ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ: ПАДЕНИЕ В БЕЗДНУ

      Я помню её лицо.       Странно, да? После стольких лет, после всего, что я видел, после того, как я стал кем-то другим — не человеком, не на'ви, чем-то посередине — я всё ещё помню её лицо. Фреи. Девочки из госпиталя, которая спала в подсобке на старых матрасах и воровала хлеб у пекарей, чтобы поделиться с теми, кто был ещё голоднее.       Я помню её глаза. Большие, серые, слишком внимательные для ребёнка. Она смотрела на мир так, будто хотела запомнить каждую деталь, каждую тень, каждое лицо. Будто знала, что скоро потеряет способность видеть.       Может, так и было. Может, она всегда знала.       Но сейчас — сейчас я не об этом.       Сейчас я о том дне. О дне, когда я ушёл. О дне, когда я оставил её одну в мире, который её сожрёт.       ***       Я проснулся затемно, как всегда. Госпиталь 12-го дистрикта не знал тишины даже ночью — где-то всегда кашляли, стонали, умирали. Воздух пах дезинфекцией и угольной пылью, смешанной с запахом гниющей плоти, которую не успевали хоронить.       Я работал здесь санитаром. Не по призванию — по необходимости. В Дистрикте 12 не было выбора: ты либо шахтёр, либо никто. Я был никем. Бывшим морпехом, который потерял ноги и надежду в какой-то дыре, где даже названия не запомнил. Мне дали работу. Я взял.       Инвалидная коляска стояла у двери — моя вечная спутница, моя клетка на колёсах. Я ненавидел её. Ненавидел скрип колёс, ненавидел взгляды, которые провожали меня по коридорам, ненавидел, что не мог встать, когда Фрея засыпала на своём матрасе, чтобы укрыть её одеялом, которое вечно сползало на пол.       Но она не смотрела на меня с жалостью. Никогда. Она смотрела так, будто не замечала коляски. Будто я был просто Джеком, человеком, который дал ей хлеб и научил читать. И это было важнее всех ног в мире.       Фрея появилась в моей жизни случайно. Или не случайно — кто знает.       Она пришла в госпиталь холодной зимней ночью, когда мороз стоял такой, что трескались трубы и люди умирали прямо на улицах. Я сидел в своей коляске у входа, курил дешёвую сигарету, смотрел на серое небо и думал о Томми.       Томми. Мой брат. Мой близнец. Моя вторая половина, которая была сильнее, смелее, лучше. Который пошёл в армию, когда я остался в инвалидной коляске. Который погиб в какой-то дыре, где даже названия не запомнил. Который оставил меня одного.       Я думал о нём каждую ночь. И в ту ночь тоже.       А потом из темноты вышла она. Маленькая, худая, с руками, посиневшими от холода, и глазами, которые смотрели на меня с недоверием и вызовом.       — Ты замёрзнешь здесь, — сказал я.       — Я всегда мерзну, — ответила она.       Я дал ей хлеба. Она смотрела на него так, будто я дал ей золото. А потом спрятала в карман и сказала: «Я поделюсь с малышами в подвале. Они не ели два дня».       Ей было десять. Может, одиннадцать. Она не знала точно. Сироты в Дистрикте 12 не знают своего возраста.       С того дня она стала приходить каждый вечер. Я давал ей еду, она помогала мне менять бинты и мыть полы. Я учил её читать — старые медицинские справочники, которые никто не брал в руки. Она училась быстро, жадно, как будто боялась, что завтра книги исчезнут.       Однажды она спросила меня о коляске. Не с жалостью — с любопытством.       — Ты не можешь ходить?       — Не могу.       — Больно?       — Уже нет.       — А что было?       — Война. Я был солдатом. Потерял возможность ходить.       Она кивнула, как будто это было самое естественное объяснение в мире.       — У тебя есть кто-нибудь?       — Был брат. Близнец. Томми. Он погиб.       Она посмотрела на меня долго, очень долго. Потом сказала:       — Теперь я твоя родственница.       Я не знал, что ответить. Я не знал, что можно так просто — взять и стать чьей-то родственницей. Но она уже решила.       — Ты умная, Фрея, — сказал я однажды. — Ты можешь стать кем угодно. Врачом. Учителем. Кем-то большим, чем этот дистрикт.       — Никто из Двенадцатого не становится кем-то, — ответила она.       — Значит, ты будешь первой.       Она улыбнулась. Я запомнил эту улыбку. Она была редкой, как солнце в Дистрикте 12.       ***       Меня разбудил стук в дверь.       Я спал в подсобке госпиталя, на койке, которую делил с грудой старых простыней. Фрея спала рядом, на матрасе, который я вытащил из мусорного бака. Она свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и во сне была похожа на маленького зверька, который забился в нору, спасаясь от холода.       Моя коляска стояла у койки — я пересаживался в неё каждое утро и каждую ночь. Это было привычно, как дыхание.       Стук повторился. Громче.       Я сел, натянул штаны, пересел в коляску и покатил к двери. Каждое движение было отработанным, механическим — я делал это тысячи раз. Но в ту ночь колёса скрипели громче обычного.       На пороге стояли двое — в форме Капитолия, с блестящими значками на груди. Я узнал их тип: чиновники, которые приходят, когда нужно забрать кого-то навсегда.       — Джейк Салли? — спросил один.       — Да.       — Ваш брат, Томас Салли, был зачислен в программу «Аватар». В связи с его гибелью программа переходит к вам. Вы должны заменить его. Сбор через час.       Я смотрел на них, не понимая. Программа «Аватар». Я слышал о ней — что-то о Пандоре, о далёкой планете, о синих людях, которые не хотели отдавать свои земли. Томми рассказывал о ней. Он был в восторге.       А потом он погиб. Не на Пандоре. В какой-то дыре, где даже названия не запомнил. И теперь они пришли за мной.       — Я не пойду, — сказал я. — У меня работа.       — Это не предложение, — ответил чиновник. — Это приказ. Программа требует замены. Ваш брат был одобрен. Вы — его ближайший родственник. Если вы откажетесь — вы будете считаться изменником.       Я замер.       Изменником. Смертный приговор.       Я обернулся. Фрея проснулась. Она сидела на матрасе, прижимая к груди одеяло, и смотрела на меня. В её глазах был страх.       — Джейк? — прошептала она. — Что случилось?       — Ничего, — сказал я. — Всё в порядке.       Я врал. Я всегда врал ей, когда нужно было защитить.       Чиновники ушли, сказав, что вернутся через час. Я закрыл дверь и подкатил к её матрасу.       — Ты уходишь, — сказала она. Не вопрос — утверждение.       — Я скоро вернусь. Буквально пару часов, чтобы уладить вопросы.       Она смотрела на меня долго, очень долго. Потом её губы дрогнули.       — Ты не вернёшься, — сказала она. — Никто не возвращается.       — Я вернусь, — сказал я. — Я обещаю.       Она покачала головой.       — Не обещай. Просто... просто уходи. И помни.       — Что помнить?       — Что я была. Что я есть. Что я буду ждать.       Я наклонился в коляске и обнял её. Она была маленькой, худой, почти невесомой. Я чувствовал, как дрожат её плечи, но она не плакала. Она никогда не плакала при мне.       — Я буду ждать, — повторила она.       ***       Я не помню, что делал в тот час.       Кажется, я собрал вещи — их было мало. Кажется, я написал письмо — кому-то, кто должен был позаботиться о Фрее, если я не вернусь. Кажется, я просто сидел в коляске и смотрел на неё, пытаясь запомнить каждую чёрточку её лица.       Она сидела на матрасе, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Я знал, что она считает минуты. Она всегда считала.       — Ты должна кое-что знать, — сказал я.       — Ты прощаешься?       — Нет, пташка...       — Что?       — Я научил тебя читать, но есть кое-что важнее.       — Что?       — Слушать. Ты умеешь слушать, Фрея. Это твой дар. Твоё оружие. Когда не можешь видеть — слушай. Слушай так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так и есть.       Она кивнула.       — Я запомню.       — И ещё. — Я помедлил. — Не доверяй Капитолию. Никогда. Они не добрые. Они не заботятся о тебе. Ты для них — расходный материал.       — Я знаю.       — И... — Я не знал, как сказать. — Если меня не будет... если я не вернусь... ты справишься. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.       Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чему я не знал названия.       — Я справлюсь, — сказала она. — Но ты вернёшься. Ты обещал.       — Я обещал.       ***       Они пришли ровно через час.       Я сидел в коляске у двери, с маленьким рюкзаком на коленях. Фрея стояла за моей спиной, молчаливая, как тень.       — Пора, — сказал чиновник.       Я кивнул.       Я не обернулся. Если бы я обернулся, я бы не ушёл. Я бы остался. Я бы бросил всё — программу, приказ, угрозу стать изменником. Я бы остался ради неё.       Но я не обернулся.       Я покатил вперёд. Колёса коляски скрипели по грязному полу, и каждый скрип отдавался в груди болью. Я знал, что оставляю её. Одну. В Дистрикте, где сирот никто не ждёт. В мире, который её сожрёт.       Дверь за мной закрылась. Я слышал, как она скрипнула, как защёлкнулся замок. Я не слышал её голоса.       Она не плакала. Она никогда не плакала при мне.       Я катил по коридору, и каждый поворот колёс был шагом к новой жизни. Жизни, в которой я смогу ходить. Смогу бегать. Смогу жить.       Но в тот момент я готов был отдать всё, чтобы остаться.       «Я вернусь, — думал я. — Я вернусь.»       Но я не вернулся.       ***       В тот день, когда меня забрали, я не знал, что оставляю её навсегда.       Я думал, что вернусь. Через год, через два, через пять. Я думал, что программа «Аватар» — это просто работа, что я сделаю её и вернусь в Дистрикт 12, к своей коляске, к своей работе в госпитале, к ней.       Я ошибался.       Я не вернулся.       Я нашёл новый дом, новую семью, новую жизнь. Я полюбил эту планету, этих людей, этот мир. Я стал тем, кем никогда не думал стать.       Но часть меня осталась там. В Дистрикте 12. В госпитале, где пахло дезинфекцией и угольной пылью. В подсобке, где на старом матрасе спала девочка с серыми глазами и редкой улыбкой.       Она ждала.       Я вернулся.       Слишком поздно. Или нет — кто знает.       Теперь она здесь. Она жива. И я не оставлю её снова.       Никогда.       ***       Солнце Пандоры поднялось над кромкой гор, окрашивая небо в алый, как свежая рана, цвет. Это был не просто рассвет — это был первый вдох дня, который должен был стать последним для многих из тех, кто стоял внизу. Тени от облаков скользили по лесу, по старой дороге, по блестящим бокам «Драконов», по стволам автоматов, которые держали солдаты. Ветер, рожденный в ущельях, нёс запах влажной листвы, цветущих грибов и чего-то ещё — древнего, сладковатого, тревожного. Запах Древа Душ.       Полковник Куоритч вышел из головной машины, когда колонна замерла. Он снял перчатки, подставил лицо утреннему солнцу и глубоко вдохнул. Воздух здесь был другим — не таким, как на базе, где пахло металлом и озоном. Здесь пахло жизнью. И смертью.       — Вот мы и пришли, — сказал он, глядя на Древо.       Оно возвышалось впереди, в сотне метров от того места, где остановилась колонна. Огромное, древнее, старше любой человеческой цивилизации. Его ствол уходил в небо на сотню метров, переплетённые ветви образовывали живой купол, а биолюминесцентные лозы, свисающие до самой земли, светились даже при солнечном свете, создавая вокруг священного места ореол золотистого свечения. Водопад, низвергавшийся с пятидесятиметровой высоты, наполнял воздух влажной прохладой, его шум был подобен дыханию самой планеты. Куоритч знал, что под этим деревом корни Эйвы сплетаются в тугой узел памяти. Именно сюда На’ви приходили за ответами. Здесь они оплакивали своих мертвых. Здесь они черпали силу.       Куоритч достал сигару, снял маску для дыхания и закурил, выпустил клуб дыма в утренний воздух. Дым смешался с водяной пылью и растворился, не оставив следа.       — Красивое место, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Жаль, что его осквернят.       За его спиной техники выкатывали медицинский кокон с телом Фреи. Она лежала всё так же неподвижно, прозрачная крышка позволяла видеть её бледное лицо, тонкие светлые волосы, разметавшиеся по подушке, трубки в венах, датчики на висках. Она выглядела так, будто спала — спокойная, почти безмятежная. Но Куоритч знал: там, внутри, в темноте её сознания, она всё слышала. Всё чувствовала. Мониторы жизнеобеспечения тихо гудели, отсчитывая секунды её искусственного сна.       — Установить на возвышении, — приказал Куоритч, указывая на небольшой холм, с которого открывался вид на Древо и водопад. — Лицом к их святыне. Пусть смотрит. Пусть Эйва смотрит.       Солдаты засуетились, устанавливая капсулу. Вокруг неё разворачивалась оборона — автоматические турели, ряды морпехов в усиленных экзоскелетах, два «Дракона», готовые в любой момент подняться в воздух. Куоритч не собирался рисковать. Он знал, что они придут. Знал, что Джейк Салли не оставит свою «дочь». Знал, что битва неизбежна. Он сам бы поступил так же на месте этого синекожего предателя. Именно поэтому он был уверен в победе — он знал врага.       — Всем постам, — сказал он в рацию. — Приготовиться. Гости будут с минуты на минуту.       Он подошёл к капсуле, наклонился и посмотрел на лицо Фреи. Сквозь прозрачную крышку она казалась ещё более хрупкой, ещё более беззащитной. На её виске пульсировала тонкая голубая вена — единственное движение в этом оцепеневшем теле.       — Ты слышишь меня? — спросил он, понизив голос до доверительного шепота. — Там, в темноте? Я хочу, чтобы ты знала: они идут. Твои спасители. Они бросятся сюда, как мухи на свет, и я их встречу. Всех. До одного.       Он выпрямился и отошёл к командному пункту, разворачиваемому за спинами солдат. На голографической карте местности вспыхивали красные метки — посты, турели, сектора обстрела. Идеальная ловушка.       — И когда они все умрут, когда твой Джейк будет лежать в грязи с дырой во лбу, а его сын — с перерезанным горлом, тогда... тогда я подойду к тебе, открою эту крышку и скажу: «Смотри. Это ты убила их. Это из-за тебя они мертвы».       Он усмехнулся и взял с подноса чашку кофе. Горький, обжигающий вкус металла и никотина. Вкус победы.       — И это будет лучший день в моей жизни.       ***       Над лесом, скрытые в утреннем тумане, двадцать икранов замерли на гребне горы. Они не двигались. Они ждали.       Нетейам сжимал поводья так, что костяшки побелели. Под ним его икран, молодой и горячий, чувствовал напряжение хозяина, нервно бил хвостом, когтил землю в поисках опоры. Икран по имени Нимбус дрожал мелкой дрожью, но не от страха — от предвкушения битвы. Нетейам вырастил его из птенца, научил летать, научил охотиться, научил доверять. Сейчас Нимбус чувствовал, что хозяин идёт на смерть, и был готов идти с ним.       — Вижу их, — прошептал Нетейам.       Внизу, у подножия Древа, разворачивалась колонна. «Драконы» стояли по краям поляны, их орудия были направлены в разные стороны, лениво поворачиваясь, прочёсывая местность. Автоматические турели, установленные по периметру, вращались с механической методичностью, их инфракрасные датчики шарили по лесу, по скалам, по водопаду. Солдаты в амп-сьютах замерли в боевых порядках, их винтовки смотрели в небо, в лес, на водопад — везде, откуда могла прийти угроза.       И в центре всего этого — капсула. Маленькая, прозрачная, беззащитная. Фрея.       Нетейам смотрел на неё, и сердце его колотилось где-то в горле. Она была там, в этой стеклянной клетке, окружённая врагами, оружием, смертью. Её глаза были закрыты, лицо спокойно — она не знала, что её спасители уже здесь, не знала, что он пришёл за ней.       «Я здесь, — думал он. — Я здесь, Фрея. Я не оставлю тебя. Я не позволю им забрать тебя.»       Он вспомнил тот вечер у костра, когда она рассказала ему о своих Играх. Как её голос дрожал, когда она говорила о Маркусе, о Лене, о Йоргене. Как она плакала впервые за двадцать три года. Как он держал её за руку и не знал, что сказать. Как она сжала его пальцы и прошептала: «Спасибо, что слушаешь». Он не знал тогда, что это чувство называется любовью. Знал теперь. Она была его сердцем, и сейчас это сердце лежало в стеклянной клетке среди врагов.       — Она там, — сказал он отцу. Голос его был твёрже скалы.       Джейк сидел на Торуке — огромном, чёрном, с глазами, горящими золотом. Зверь был спокоен, но Нетейам знал — это спокойствие перед бурей. Торук уже чувствовал запах битвы, чувствовал металл и порох, чувствовал врага. Его когти вонзились в скалу, хвост напряжённо замер, крылья были сложены для мгновенного броска.       — Вижу, — ответил Джейк. Голос его был твёрд, но в нём слышалась дрожь, которую не мог бы различить никто, кроме сына. — Мы её заберём.       Он посмотрел на сына, и в его глазах Нетейам увидел то, что видел лишь однажды — в день, когда Джейк решил остаться на Пандоре навсегда, отказавшись от своего человеческого тела. Там была та же сталь. Та же решимость.       Тогда я не понимал, — думал Джейк, глядя на капсулу внизу. — Не понимал, что значит любить этот мир. Не понимал, что значит быть готовым умереть за тех, кто стал тебе семьёй. Теперь понимаю.       Он вспомнил тот день. День, когда всё решилось.       ***       Джейк стоял на гребне горы, глядя вниз, на Древо Домов. Внизу горели дома, кричали дети, падали икраны. Небесные люди — те, кто называл себя RDA — пришли с огнём и смертью. Они хотели уничтожить всё, что он полюбил.       Он помнил запах гари. Помнил крики Нейтири, которая звала его. Помнил, как Торук — тогда ещё не его, а дикий, свободный — пролетел над ним, расправив крылья, и заслонил собой солнце.       — Ты боишься? — спросила Нейтири, когда он вскочил в седло.       — Да, — ответил он. — Всегда боюсь.       — Тогда почему идёшь?       — Потому что если я не пойду, некому будет защищать тех, кого я люблю.       Он помнил, как Торук нырнул вниз, в самое пекло. Помнил, как пули свистели мимо, как горела его броня, как плавился металл. Помнил, как кричал, когда вёл зверя прямо на флагманский корабль.       — Ты умрёшь! — кричал ему кто-то в рацию.       — Знаю, — ответил он. — Но не сегодня.       Он не умер. Они победили. Небесные люди ушли, обещая вернуться. И вернулись. Как всегда.       ***       — Сын, — сказал Джейк, не оборачиваясь. — Я горжусь тобой.       Нетейам замер. Отец никогда не говорил ему таких слов. Никогда.       — Ты воин, — продолжал Джейк. — Настоящий воин. И я рад, что ты идёшь со мной. Сегодня мы покажем им, что значит сражаться за семью.       Он развернул Торука и посмотрел на отряд. Двадцать икранов. Двадцать воинов. Двадцать сердец, готовых биться в унисон. Они были молоды, они были стары, они были мужчинами и женщинами — но сейчас все они были одним кулаком, сжатым для удара.       — За Фрею! — крикнул он. — За Оматикайя!       — За Оматикайя! — ответили воины. Крик разнёсся над ущельем, и даже враги внизу услышали его.       И двадцать икранов рванули вниз, в туман, навстречу смерти.       ***       Всё смешалось в одну секунду.       Икраны вынырнули из тумана, как призраки, как сама смерть на крыльях. Их крики — пронзительные, хищные, полные ярости — разорвали утреннюю тишину, смешались с рёвом водопада и грохотом первых выстрелов. Двадцать пар крыльев рассекли воздух, создавая вихри, которые поднимали с земли пепел и пыль. Двадцать всадников, прижавшихся к спинам своих зверей, держали луки наготове. Двадцать сердец бились в унисон с сердцами икранов, готовые к смерти.       Нетейам летел в первой волне, и ветер бил в лицо, срывая слёзы, заставляя щуриться. Он не закрывал глаз. Он должен был видеть. Должен был добраться до неё.       Внизу, на поляне, началось движение. Турели взвыли, разворачиваясь, их стволы засветились красным. Солдаты вскинули винтовки. «Драконы» загудели турбинами, поднимая пыль.       — Нетейам! — крикнул отец. — Вниз!       Торук пронёсся над ним, закрывая от очереди. Пули ударили в бронированную грудь зверя, высекая искры, но Торук даже не дрогнул. Он развернулся и врезался в ближайшую турель, вырывая её с корнем. Металл трещал, искры летели во все стороны, турель завалилась на бок и замолкла, из её развороченных недр повалил дым. Зверь взревел — и в этом рёве было всё: гнев древнего хищника, память о первой войне, обещание смерти.       — Живо! — заорал Джейк. — Я прикрою!       Нетейам нырнул вниз, уходя от трассеров. Нимбус закричал, когда пуля скользнула по крылу, оставляя глубокую борозду в перепонке, но не остановился. Они летели прямо в центр поляны, туда, где стояла капсула.       Вокруг рвались снаряды. Земля вставала дыбом, осколки свистели в воздухе. Один из икранов справа от Нетейама закричал, когда его крыло перебило очередью, и зверь рухнул вниз, увлекая за собой всадника. Нетейам не успел увидеть, кто это был. Не хотел знать. Он знал только одно: сейчас нельзя останавливаться.       — Она там! — закричал Нетейам, и голос его сорвался. — Я вижу её!       Он видел её лицо за прозрачной крышкой. Такое бледное. Такое спокойное. Такое далёкое. Её глаза были закрыты, она не знала, что он здесь. Не знала, что он идёт.       «Она спит, — подумал он. — Она спит, и не знает, что я лечу к ней сквозь огонь. Не знает, что я готов умереть, чтобы её спасти.»       Он вспомнил её улыбку. Ту, редкую, почти забытую, когда она рассказывала о хлебе, который пекли в её дистрикте. «Он пах так, что можно было забыть, где ты находишься», — сказала она. Он хотел бы попробовать этот хлеб. Хотел бы разделить его с ней. Хотел бы увидеть, как она улыбается снова.       — Я иду! — прошептал он. — Я иду, Фрея! Держись!       Он спрыгнул с икрана за двадцать метров до капсулы, покатился по земле, вскочил и побежал.       Пули свистели мимо, вырывая куски земли из-под ног. Кто-то кричал его имя. Кто-то падал рядом. Он не видел никого. Только капсулу. Только её.       Перед ним вырос амп-сьют. Огромный, с тяжелым бронированным кулаком, занесённым для удара. Нетейам нырнул под руку, уходя от смертельного удара, и вонзил нож в сочленение брони — туда, где бронеплиты сходились у шеи. Морпех рухнул, заливая землю маслом и кровью. Нетейам выдернул нож и побежал дальше, не оглядываясь.       — Нетейам! — закричал кто-то. — Ложись!       Он упал, и взрывная волна пронеслась над головой, сбивая с ног солдат, вырывая куски брони из «Дракона». Земля содрогнулась, и на мгновение всё замерло. В ушах звенело, мир поплыл, но он заставил себя поднять голову.       Капсула была в десяти метрах.       Он вскочил и побежал снова.       ***       Финик спрыгнул с икрана за секунду до того, как тот врезался в землю. Нимбус, оставшийся без седока, взмыл вверх, уходя от выстрелов, а Финик покатился по земле, уходя от пуль, и замер в тени перевёрнутого «Дракона». Металл был горячим, пахло горящим маслом и озоном. Где-то рядом горел лес, дым смешивался с туманом, создавая серую пелену, в которой трудно было различить друга и врага.       Вокруг кипел бой. Крики, выстрелы, свист стрел, рёв двигателей — всё смешалось в один сплошной гул. Но Финик не слышал ничего. Он знал, что должен делать.       «Энни, — подумал он. — Если ты там, наверху, смотри. Я не подведу. В этот раз не подведу.»       Он скользил к краю поляны, используя хаос как прикрытие. В его голове была карта — схемы, которые он выучил за годы подготовки. Каждый провод, каждый клапан, каждый датчик. Он знал, как работает эта капсула. Знал, как её открыть. Он готовился к этому моменту каждую минуту последних двух лет.       ***       — Запомни, Финик, — голос старого техника, такого же изгоя, как он сам, звучал в наушниках. — Эта система создана для транспортировки биоматериала. Она не тюрьма. Она — контейнер. А любой контейнер можно открыть, если знаешь, где нажать.       Финик сидел перед голографической моделью капсулы, раз за разом прокручивая схему. Пальцы летали над сенсорной панелью, вскрывая виртуальную крышку за три секунды.       — Меньше, — говорил техник. — У тебя будет меньше времени. У тебя будет одна секунда.       — Я справлюсь, — отвечал Финик.       — Справишься? Ты справишься только тогда, когда перестанешь думать. Твои руки должны помнить то, что забыл мозг.       Он тренировался до тех пор, пока пальцы не начали двигаться сами, пока схема не вплавилась в подкорку. Он мог открыть эту капсулу вслепую. Мог открыть её под водой. Мог открыть её под огнём.       — Ради кого? — спросил техник однажды.       — Ради сестры, — ответил Финик.       ***       — Пять метров влево, — прошептал он, отсчитывая шаги. — Обходной маршрут. Три охранника.       Он замер за грудой ящиков, прислушиваясь. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Шаги солдат в амп-сьютах. Они приближались. Сердце билось ровно — он загнал страх туда, где ему не место, в самый дальний угол сознания.       Финик ждал, считая секунды. Один. Два. Три.       Охранники поравнялись с ним. Он выскользнул из укрытия, бесшумно, как призрак, и ударил. Первый упал, не успев вскрикнуть — нож вошёл точно в сочленение брони, между шлемом и нагрудником. Второй обернулся, но Финик уже был рядом, его рука сдавила горло, и солдат рухнул рядом с товарищем.       Третий выстрелил, но пуля ушла в сторону — Финик нырнул под руку, вскочил, и через секунду солдат лежал на земле. Тихо. Навсегда.       — Чисто, — прошептал Финик и двинулся дальше.       Капсула была прямо перед ним. Метрах в десяти. Но между ним и ней — стена огня. Пули, снаряды, турели. Нетейам был где-то там, прорывался с другой стороны, но слишком медленно. Слишком.       Финик скользнул влево, к водопаду. Вода падала с высоты, создавая стену брызг, в которой трудно было что-то разглядеть. Но Финик не нуждался в зрении. Ему нужна была тень.       Он вошёл в водяную завесу, и мир исчез. Только шум воды, только холод, только темнота.       —Энни, — прошептал он. — Я иду.       ***       Нетейам бежал, спотыкаясь о тела, перепрыгивая через горящие обломки. Он потерял счёт времени. Потерял счёт выстрелам. В мире осталась только капсула, которая с каждой секундой становилась всё ближе.       Пять метров. Три. Один.       Он протянул руку к прозрачной крышке, и в этот момент что-то ударило его в плечо. Боль вспыхнула, разливаясь по руке огнём. Он упал на колени, но не отпустил взглядом капсулу. Сквозь стекло он видел её лицо. Видел, как дрогнули её веки — сон становился беспокойным, словно она чувствовала его боль.       — Фрея, — прошептал он, поднимаясь.       И тогда он услышал голос.       — Стоять.       Куоритч вышел из-за капсулы, держа в руке пистолет. На его лице не было ни злобы, ни торжества — только холодная, расчётливая уверенность. Он ждал этого.       — Ты похож на своего отца, парень, — сказал Куоритч, не повышая голоса. — Такой же самоубийственно храбрый. Такой же глупый.       Нетейам сжал нож. Рука горела, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость.       — Отойди от неё, — прорычал он.       — Или что? — Куоритч усмехнулся. — Ты убьёшь меня? Посмотри вокруг, мальчик. Твои воины падают. Твой отец не прорвётся. А ты стоишь на коленях перед моей добычей.       Он шагнул вперёд, и Нетейам приготовился к последней атаке.       Но в этот момент из водяной завесы выскользнула тень.       Финик появился за спиной Куоритча так тихо, что даже автоматические сенсоры не успели среагировать. Его рука с ножом взметнулась вверх, но Куоритч, словно почуяв опасность, резко развернулся и перехватил удар. Металл лязгнул о металл, и они застыли в противостоянии — человек в броне и юноша в лёгкой накидке, промокший до нитки.       — А это кто у нас? — Куоритч оскалился, глядя в глаза Финика. — Ещё один герой?       Финик молчал. Он смотрел на капсулу, на сестру, и в его глазах горело то, чего Куоритч не мог понять — надежда.       — Открывай, — прохрипел Финик, обращаясь к Нетейаму. — Я задержу его.       — Ты не задержишь, — Куоритч ударил, и Финик отлетел в сторону, но тут же вскочил. — Вы оба ляжете здесь. Все лягут.       Нетейам рванул к капсуле. Его пальцы скользнули по сенсорной панели, ища защёлки, но система не поддавалась. Крышка не открывалась.       — Нет, — прошептал он, вдавливая кнопки. — Нет, пожалуйста...       Он ударил по стеклу кулаком, но бронестекло даже не дрогнуло. Он бил снова и снова, пока костяшки не покрылись кровью, но крышка оставалась закрытой.       — Бесполезно, — услышал он голос Куоритча. — Она не откроется без кода. А код только у меня.       Нетейам замер. Он смотрел на Фрею, на её спокойное лицо, и понимал, что проиграл. Что всё было зря.       Но в этот момент он услышал её.       Нетейам.       Голос был слабым, далёким, но он был. Он шёл не из капсулы — он шёл из земли, из воздуха, из самого Древа Душ, которое возвышалось над ними.       «Нетейам, — повторила Фрея. — Я здесь. Я чувствую тебя.»       Он упал на колени, прижимая ладони к земле. Корни Древа вибрировали под его пальцами, и сквозь них, сквозь древнюю сеть Эйвы, к нему приходил её голос.       — Фрея? — прошептал он.       «Они хотят, чтобы я умерла, — сказала она. — Но я не боюсь. Потому что ты здесь.»       — Я не открою, — прохрипел он. — Я не могу.       «Не пытайся, — голос её был тих, но спокоен. — Просто будь рядом. Я хочу... я хочу чувствовать тебя, когда всё закончится. Я хочу видеть тебя.»       Он закрыл глаза. Слёзы смешивались с кровью на его лице.       — Я вижу тебя, — сказал он впервые.       И в этот момент капсула щёлкнула.       ***       Куоритч замер, услышав знакомый звук открывающегося замка. Он обернулся и увидел, как крышка капсулы медленно поднимается. Внутри Фрея открыла глаза.       Она была бледна, её губы дрожали, но взгляд был ясным — яснее, чем у кого-либо из присутствующих. Она смотрела прямо на Куоритча, и в её слепых глазах не было страха.       — Как? — прошептал Куоритч, глядя на свою руку, где должен был быть браслет с кодом. Браслета не было.       Финик стоял позади него, сжимая в окровавленных пальцах тонкую полоску металла. Он улыбался.       — Я учился открывать не только капсулы, — сказал он.       Куоритч взревел и бросился на него, но в этот момент Торук рухнул с неба, закрывая их всех своей тушей. Джейк спрыгнул со спины зверя, вскидывая винтовку.       — Хватит, Куоритч, — сказал он. — Игра окончена.       Куоритч замер. Вокруг него догорали остатки его армии. «Драконы» были подбиты, турели уничтожены, солдаты либо бежали, либо лежали в грязи.       — Ты думаешь, это конец? — усмехнулся Куоритч. — Ты думаешь, они не пришлют ещё? И ещё? Пока вы все не сдохнете?       — Возможно, — ответил Джейк. — Но не сегодня.       Он выстрелил, и Куоритч рухнул на колени. Не мёртвый — раненый. Джейк не хотел убивать. Он хотел, чтобы этот человек жил и видел, как проигрывает.       Нетейам уже был у капсулы. Он протянул руки к Фрее, помогая ей выбраться из стеклянной темницы. Она была слаба, её ноги подкашивались, но она стояла. Она смотрела на него так, будто могла его увидеть по настоящему.       ***       Над поляной, над Древом Душ, над телами павших и живыми, поднималось солнце. Оно уже не было алым — оно было золотым, чистым, обещающим новый день.       Нетейам держал Фрею на руках и смотрел на отца. Джейк стоял рядом, положив руку на плечо сына. Финик сидел у корней Древа, прижимаясь щекой к тёплой коре, и слушал, как Эйва поёт свою бесконечную песню.       Они выжили. Они победили. Но впереди была новая битва — за будущее, за право жить, за мир, который никогда не даётся легко.       — Пойдём домой, — сказал Джейк.