набраться сил. Нужно было быть готовым.       А Финик остался стоять в темноте, охраняя сон той, которую поклялся спасти.       ***       Ночью, когда Древо замерло в тревожном сне, когда даже стражи, казалось, затаили дыхание, Финик сидел у догорающего костра и смотрел на угли.       Воспоминания приходили без спроса, как всегда. Её лицо. Её смех. Её руки, когда она касалась его щеки в последний раз, стирая слезы, которых он не мог позволить себе пролить прилюдно.       — Ты сильный, — сказала она тогда. — Ты выживешь.       — Я не хочу выживать без тебя, — ответил он.       — Придётся. Ради меня. Ради нас. Чтобы кто-то помнил.       Он помнил. Каждую секунду. Каждое слово. Каждое прикосновение.       — Не умирай, — прошептал он в пустоту сейчас, двадцать лет спустя. — Пожалуйста, не умирай.       Огонь потрескивал, выбрасывая искры в ночное небо. Где-то далеко кричала ночная птица — тоскливо, одиноко, как душа, потерявшая покой.       Финик закрыл глаза.       И в темноте, за веками, она снова стояла перед ним. Живая. Улыбающаяся. Такая, какой он запомнил её в лучшие дни.       — Ты идёшь спасать другую, — сказала она. — Это правильно.       — Я не могу спасти тебя, — ответил он. Голос его дрожал — впервые за двадцать лет.       — Меня уже не спасти. Я давно ушла. Но её — да. Иди.       — Я боюсь.       — Знаю. Но ты всегда был храбрее, чем думал. Храбрее, чем казался. Ты выжил. Ты дошёл. Теперь иди дальше.       — Я люблю тебя.       — Я знаю. И всегда буду знать. А теперь иди.       Он открыл глаза.       Костер догорал. Угли мерцали красным, готовые погаснуть навсегда. Рассвет был близко — небо на востоке уже светлело, становясь серым, потом розовым, потом золотым.       Финик поднялся. Тело ломило, раны ныли, пустота в груди стала привычной, почти родной.       Он пошёл будить отряд.       ***       Отряд собрался за полчаса до рассвета.       Джейк стоял во главе, проверяя снаряжение. Нейтири молчала, но её присутствие чувствовалось каждым воином — она была готова идти, хотя Салли приказал ей остаться.       — Ты нужна здесь, — сказал он перед выходом. — Если мы не вернёмся, клан должен знать, кто поведёт его дальше.       Она не спорила. Только кивнула и отошла в сторону, чтобы не мешать.       Нетейам стоял рядом с Фиником. За ночь тот немного пришёл в себя — съел немного лепёшки, выпил воды, даже позволил Кири обработать самые страшные раны. Но глаза оставались пустыми. И Нетейам знал — такими они будут всегда.       — Ты готов? — спросил он.       — Я всегда готов, — ответил Финик. — С тех пор как умерла она, я всегда готов умереть.       — Мы не умирать идём. Мы спасать.       — Это одно и то же. Иногда.       Кири подошла к ним, неся в руках небольшой мешочек.       — Возьмите, — сказала она, протягивая его Нетейаму. — Там травы. Мо'ат собрала. Если она будет ранена... если вы успеете... это поможет.       — Спасибо.       — Я буду молиться Эйве, — добавила Кири тихо. — Чтобы она хранила вас.       Нетейам обнял сестру — коротко, крепко, по-мужски.       — Береги себя, — сказал он. — И маму.       — Она сама кого хочешь сбережёт, — улыбнулась Кири сквозь слёзы.       Джейк поднял руку.       — Пора.       Отряд двинулся в лес. Восемь воинов Оматикайя, Джейк, Нетейам и Финик. Одиннадцать человек против целой армии.       Они шли молча, каждый думая о своём. Салли — о Фрее, о девочке, которую когда-то спас и потерял, и теперь надеялся спасти снова. Нетейам — о том, что скажет ей, когда увидит. Воины — о своих семьях, о Древе, о долге.       Финик думал о ней. О той, чьё лицо видел каждую ночь двадцать лет. И о той, которую шёл спасать сейчас.       — Мы успеем, — сказал он вдруг, нарушая тишину.       — Откуда ты знаешь? — спросил Нетейам.       — Не знаю. Просто чувствую. Она там, в темноте, и она ждёт. Она знает, что мы идём.       — Как может знать, если без сознания?       — Победители всегда знают, — ответил Финик. — Мы чувствуем друг друга. Даже сквозь лёд. Даже сквозь смерть.       Он посмотрел на светлеющее небо.       — Рассвет. Они скоро выйдут.       — Значит, и мы выходим.       Они ускорили шаг.       ***       Где-то в глубине базы, в камере, залитой ледяным туманом, Фрея Бауэр лежала на металлическом столе и ждала.       Она не знала, что её ждёт. Не знала, что друзья уже идут. Не знала, что за неё готовы умереть.       Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке её души, теплился огонёк.       Огонёк, который звали надеждой.       И этот огонёк разгорался всё ярче с каждым шагом, который делали в темноте одиннадцать воинов.