ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: ГОНКА С ВЕТРОМ

      Ночь над Древом Домов была тяжелой, как свинец.       Луна Пандоры — Полифем — висела низко над горизонтом, окрашивая лес в багровые тона. Света было достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы надеяться. И в этом свете, у корней гигантского дерева, собрались воины.       Нейтири стояла перед советом, и её голос был холоднее ночного воздуха. Её хвост нервно бил по земле, выдавая внутреннее напряжение, которое она тщательно скрывала от остальных. Она была вождём, пока Джейк отсутствовал. Она не имела права показывать слабость.       — Это безумие, — сказала она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Мы не можем атаковать открыто. Они ждут нас. Это ловушка!       Старейшины кивали, воины молчали. Слова Нейтири были правдой — каждый чувствовал это. Куорич не дурак. Он знал, что они придут. Знал, что бросятся спасать ту, что лежала сейчас в хижине неподвижная, как камень. Знал и готовил западню.       — Ты права, — сказал один из старейшин, старый охотник по имени Каран, чьё лицо было изрезано шрамами, полученными в битвах с первыми людьми. Он помнил войну, помнил, как горели леса, как падали икраны, как земля стонала от взрывов. — Если мы ударим по колонне в открытом поле, они расстреляют нас с воздуха. «Драконы» Куорича сожгут нас раньше, чем мы подойдём на расстояние выстрела.       — Тогда ударим из леса, — предложил молодой воин по имени Теран, чьи глаза горели азартом. Он ещё не нюхал настоящей битвы, и это пугало старейшин больше, чем слова Куорича. — Засада. Мы спрячемся в кронах, ударим, когда они поравняются с нами.       — Они выжгут лес, — ответил Каран. — Это их любимый метод. Огонь с неба, и лес превращается в пепел. Вместе с теми, кто в нём прячется.       Спор разгорался. Голоса становились громче, жесты — резче. Кто-то предлагал отправить разведчиков, чтобы отвлечь колонну ложной атакой. Кто-то — просить помощи у других кланов, но старейшины знали: Тскалепая не придут, а остальные слишком далеко. Кто-то — ждать, пока Тскалепая не ввяжутся в бой с людьми, и ударить, когда обе стороны будут истощены.       — Ждать, — повторил Каран, и его голос был твёрдым, как скала. — Это единственный разумный план. Мы не можем рисковать всем кланом ради одной женщины.       — Даже если эта женщина — мост между нами и людьми? — спросила Нейтири, и в её голосе впервые прозвучало сомнение. Она смотрела на Карана, но видела перед собой другое лицо — лицо своей сестры, Сильванин, которую не смогла спасти. Тогда она тоже слушала разумные голоса, говорившие, что не стоит рисковать. И потеряла сестру навсегда.       — Особенно если она — мост, — ответил Каран, и в его глазах не было жестокости, только усталость. — Если она погибнет, мы найдём другой путь. Если погибнут наши воины — пути не будет. Ты сама знаешь это, Нейтири. Ты видела войну.       Тишина.       Нейтири смотрела на старейшин, на воинов, на лица, которые знала с детства. Они не были жестокими. Они просто боялись. Боялись потерять детей, мужей, жён. Боялись, что Древо Домов снова запылает, как в тот год, когда пришли первые люди.       Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела.       Потому что в эту секунду раздался голос, который заставил всех обернуться. Голос, который она слышала только раз в жизни — в день, когда погибла Сильванин.       — И что? — спросил Джейк.       Он стоял на пороге хижины, где лежала Фрея. Его лицо было серым от усталости, глаза ввалились, плечи опущены. Но голос... голос его гремел, как гром над горами, как раскат, предвещающий бурю.       — Мы оставим её умирать? — Он шагнул вперёд, и старейшины невольно отступили. В нём не было ничего от прежнего Джейка — того, кто учился ходить в теле аватара, кто смеялся над своей неуклюжестью, кто просил Нейтири научить его стрелять из лука. Сейчас перед ними стоял Торук Макто, тот, кто вел клан через войну, кто не знал пощады к врагам и не знал страха. — Ещё одну мою дочь?       Тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, замер, испугавшись этих слов. Птицы замолкли. Листья перестали шелестеть. Древо Домов затаило дыхание.       Никто никогда не слышал, чтобы Джейк Салли, Торук Макто, вождь Оматикайя, говорил о ком-то так. Никто не знал, что он считает Фрею своей дочерью. Никто, кроме Нейтири, которая сейчас стояла, не поднимая глаз, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.       Нетейам, стоявший в тени у входа в хижину, почувствовал, как внутри что-то оборвалось.       Дочь.       Отец назвал её дочерью. Не «слепая», не «демонесса», не «та, кого послали убить». Дочь.       Нетейам смотрел на отца, на его согбенную спину, на руки, сжатые в кулаки, и не мог понять, что чувствует. Ревность? Нет. Не ревность. Что-то другое, более сложное, более болезненное.       Он никогда не называл меня так. Не говорил, что гордится. Не говорил, что любит.       Он знал, что это глупо. Знал, что отец любит его. Знал, что Джейк Салли не из тех, кто говорит о чувствах — он их показывает. В бою, в защите, в том, как вставал между кланом и опасностью. Но сейчас, глядя на отца, готового идти на смерть ради той, кого знал много лет назад, Нетейам чувствовал странную, непонятную пустоту.       «Она чужая. Она пришла из другого мира. А я — его сын. Почему он никогда не смотрел на меня так? Почему никогда не говорил, что я для него что-то значу?»       Он отогнал эти мысли. Сейчас не время. Сейчас нужно думать о ней, о Фрее, которая лежит там, в темноте, одна. Но мысли возвращались, как бумеранг, как рой насекомых, которых не отогнать.       «Я не знаю, что я чувствую к ней. Я знаю её несколько дней. Несколько дней, а кажется — всю жизнь. Я слышу её дыхание даже во сне. Я чувствую её присутствие, когда её нет рядом. Я...»       Он не смог закончить мысль. Не смог признаться себе в том, что уже знал, но не хотел принимать.       «Я не могу любить её. Она чужая. Она — демон, как говорят в клане. Она пришла убивать. Она...»       Он закрыл глаза, пытаясь заглушить голос внутри.       Но она не убила. Она осталась. Она рассказала о себе. Она плакала, когда думала, что никто не видит. Она...       — Нетейам.       Голос отца вернул его в реальность. Он открыл глаза и увидел, что Джейк смотрит на него.       — Ты идёшь?       — Да, — ответил он, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал. — Я иду.       «Я иду, потому что я воин. Потому что она нужна клану. Потому что...»       Он не закончил мысль. Не смог. Или не захотел.       ***       Когда воины разошлись готовиться к вылету — проверять луки, точить стрелы, седлать икранов — Финик подошёл к Джейку.       Он стоял в тени гигантского корня, незаметный, как призрак, и ждал. Его лицо, изуродованное ожогами и шрамами, ничего не выражало. Только глаза — пустые, холодные — следили за каждым движением. Когда Джейк обернулся, он шагнул в свет, и воины, стоявшие рядом, невольно отступили. В этом человеке было что-то, что заставляло даже самых смелых чувствовать себя неуютно.       — Я знаю маршрут, — сказал он. Голос его был ровным, плоским, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. Ни страха, ни надежды, ни даже усталости. Просто факты. — Колонна пойдёт по северному тракту. Там старые дороги, проложенные ещё первой экспедицией. Они широкие, открытые. Куорич хочет, чтобы вы видели.       — Откуда ты знаешь? — спросил Джейк, вглядываясь в его лицо. Он искал там ложь, искал признаки обмана, но находил только пустоту.       — Я слушал. — Финик коснулся виска, и Джейк заметил, как дрогнули его пальцы. — Они обсуждали это при мне. Два взвода охраны. Два «Дракона». Один везёт её тело, второй — прикрытие. Они будут двигаться медленно, чтобы вы успели собраться. Чтобы напали. Чтобы попали в засаду.       — Но ты знаешь другой путь?       — Да. — Финик достал из-за пазухи потрёпанную карту — старую, ещё с первой базы, испещрённую пометками и стрелками. Края её обгорели, на некоторых участках бумага истлела, но линии маршрутов были прочерчены чётко, аккуратно, с механической точностью. — Здесь, через ущелье. Оно узкое, «Драконы» туда не пройдут. Но икраны пролетят. Если мы выступим сейчас, будем у Древа Душ раньше конвоя.       Джейк взял карту, развернул её. Пометки были сделаны не карандашом — тонкой иглой, процарапанной на бумаге. Тысячи, десятки тысяч точек, стрелок, цифр. Маршруты патрулей. Время смены караулов. Слабые места в обороне. Места, где можно спрятаться. Места, где можно напасть.       — Ты готовил это давно, — сказал Джейк. Не вопрос — утверждение.       Финик посмотрел на него. В его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то живое — боль? надежда? безумие?       — Я всегда готов, — ответил он. — С того дня, как они убили Энни. Я готовился. К возмездию. К искуплению. К смерти. Не важно. Главное — быть готовым.       — Кто такая Энни? — спросил Нетейам, подходя ближе.       Финик повернулся к нему. Медленно, очень медленно, как будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий.       — Моя жена, — сказал он. — Её убили на арене. Чтобы поднять рейтинги. Чтобы я смотрел. Я смотрел. И с тех пор не могу закрыть глаза.       Он снова повернулся к Джейку.       — Я пойду с вами. Я обещал ей. Той, что в темноте. Что спасу. Сдержу обещание.       Джейк смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул.       — Тогда веди.       Нетейам смотрел на Финика, на его пустые глаза, на шрамы, и думал о том, что сказал бы, если бы у него отняли Фрею. Если бы он потерял её так же, как Финик потерял свою жену.       «Но она не моя, — сказал он себе. — Я не имею права на такие чувства. Я воин. Я должен думать о клане, о долге, об отце. А она — чужая. Она — мост между мирами, не больше.»       Он повторял это снова и снова, как молитву, как заклинание, пытаясь заглушить то, что росло внутри. Но чем больше он повторял, тем слабее становились слова.       «Почему я не могу перестать думать о ней? Почему её лицо стоит перед глазами, когда я закрываю их? Почему, когда я слышу её имя, сердце начинает биться быстрее?»       Он не знал ответа. И боялся его узнать.       ***       Нетейам вошёл в хижину, когда все уже собирались на площадке для икранов. За стенами слышались крики, топот, хлопанье крыльев — отряд готовился к вылету. А здесь, в полумраке, было тихо. Только слабое гудение приборов, которые Кири принесла из разбитой лаборатории, и дыхание Фреи — ровное, спокойное, чужое.       Она лежала на ложе из листьев и смолы, такая же неподвижная, как в первый день. Её лицо — синее, чужое, но такое родное — было спокойным. Почти безмятежным. Если бы не трубки, введённые Мо'ат, и не слабый свет мониторов, можно было подумать, что она просто спит.       Кири сидела рядом, держа её за руку. Увидев Нетейама, она подняла голову. Её глаза были красными от слёз, но она не плакала.       — Я побуду с ней, — сказала она. — Пока вы не вернётесь.       — Спасибо, — ответил Нетейам.       Он опустился на колени рядом с ложем. Взял руку Фреи. Холодную, но живую. Пальцы безвольно лежали в его ладони, не отвечая на прикосновение.       Я должен сказать ей что-то важное, — думал он. — Что-то, что она запомнит, если вернётся. Что-то, что я не смогу сказать потом, когда она будет смотреть на меня своими слепыми глазами.       — Ты слышишь меня? — спросил он. — Говорят, ты слышишь. Кири сказала, что Эйва позволяет тебе чувствовать нас. Даже там.       Он помолчал, слушая её дыхание. В тишине хижины оно казалось громким, как прибой.       — Мы идём, — сказал он. — Отец собрал всех, кто может летать. Двадцать воинов. Лучшие стрелки. И Финик знает дорогу. Мы будем у Древа раньше них. Мы успеем.       Он провёл пальцем по её ладони, по тонкой синей коже, по едва заметным линиям, которых не было на человеческих руках.       — Ты должна вернуться, — прошептал он. — Ты обещала. Помнишь? В ту ночь, когда мы сидели у костра и ты рассказывала о своих Играх. Ты сказала: «Я всегда возвращаюсь. Просто не всегда успеваю».       Он помнил ту ночь. Помнил, как её голос дрожал, когда она говорила о Маркусе, о Лене, о Йоргене. Помнил, как она плакала впервые за двадцать три года. Помнил, как держал её за руку и не знал, что сказать.       «Я хочу сказать ей, — думал он. — Я хочу сказать, что...»       Он не знал, что именно. Любовь? Нет. Слишком рано. Слишком громко. Слишком страшно.       «Я не знаю, что я чувствую. Может быть, это просто жалость. Может быть, это долг. Может быть, я просто хочу быть героем, как отец.»       Он отогнал мысли.       — Успей сейчас, — сказал он. — Пожалуйста.       Он наклонился и коснулся губами её лба. Кожа была прохладной, но под ней чувствовался пульс — слабый, но ровный. Она была здесь. Она была жива.       «Я не люблю её, — сказал он себе. — Я не могу любить её. Я воин. У меня есть долг. У меня есть клан. У меня есть отец.»       — Держись, — сказал он. — Мы идём.       И вышел, не оглядываясь.       ***       Площадка для икранов была заполнена.       Двадцать воинов, двадцать крылатых зверей, готовых к бою. Икраны чувствовали напряжение хозяев, нервно перебирали лапами, били хвостами, шипели на темноту. Их глаза светились в багровом свете Полифема, как угли, готовые разгореться в пожар.       Джейк стоял во главе, на своём старом икране, том самом, с которым прошёл войну. Зверь был старше остальных, спокойнее, но в его глазах тоже горел огонь. Он чувствовал, что хозяин идёт в бой. И был готов.       Рядом — Нетейам, сжимающий поводья так, что побелели костяшки. Его икран, молодой и горячий, рвался вперёд, но Нетейам держал его, не давая взлететь раньше времени.       Финик сидел сзади Нетейама, на корточках, вцепившись в седло. Он не умел летать — в Дистрикте 4 не было икранов, а в криокапсуле не научишься. Но он знал дорогу. И этого было достаточно.       — Отряд! — голос Джейка прозвучал в тишине, как выстрел. — Взлетаем!       Икраны взревели. Двадцать глоток, двадцать пар крыльев, двадцать хвостов, отталкивающихся от земли. Взрыв ветра, который чуть не снёс стоявших рядом. И они рванули вверх, в багровое небо Пандоры.       Нетейам оглянулся. Древо Домов уходило вниз, уменьшалось, таяло в темноте. Сначала оно было огромным, занимало полнеба. Потом стало размером с ладонь. Потом — с кулак. Потом — с точку.       Где-то там, в этой точке, в хижине, осталась Фрея. Её тело, её оболочка, её ожидание.       «Она осталась там, — думал Нетейам. — А я лечу спасать её. Потому что она нужна клану. Потому что отец приказал. Потому что...»       — Я вернусь, — прошептал он. — С ней.       Ветер подхватил его слова и унёс в ночь.       ***       Отряд летел над ущельем, и ветер свистел в ушах, заглушая все мысли.       Ущелье было узким, как разрез ножом. Стены поднимались с обеих сторон, закрывая небо, оставляя только полосу багрового света. Икраны летели гуськом, один за другим, и эхо от хлопанья их крыльев многократно отражалось от скал, создавая иллюзию, что их гораздо больше.       Финик сидел сзади Нетейама, вцепившись в седло, и смотрел на звёзды. Они были чужими, эти звёзды, не такими, как над Дистриктом 6. Там звёзды прятались за смогом и никогда не были такими яркими. Здесь они горели, как глаза умерших, и напоминали ему о том, что он пытался забыть.       — Ты в порядке? — крикнул Нетейам, оборачиваясь.       — Да, — ответил Финик. — Просто смотрю.       — На что?       — На звёзды. Моя жена любила смотреть на звёзды. Говорила, что там, наверху, нас кто-то ждёт.       Нетейам промолчал. Он не знал, что ответить. Что можно сказать человеку, у которого убили жену на арене, чтобы поднять рейтинги?       «А что бы я сказал, если бы убили Фрею? — подумал он и тут же отогнал мысль. — Я не должен думать о ней так. Она не моя. Я не имею права.»       — Я не верю, — продолжал Финик, и голос его был таким же ровным, как всегда, но в нём появилось что-то новое. Что-то, похожее на усталость. — В богов. В судьбу. В то, что нас кто-то ждёт. Но она верила. И иногда мне кажется, что она была права.       — Почему? — спросил Нетейам, хотя знал, что вопрос может быть болезненным.       — Потому что я здесь, — ответил Финик. — Потому что я жив. Потому что лечу спасать ту, кто мог бы стать ею, если бы...       Он не договорил. Ветер снова заглушил слова. Но Нетейам понял.       Он любил её. Любил так, что готов умереть ради другой, просто чтобы искупить свою вину. А Нетейам...       Он повернулся вперёд, вглядываясь в темноту. Где-то там, за гребнем гор, ждала битва. Где-то там, в стальном чреве «Дракона», лежала Фрея. Где-то там решалась судьба.       «Я не люблю её, — повторил он себе. — Я не знаю её. Она чужая. Мать будет очень зла. Она из другого мира. Она...»       — Держись, — прошептал он в темноту. — Мы почти пришли.       ***       Куорич сидел в командирском кресле «Дракона» и смотрел на мониторы.       Фрея лежала в медицинском коконе в грузовом отсеке — прозрачная крышка позволяла видеть её лицо. Бледное, спокойное, почти красивое. Трубки в венах, датчики на висках, ремни, фиксирующие тело. Она выглядела так, будто спала. Но Куорич знал — она не спала. Она была в анабиозе. Где-то между жизнью и смертью, между сознанием и забытьём.       На соседнем экране шли показатели жизнедеятельности. Пульс — ровный, дыхание — стабильное, мозговая активность — минимальная. Идеальный пациент. Идеальный заложник.       — Жизненные показатели стабильны, — доложил техник, молодой парень с прыщавым лицом, который явно не хотел быть здесь.       — Хорошо, — кивнул Куорич. — Подготовить транквилизатор на случай пробуждения. Я не хочу, чтобы она очнулась раньше времени.       — Есть, сэр.       — И включите внешние камеры. — Куорич откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. — Я хочу, чтобы она всё слышала, когда мы будем приближаться к их святыне.       Техник замешкался.       — Сэр, она без сознания. Она не сможет...       — Сможет, — перебил Куорич, и в его голосе появились стальные нотки. — Я изучил её досье. Она всегда слышит. Даже в крио. Даже во сне. Это её проклятие и её дар. И я хочу, чтобы она услышала, как мы будем приближаться к их святыне. Чтобы поняла: никто не придёт. Никто не спасёт. Она одна.       Он нажал кнопку на пульте, и на главном экране появилось изображение снаружи — ночной лес, багровая луна, дорога, уходящая в темноту. Деревья стояли по обе стороны, как молчаливые стражи, их листья светились в инфракрасном спектре, создавая призрачное сияние.       — А если кто-то всё же придёт? — спросил техник, и в его голосе послышался страх.       Куорич усмехнулся. Достал из кобуры пистолет, проверил обойму, положил на подлокотник.       — Тогда мы их встретим. Как положено. — Он посмотрел на монитор, на лицо Фреи, застывшее в прозрачном коконе. — В конце концов, это же шоу. А шоу должно быть зрелищным.       ***       Фрея лежала в темноте и слушала.       Она не могла открыть глаза. Не могла пошевелиться. Не могла крикнуть. Но она слышала.       Гул двигателей, скрежет металла, голоса. Голос Куорича — спокойный, уверенный, жестокий.       «Я хочу, чтобы она всё слышала, когда мы будем приближаться к их святыне».       Она слышала. И понимала.       Они везут её к Древу Душ. К самому священному месту на'ви. Чтобы убить там. Чтобы все видели. Чтобы Эйва видела и не смогла ничего сделать.       Страх поднялся в ней, холодный, липкий, как вода в ледяной реке. Она пыталась бороться — с параличом, с темнотой, с отчаянием. Но тело не слушалось. Только мысли кружились в голове, как птицы, попавшие в клетку.       «Никто не придёт», — сказал Куорич.       Ложь. Она знала, что это ложь. Потому что где-то там, в темноте, она слышала другое. Не голоса Куорича, не гул двигателей. Что-то дальнее, слабое, но такое родное.       Шум крыльев. Много крыльев.       Она знала этот звук. Она слышала его в лесу, когда Оматикайя окружили патруль RDA. Слышала, когда икраны кружили над Древом Домов. Это был звук свободы. Звук надежды.       Где-то далеко, за гранью слышимого, шум крыльев становился громче. Ближе. Реальнее.       Фрея не знала, успеют ли они. Не знала, выживет ли. Не знала, увидит ли когда-нибудь свет.       Но знала одно: она не одна.       ***       — Вижу огни, — крикнул Джейк, прищуриваясь.       Внизу, на старой дороге, двигалась колонна. Два «Дракона» — огромные, тяжёлые, медленные — ползли в темноте, подсвеченные прожекторами. Вокруг них — бронетранспортёры, солдаты, техника. Огни фар выхватывали из темноты деревья, скалы, пыль, поднимающуюся из-под гусениц.       — Они у Древа? — спросил Нетейам.       — Нет. Ещё час пути.       — Успеем?       Джейк посмотрел на небо. Полифем уже клонился к горизонту, багровый свет сменялся серым предрассветным сумраком. Звёзды гасли одна за другой. Небо на востоке светлело, становясь сначала фиолетовым, потом розовым, потом золотым.       — Должны, — ответил он. — У нас есть час.       Он развернул икрана, подавая сигнал отряду. Воины поняли без слов — рассредоточиться, снизиться, приготовиться к атаке. Икраны послушно скользнули вниз, к гребню горы, где их не могли заметить с земли.       — Мы ударим, когда они подойдут к Древу, — сказал Джейк, когда все собрались вокруг него. — Не раньше. Им нужно время, чтобы выгрузить тело. В этот момент они будут уязвимы.       — А если они не станут выгружать? — спросил один из воинов.       — Станут, — ответил Джейк. — Куорич хочет шоу. А шоу без зрителей не бывает.       Он перевёл взгляд на горизонт, где уже угадывались очертания Древа Душ — огромного, светящегося, манящего.       — Приготовьтесь, — сказал он. — Скоро начнётся.       Нетейам смотрел вниз, на колонну, на огни, на дорогу, ведущую к Древу. Где-то там, в одном из этих железных чудовищ, лежала Фрея.       Я спасу её, — думал он. — Потому что я воин. Потому что так надо. Потому что...       Он не договорил. Не смог. Или не захотел.       Вместо этого он просто сжал поводья и приготовился к бою.       ***       В Древе Домов Кири сидела у ложа Фреи и держала её за руку.       Она не знала, чувствует ли та её присутствие. Не знала, слышит ли. Но знала, что должна быть здесь. Должна ждать. Должна верить.       — Эйва, — прошептала она, и голос её дрожал. — Если ты слышишь меня... если ты вообще слышишь таких, как я... помоги им. Помоги им дойти. Помоги им спасти её.       Она закрыла глаза и прижалась лбом к холодной руке Фреи. Слёзы текли по щекам, капали на синюю кожу, но Кири не вытирала их. Пусть текут. Пусть Эйва видит.       — Она нужна нам, — продолжала Кири. — Нужна ему. Нужна этому миру. Она — мост между нами. Если она погибнет, мы потеряем надежду. А без надежды мы просто ждём смерти.       Она подняла голову и посмотрела на неподвижное лицо Фреи.       — Ты слышишь меня? — спросила она. — Там, в темноте? Я знаю, что ты слышишь. Держись. Не сдавайся. Они идут.       В темноте, за тысячи километров от Древа Домов, в стальном чреве «Дракона», Фрея лежала неподвижно. Но где-то глубоко внутри неё, там, где кончалась тьма и начиналась надежда, что-то дрогнуло.       Она чувствовала.       И ждала.       ***       Рассвет над Пандорой был золотым.       Солнце поднималось из-за гор, окрашивая небо в огненные тона. Облака горели, как угли, и их отражение падало на лес, на скалы, на дорогу, по которой ползла колонна.       В небе, скрытые за гребнем, замерли двадцать икранов. Их крылья были сложены, глаза прищурены, хвосты неподвижны. Они ждали.       Впереди, на скальном выступе, стояли Джейк, Нетейам и Финик.       — Скоро, — сказал Финик. — Ещё полчаса.       Джейк кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.       — Ты готов? — спросил он у Нетейама.       — Да, — ответил тот, и голос его был твёрдым.       — Боишься?       — Нет. — Нетейам помолчал. — Немного.       Джейк усмехнулся.       — Я тоже. Всегда боюсь. Перед каждой битвой. Если не боишься — значит, не понимаешь, что можешь потерять.       Он положил руку на плечо сына.       — Мы вернём её. Я обещаю.       Нетейам посмотрел на отца, и в его глазах была такая же сталь, какая была в глазах Джейка, когда он впервые поднялся в небо на икране.       — Я знаю, — сказал он. — Мы вернём.       «Но почему я не могу сказать ему, что чувствую? — думал Нетейам. — Почему я не могу признаться даже себе?»       Он смотрел на горизонт, где уже угадывалось Древо Душ, и пытался понять, что происходит у него внутри. Страх? Да. Надежда? Да. И что-то ещё. Что-то, чему он не хотел давать имя.       «Любовь, — прошептал внутренний голос. — Ты любишь её.       Нет, не может быть. Он знает её всего несколько дней. Она чужая. Она — демон. Она...       Она — та, кто заставила твоего отца плакать. Та, кто смотрит на мир не глазами, а сердцем. Та, кто спасла тебя, хотя была связана. Та, кто...»       — Нетейам. — Голос отца вернул его в реальность. — Пора.       Он кивнул и вскочил на икрана.       «Я не люблю её, — сказал он себе в последний раз. — Я воин. У меня есть долг. А чувства... чувства могут подождать.»       Но сердце билось быстрее, чем требовала битва. И он знал — это не страх.       ***       Где-то над ущельем летели двадцать икранов, неся на крыльях надежду.       Где-то на старой дороге ползла колонна, неся в чреве смерть.       А где-то в темноте, между мирами, слепая девушка слушала ветер и ждала рассвета.       Рассвета, который мог стать последним.       Или первым.