ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: ОСВОБОЖДЕНИЕ И ПАДЕНИЕ

      Нетейам сбил ещё одного морпеха, когда рядом разорвался снаряд. Взрывной волной его отбросило в сторону, ударило о ствол дерева. Он покатился по земле, оглушённый, окровавленный, но живой. В ушах стоял сплошной звон, мир распался на отдельные фрагменты — небо, земля, чьи-то ноги, небо снова. Он попытался вдохнуть, но лёгкие наполнились дымом, и он закашлялся, выплёвывая кровь на влажную от росы траву.       — Вставай! — крикнул кто-то, подхватывая его.       Это был Каран. Старый охотник, весь в шрамах, держал его за плечо, тряс, пытаясь привести в чувство. Его левая рука была перебита — болталась плетью, из разорванной плоти торчал осколок кости, но он не чувствовал боли. Не сейчас. Он видел только мальчика, которого знал с детства, который сейчас должен был встать. Глаза Карана горели тем огнём, который не потушить никакой болью.       — Вставай, сын Торука! Она ждёт!       Нетейам открыл глаза. Мир качался, двоился, но сквозь кровавую пелену он увидел капсулу. Она была в трёх метрах. Её лицо за прозрачной крышкой было спокойным — таким спокойным, каким бывает только лицо человека, который не знает, что его спасители уже здесь. Глаза её были закрыты. Она не знала, что он так близко.       — Я в порядке, — прохрипел он, хотя каждое слово отдавалось болью в рёбрах. — Прикрой меня.       Каран кинулся вперёд, выпуская стрелу за стрелой. Его перебитая рука с трудом удерживала лук, но правая работала с точностью, которую не сломили ни годы, ни раны. Один солдат упал, схватившись за горло. Второй — стрела вошла точно в смотровую щель шлема. Турель, которая начала разворачиваться в их сторону, замерла, поражённая в оптику — стрела Карана вошла в объектив с такой силой, что электроника взвизгнула и захлебнулась коротким замыканием.       Нетейам рванул вперёд.       Он упал на колени у капсулы, протянул руки. Его пальцы коснулись холодного стекла. Под ним — её лицо. Спокойное, безмятежное, живое. Он видел, как слабо пульсирует вена на её виске, видел, как грудь едва заметно поднимается и опускается в такт дыханию. Она была здесь. Она была жива.       Он ударил по стеклу. Раз. Другой. Третий.       Стекло не поддавалось. Бронированное, пуленепробиваемое, созданное для того, чтобы никто не мог открыть капсулу извне. С каждым ударом боль отдавалась в пальцах, запястьях, плечах, но он не останавливался. Кровь с разбитых костяшек заливала стекло, делая её лицо ещё более размытым, ещё более недостижимым.       — Нет! — закричал он, ударяя снова и снова. — Нет!       Кровь текла по стеклу, заливая её лицо алым. Её черты расплывались, таяли в красной пелене, и на секунду ему показалось, что он снова её теряет. Он бил, пока силы не оставили его. Последний удар был слабым, почти детским — кулак скользнул по стеклу и бессильно упал.       — Нет... — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Пожалуйста... не забирай её...       Стекло было ледяным, но сквозь него он чувствовал тепло её тела — такое слабое, почти незаметное, но живое. Она была здесь, за этой прозрачной стеной, в двух сантиметрах от него, и он не мог до неё добраться. Два сантиметра бронированного стекла, которые стали для него непреодолимой пропастью.       Я обещал, — думал он, и каждая мысль отдавалась пульсирующей болью в голове. — Я обещал, что найду её. Что спасу. Что не брошу. Я не могу нарушить обещание. Пожалуйста, Эйва, пожалуйста...       Он закрыл глаза, и в темноте под веками он увидел её. Не ту, что лежала в капсуле — измождённую, бледную, чужую. Он увидел ту Фрею, которая сидела у костра и улыбалась. Ту, которая сказала ему: «Спасибо, что слушаешь». Ту, ради которой он был готов умереть.       — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, Фрея. Я не уйду.       ***       Финик вышел из водяной завесы за спинами солдат.       Вода стекала по его лицу, по плечам, по рукам, делая его тенью среди теней. Он двигался бесшумно — каждый шаг был выверен, каждое дыхание заглушалось рёвом водопада. Он был призраком, которого не существует.       Никто не заметил его. Все смотрели вперёд, туда, где икраны кружили над поляной, где Нетейам бился в отчаянии у капсулы, где Каран отбивался от наседающих солдат. Все смотрели на битву, которая гремела в центре поляны. Никто не смотрел назад.       Он увидел Нетейама — окровавленного, стоящего на коленях, прижимающего лоб к стеклу капсулы. Увидел, как солдаты бегут к нему. Увидел, как Каран падает, сражённый очередью — старый охотник рухнул на колени, но продолжал стрелять, пока в его колчане не осталось ни одной стрелы. А потом он упал лицом в траву и больше не двигался.       — Он не успеет, — понял Финик. — Я должен.       Он опустился на колени за капсулой, игнорируя пули, свистящие над головой. Одна прошла так близко, что обожгла щёку, оставив на коже красную полосу. Он не дрогнул. Его пальцы, тонкие и точные, скользнули по нижней панели. Она была горячей — система работала на пределе, поддерживая жизнь в теле, которое не хотело умирать.       — Система жизнеобеспечения, — прошептал он, проводя пальцами по контурам. — Главный клапан. Байпас. Резерв.       Он знал эту схему. Он видел её тысячи раз, пока готовился. Каждый провод, каждый контур, каждый датчик. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором развернулась трёхмерная модель — те самые схемы, которые он учил в подвалах, в темноте, при свете единственной лампы. Пальцы двигались сами, повинуясь памяти, которую не могла стереть ни боль, ни страх.       "Энни, — подумал он, и имя сестры стало мантрой, ритмом, которому подчинялось его сердце. — Я помню. Я помню всё. Я не подведу."       — Отводной газ, — прошептал он, нащупывая нужный контур. — Байпас системы опознания. Обход протокола экстренной блокировки. Сейчас.       Он перерезал провод.       Капсула зашипела. Крышка дрогнула, начала медленно подниматься. Шипение пневматики было громче выстрелов, громче криков, громче всего на свете — для Финика это была музыка, которую он ждал два года.       И в этот момент пуля ударила его в плечо.       Он упал, но не оторвался от панели. Боль обожгла левое плечо, рука повисла плетью, но правая продолжала работать. Пальцы скользили по контактам, замыкая цепи, обходя защиту, делая то, что он выучил наизусть, пока мир спал.       — Иди... — прошептал он. — Иди...       Крышка поднялась.       Он поднял глаза и увидел её. Фрея лежала в капсуле — маленькая, бледная, с седыми прядями в тёмных волосах. Её глаза были закрыты. Она не видела его. Она никогда не видела его — не в этом теле. В этом теле она была слепа с рождения, и никакие чипы Капитолия не могли вернуть ей зрение. Только аватар на Пандоре дарил ей иллюзию света. Только там, в синем теле, она могла смотреть на мир. А здесь, в её настоящем теле, была только тьма.       На её руках были шрамы — тонкие белые линии, которые он знал лучше, чем линии на своей ладони. Он помнил каждый из них. Рассказы о каждом. Она рассказывала ему, когда он был маленьким, когда она думала, что он спит. Она рассказывала о шахтах, о голоде, о том, как обожгла руку, пытаясь украсть кусок хлеба. О том, как хирурги Капитолия резали её, чтобы сделать зрячей, и оставили шрам от ключицы до плеча. Они так и не сделали её зрячей. Они только добавили ещё один шрам к коллекции.       — Фрея, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я нашёл тебя.       Она не ответила. Она не могла. Её тело было слишком слабым, слишком измученным долгими годами в крио, долгими годами Просмотров, долгими годами жизни во тьме. Она лежала неподвижно, и только слабое дыхание говорило о том, что она жива.       Он попытался подняться, но ноги не держали. Пуля застряла где-то в плече, и кровь заливала рукав, делая его тяжёлым, чужим. Он упал на спину, глядя в небо, где кружили икраны, где горели «Драконы», где решалась судьба.       — Иди, — повторил он, уже ни к кому не обращаясь. — Забери её.       ***       Нетейам услышал шипение и поднял голову.       Стекло уходило вверх. Медленно, слишком медленно. А под ним — она. Крышка поднималась, и вместе с ней поднималась надежда, которую он уже почти похоронил.       Он замер.       Перед ним лежала не та, кого он знал. Не сильный, гибкий аватар, способный слышать лес, способный видеть мир золотыми глазами. Не воин, прошедший две арены. Перед ним была хрупкая, бледная девочка, которую двадцать три года держали во льду. Двадцать три года в крио, двадцать три года Просмотров, двадцать три года чужих смертей, которые она переживала снова и снова, пока мир за бортом её капсулы летел в неизвестность.       Он не узнал её сначала.       Её лицо было чужим — бледным, почти прозрачным, с острыми скулами и глубоко запавшими глазами. Её глаза были закрыты, и он знал, что за этими веками — тьма. Здесь, в её настоящем теле, она никогда не видела света. Она не видела его лица. Не видела неба Пандоры. Не видела леса, который научилась чувствовать кожей. Вся её жизнь была тьмой — с рождения до момента, когда Капитолий вытащил её из шахт и бросил на арену. Только в теле аватара, подключённая к сети Эйвы, она могла смотреть на мир. Только там её слепые глаза начинали видеть.       Тёмные волосы, когда-то, наверное, густые, теперь были тусклыми, а среди них пробивались седые пряди — следствие долгих лет в крио, долгих лет Просмотров, долгих лет чужих смертей. Её губы были бескровны, кожа натянута на скулах так, что казалось, вот-вот лопнет. Она выглядела старше своих лет — намного старше, хотя он знал, что ей всего двадцать четыре.       Но не это заставило его сердце сжаться.       Её тело было покрыто шрамами.       Они были везде — на руках, на шее, на груди, на ногах. Тонкие белые линии, пересекающие бледную кожу, словно карта неизвестной страны. Некоторые были старыми, почти незаметными — следы детства, голода, работы в шахтах. Другие — свежими, розовыми, ещё не зажившими. Ожоги от химикатов на руках — химикатов, которые она разливала в подземных лабораториях Капитолия, пока другие дети её возраста играли на солнце. Следы от уколов на локтевых сгибах — уколов, которые поддерживали в ней жизнь, когда её тело отказывалось просыпаться. Длинный шрам от ключицы до плеча — работа хирургов Капитолия, когда они пытались спасти её глаза, вживляя в сетчатку чипы, которые позволили бы ей видеть. Они не помогли. Ничего не помогло. Она осталась слепой.       Она выглядела не живой — она выглядела застывшей, как статуя, как музейный экспонат, как та, кого забыли. Её рёбра проступали под кожей — она была худа, как скелет, обтянутый бледной плотью. Трубки в венах, датчики на висках. Она была похожа на сломанную куклу, которую бросили в углу.       «Это она? — подумал Нетейам с ужасом. — Это Фрея? Это та, кто смеялась у костра? Та, кто рассказывала о хлебе, который пах так, что можно было забыть, где ты находишься? Та, кто держала меня за руку и сказала: «Спасибо, что слушаешь»? Та, кто видела мир глазами аватара — и научилась любить его?»       Он не мог поверить. Не мог поверить, что этот сломленный, израненный человек — та самая девушка, которая казалась ему такой сильной. Она была сильной — он знал это теперь. Но её сила была не в мышцах и не в умении стрелять. Её сила была в том, что она выжила. Выжила, когда другие ломались. Выжила, когда её хотели убить. Выжила, когда её превратили в оружие. Выжила, живя во тьме, в мире, который она никогда не видела.       А потом он увидел их.       Татуировки.       На её левом плече, там, где ожоги от химикатов переходили в чистую кожу, был выбит угольной пылью символ — круг, разделённый на три части. В центре — птица, расправляющая крылья, но её крылья были сломаны. Вокруг птицы — надпись, которую он не мог прочитать, но узнал стиль. Это был её язык. Язык дистриктов. Язык тех, кто работал в шахтах, кто голодал, кто умирал под землёй, пока Капитолий пировал наверху.       На внутренней стороне правого предплечья была другая татуировка. Тонкие линии, изогнутые, как ветви дерева, сплетались в узор, напоминающий слепую повязку. Внутри узора — пустота. Только тьма. Та самая тьма, в которой она жила двадцать три года. Тьма, которая стала её единственным спутником.       Он узнал эти татуировки. Она рассказывала о них. О том, как набила их сама, в подвале госпиталя, иглой и угольной пылью, пока другие трибуты спали. О том, как хотела запомнить, что она жива. О том, как хотела навсегда запечатлеть свою тьму на коже, чтобы не забывать, кем стала. Чтобы не забывать, откуда пришла. Чтобы не забывать, чего стоила ей каждая минута жизни.       А потом его взгляд упал на её левую руку. И он замер.       Он видел эту татуировку раньше — мельком, когда она поправляла рукав у костра. Она тогда быстро одёрнула ткань, но он успел заметить край. Она не хотела, чтобы он видел это. Теперь он понимал почему.       Татуировка была огромной — от запястья почти до локтя, вся внутренняя сторона предплечья. Он видел шрамы, видел старые ожоги, но это было нечто иное. Это не было похоже на те символы, которые она показывала ему у костра. Это было страшнее.       «Это не рисунок, — понял он. — Это одержимость, вплавленная в кожу.»       От запястья к локтю двигалась спираль. Не тело — позвоночник из воронёного металла и окаменевшей слезы. Сегменты были скреплены сухожилиями, натянутыми до предела — он почти слышал, как они скрипят при каждом движении её руки. Каждый позвонок этой металлической змеи был проработан с пугающей точностью: ржавчина, въевшаяся в стыки, микроскопические трещины, сквозь которые проступала плоть.       Там, где должна быть голова, — букет взглядов. Пять, шесть, семь человеческих глаз росли из металла, как цветы из трещин асфальта. Самый крупный смотрел прямо — с наглой тоской познавшего слишком много. Его зрачок был расширен, в глубине мерцали холодные звёзды — такие же, какие он видел в глазах Фреи, когда она рассказывала о своих Играх. Остальные глаза разбежались: один смотрел вниз, к сердцу, другой — назад, туда, откуда приползло это металлическое тело. Третий, самый маленький, почти детский, забился в складку локтя, как будто прятался от того, что видел.       Они были написаны с влажной, пугающей живостью. В них не было агрессии насекомого. В них была боль. Или безумие. Или и то, и другое, смешанное в такой пропорции, что разделить их было невозможно.       Из-под спирали, из-за позвонков, тянулись лапки. Хирургические иглы. Острейшие, длинные, изогнутые, как когти паука. Несколько из них впивались в живую кожу по краям татуировки, приподнимая её мелкими бугорками. Казалось, эта тварь не нарисована — она пришита. Она живёт под кожей Фреи, питается её болью, растёт вместе с ней. Ещё немного — и она вырвется наружу, разорвёт плоть и побежит по земле, волоча за собой свой металлический позвоночник.       Цвета в этой татуировке почти не было. Только свет и тьма, смешанные до мокрого асфальта, старого серебра и запёкшейся крови. Серый, чёрный, тёмно-красный — цвета её жизни. Цвета дистриктов. Цвета арены. Цвета двадцати трёх лет, которые она провела в темноте.       Нетейам смотрел на эту тварь, вплавленную в её кожу, и не мог отвести взгляда. Его рука, всё ещё сжимающая нож, дрожала. Он видел шрамы, видел другие татуировки, но это... это было нечто другое. Это было признание. Признание в том, что она носила в себе. В том, что она пережила. В том, кем она стала.       Он вспомнил, как она рассказывала о своих татуировках. Голос её был спокоен, почти отстранён. «Я хотела запомнить, что я жива», — сказала она. Но эта... эта была не памятью. Это было заклинание. Или проклятие. Или и то, и другое.       «Это не украшение, — понял он. — Это заключённый, который вот-вот вырвется.»       Он протянул руку и осторожно коснулся её предплечья. Пальцы скользнули по гладкой коже, по бугоркам, которые поднимали хирургические иглы, по металлическому позвоночнику, который, казалось, пульсировал в такт её сердцу. Кожа была холодной, но под ней, в глубине, он чувствовал жар. Жар, который не могли погасить ни крио, ни годы во льду.       Фрея не шевелилась. Её веки были сомкнуты, дыхание оставалось слабым и ровным. Она не чувствовала его прикосновения — или чувствовала, но была слишком слаба, чтобы ответить. Её рука безвольно лежала на мху, пальцы были холодными и тонкими, как веточки.       Он перевёл взгляд на её лицо — спокойное, безмятежное, почти мёртвое, если бы не едва заметное движение груди. Седые пряди упали на щёки, и он осторожно убрал их, коснувшись пальцами её скулы. Кожа была ледяной.       Вокруг них всё ещё кипел бой. Где-то за деревьями ревели двигатели «Драконов», свистели пули, кричали люди. Земля вздрагивала от взрывов, и с деревьев сыпались листья, покрывая их обоих зелёным ковром. Икраны кружили в небе, их крики смешивались с рёвом водопада и грохотом выстрелов. Битва не затихала — она лишь набирала силу.       Но Нетейам не двигался. Он сидел на коленях у корней старого баньяна, прижимая Фрею к груди одной рукой, а другой — касаясь её руки, её татуировки, её шрамов. Он смотрел на сколопендру, вплавленную в её кожу, на глаза, которые смотрели на него со слепой тоской, на хирургические иглы, впившиеся в плоть.       — Что они сделали с тобой? — прошептал он.       Фрея не ответила. Она не могла. Но её веки дрогнули — в очередной раз, — и ему показалось, что её пальцы чуть сжали его руку. Или это просто ветер коснулся его ладони? Он не знал. Но он остался. Он не ушёл. Он сидел рядом с ней, прижимая её к себе, и смотрел, как над поляной поднимается дым, как в небе кружат икраны, как горит лес.       Он не знал, сколько ещё продлится этот ад. Не знал, сколько его воинов падёт, прежде чем враг отступит. Не знал, увидят ли они рассвет. Но он знал одно: он не оставит её. Ни сейчас. Никогда.       Пули свистели над головой, выбивая щепки из стволов. Где-то рядом упал снаряд, и земля содрогнулась, осыпав их листвой и мелкими ветками. Нетейам накрыл Фрею своим телом, заслоняя от осколков, и когда взрывная волна ушла, он снова сел рядом, не разжимая объятий.       Он не уйдёт. Он будет сидеть здесь, у корней баньяна, прижимая её к себе, пока битва не закончится. Пока враг не отступит или пока он сам не упадёт. Потому что за его спиной была она. Та, кто научила его, что сила — это не умение убивать. Сила — это умение защищать тех, кого любишь.       А он любил её.       Он снова посмотрел на татуировку. На сколопендру с букетом смотрящих глаз. На хирургические иглы, впившиеся в её кожу. На металлический позвоночник, который тянулся от запястья к локтю. Он понял теперь, что это было. Это не было украшением. Это не было памятью. Это было клеймом. Клеймом всего, что она пережила. Всех смертей, которые она видела. Всех ночей, которые она провела во тьме. Всех игл, которые вонзались в её тело.       — Что они сделали с тобой? — повторил он, и голос его сорвался.       Он прижал её к груди, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его сердцем. Слабо, неровно, но живо. Она была здесь. Она была жива. И пока он дышит, никто не причинит ей боль. Никогда.       Сверху, сквозь листву, пробивался дым и свет пожаров. Где-то над головой пролетел икран, его крылья рассекли воздух, и листья посыпались на них золотым дождём. Нетейам поднял голову и увидел в просвете между ветвями чёрное небо, расчерченное трассерами и огнями взрывов.       Они не ушли. Они остались здесь, у корней баньяна, под защитой древнего дерева. Бой кипел вокруг, но для них двоих мир сузился до одного мгновения. До одного дыхания. До одного сердца, которое билось теперь на двоих.       Нетейам посмотрел на Фрею, на её спокойное лицо, на её закрытые глаза, на седые пряди, упавшие на щёки. Он перевёл взгляд на её руку, на сколопендру, вплавленную в кожу, и тихо, одними губами, прошептал то, что не решался сказать, когда она могла слышать:       — Что они сделали с тобой?