III. Кровавое Семя.

Задолго до своей смерти, предчувствуя тщетный, но неизбежный конец, Баал посеял семена. Семена, которым предстояло взойти кровавым урожаем, семена, что должны были прорасти в душах и телах, чтобы дать плод, достойный самого Владыки Убийства. Он ходил по Фаэруну в обличье смертного — красивого, опасного, неотразимого в своей хищной грации, в своей звериной, пугающей и манящей одновременно, красоте. Лицо его было прекрасным, как у утренней зари, что окрашивает небо в розовые тона, обещая новый день, новую жизнь, новые надежды, — и страшным, как у ночного кошмара, что приходит в самую глухую пору, когда даже луна прячется за тучи, когда даже ветер замирает в ожидании чего-то ужасного. Глаза его манили, обещали, сулили такое блаженство, от которого захватывало дух, от которого подгибались колени и мутился разум. Голос его завораживал, проникал в самое нутро, ласкал, обещал, требовал, и каждое слово его было подобно поцелую — сладкому, жгучему, оставляющему след на губах и в душе. Каждое движение его дышало такой чувственной силой, такой животной, первобытной мощью, что противиться ему было невозможно, что воля таяла, как воск на огне, что разум отключался, оставляя лишь тело — жаждущее, готовое, покорное. Он находил женщин. Он находил их везде — в богатых особняках Врат Балдура, где знатные дамы томились в золотых клетках, мечтая о запретных страстях; в грязных притонах Трясины, где уличные шлюхи торговали телами за медяки, не зная иной ласки, кроме грубой и пошлой; в полях, где крестьянки, утирая пот со лбов, разгибали спины и смотрели на закат с тоской по чему-то большему; в лесных чащобах, где эльфийки, прекрасные и надменные, доверяли лишь древним богам своего народа; в подземельях, где дроу, жестокие и страстные, знали цену боли и наслаждения; в трущобах, где тифлинги, проклятые и отверженные, жались друг к другу, пытаясь согреться в холодном мире. Молодых и старых. Красивых и дурнушек. Невинных и искушённых. Ему было всё равно. Важно было лишь одно: чтобы они могли выносить и родить его семя. Чтобы их чрева стали колыбелью для его будущего воскрешения. Чтобы их души стали пищей для его вечного голода. Он дарил им ночь страсти. Не просто ночь — вечность, сжатую в несколько часов. Он приходил к ним в спальни, просачиваясь сквозь закрытые двери, как дым, как сон, как наваждение. Они просыпались от его прикосновений — лёгких, едва уловимых, таких, от которых кожа покрывалась мурашками, а дыхание перехватывало в груди. Он склонялся над ними, и в полумраке свечей его лицо казалось высеченным из слоновой кости — совершенным, нечеловеческим, пугающим в своей безупречной красоте. Пальцы его скользили по их телам, оставляя за собой след — невидимый, но осязаемый, словно сам воздух сгущался там, где он касался, становясь плотным, почти живым. Он целовал их, и в поцелуях его смешивались лед и пламя, нежность и жестокость, ласка и обещание смерти. Он входил в них, и они кричали — от боли, от наслаждения, от того и другого вместе, уже не различая, где кончается одно и начинается другое. Он касался их, и кожа горела под его пальцами, оставляя следы, что не сотрутся никогда. Он шептал им на ухо слова — ласковые, жгучие, обещающие, и эти слова проникали в самую душу, оставаясь там навсегда, ядом, что будет разъедать их изнутри долгие годы. Он брал их с такой жадностью, с какой позже будет брать их жизни, и в этой жадности, в этой всепоглощающей страсти было нечто такое, что заставляло их отдаваться ему снова и снова, пока они не теряли счёт времени, пока не забывали, где они, пока не оставалось ничего, кроме него, кроме его тела, его рук, его губ. А утром исчезал. Исчезал, как дым, как сон, как наваждение. Оставляя в их постелях лишь смятые простыни, запах пота и страсти, и странную, тянущую пустоту внизу живота. Оставляя в их чревах не просто семя — частицу себя. Своё паршивое нутро. Свою чёрную, липкую сущность. Свою божественную искру, что начинала тлеть, разгораться, требовать своего. Она расползалась внутри них словно черви — вгрызалась в нежную мякоть их тел и душ, росла, ждала своего часа. Женщины чувствовали это — странное шевеление там, где должно было зарождаться лишь новое, чистое дитя. Они просыпались по ночам от кошмаров, в которых их пожирали изнутри. Они видели во сне глаза — те самые, что манили и обещали, но теперь в них не было ничего, кроме голода. Они хотели вытравить это из себя, вырвать, вырезать, но не могли — слишком глубоко пустило корни, слишком сильно приросло к самому естеству.

***

Девять месяцев спустя на свет появлялись не просто младенцы. Они появлялись с криком — не детским, не беспомощным, а звериным, полным такой ненависти и такой силы, что повитухи падали замертво, а матери сходили с ума от одного взгляда в эти глаза — глаза, в которых уже не было ничего человеческого. Отродья Баала. Сотни. Тысячи. Полубоги, рождённые убивать. Кромсать. Рвать плоть и пить кровь. Его наследники. Его сыновья и дочери. Его живое бессмертие, разлитое по миру тысячами сосудов, тысячами бомб замедленного действия, что должны были взорваться в назначенный час. Они росли быстро, эти дети. В годичном возрасте они уже могли перерезать горло спящему отчиму. В пять лет они убивали с таким наслаждением, с каким другие дети едят сладости. В десять — они были совершенными машинами смерти, не знающими жалости, не ведающими сомнений, не чувствующими ничего, кроме голода — того самого, вечного, ненасытного голода, что передался им от отца. Их было много — слишком много, чтобы перечислить всех, слишком много, чтобы запомнить имена. Но некоторые из них вошли в историю, оставив кровавый след на страницах хроник Фаэруна. Саревок — величайший из отродий, первый среди равных, тот, кого Баал любил больше других. Он был не просто убийцей — он был стратегом, полководцем, властителем. Он основал своё королевство в землях, что позже назовут Саревоком, и правил им железной рукой, собирая армии, строя крепости, готовясь к той великой войне, что должна была уничтожить всё живое. Он был красив — той самой, опасной красотой, что досталась ему от отца, — и жесток, жесток настолько, что даже другие отродья сторонились его. Он убил тысячи. Десятки тысяч. Он убивал лично и приказывал убивать своим воинам. Он убивал во имя Баала, и каждое убийство приближало час воскрешения. В нём текла самая чистая кровь Владыки — настолько чистая, что некоторые жрецы шептались, будто сам Баал видел в Саревоке не просто орудие, а наследника, того, кто мог бы занять его место, если бы боги не умирали и не воскресали по своей воле. Но Саревок не стал ждать. Он возжелал власти сам — и поплатился за это, пав от рук героев Врат Балдура, тех самых, что не дали его планам сбыться. Он погиб, но не исчез. Говорят, что душа его до сих пор томится в Авернусе, где он служит архидьяволам, вымаливая второй шанс. Говорят, что он ждёт — так же терпеливо, как ждал его отец. Но были и другие. Илахн — дочь Баала, рождённая от эльфийской принцессы, чьё имя стёрто из памяти. Она была прекрасна, как лунный свет, и смертоносна, как укус гадюки. Она не строила королевств, не собирала армий — она была одиночкой, тенью, что скользила между мирами, оставляя за собой трупы. Говорят, она могла убить одним прикосновением, одним взглядом, одним шёпотом. Она предпочитала яды — изысканные, медленные, такие, что жертва умирала с улыбкой на устах, не понимая, что случилось. Она пережила всех своих братьев и сестёр, но в конце концов исчезла, растворилась в истории, оставив после себя лишь легенды и песни, которые поют в тавернах под аккомпанемент лютни. Торлин — сын Баала, рождённый от женщины-варвара с Севера. Он был огромен, силён, неуклюж на вид, но в бою превращался в ураган, в смерч, в саму смерть, обретшую плоть. Он не пользовался оружием — ему хватало рук. Он разрывал врагов голыми пальцами, ломал хребты, вырывал сердца. Он был безумен — настолько безумен, что даже другие отродья боялись его. Он погиб в битве с драконом, и говорят, что дракону пришлось унести его в небо и сбросить с высоты, ибо на земле не было силы, способной его остановить. Амариллис — дочь Баала, рождённая от жрицы Шар. В ней смешались две тьмы — убийства и тайны, и это сделало её непредсказуемой, опасной, пугающей. Она не убивала сама — она плела интриги, натравливала одних на других, разжигала войны и смотрела, как люди убивают друг друга. Её называли Ткачихой Смерти, и многие верили, что она до сих пор живёт где-то в тени, плетя свою бесконечную паутину. И были ещё сотни других. Они рассеялись по Фаэруну, как семена, разбросанные по ветру. Кто-то становился королями, кто-то — разбойниками, кто-то — палачами, кто-то — просто убийцами, наёмниками, теми, кто берёт плату за чужую жизнь. Они не знали друг о друге, не искали встреч, не стремились объединиться. Они были одиночками — каждый сам за себя, каждый сам по себе, каждый готовый в любой момент вонзить нож в спину тому, кто окажется слишком близко. Но они были связаны. Все они. Кровью. Проклятием. Судьбой. Они чувствовали друг друга — на расстоянии, через города и страны, через горы и моря. Они знали, что не одни в этом мире. И они знали, что рано или поздно им придётся встретиться. Потому что такова была воля отца. Баал не хотел воскресать сразу. Вовсе нет. Он был слишком умён, слишком терпелив, слишком хитер, чтобы торопиться. Он хотел, чтобы они сражались. Чтобы сильнейший пожрал слабейшего — как и положено в дикой природе, как и завещано кровью. Чтобы выжил лишь один — самый сильный, самый жестокий, самый достойный. Чтобы последний оставшийся стал сосудом — достаточно крепким, достаточно вместительным, достаточно совершенным, чтобы принять его вернувшуюся душу. Чёрную. Тягучую. Липкую. Вечно голодную. Его верховная жрица Амелиссан ждала. Терпеливо. Как учил её господин. Она хранила ритуал, готовила алтари, ждала того дня, когда последний из отродий падёт, чтобы воскрес Владыка. Она молилась днём и ночью, приносила жертвы, читала древние тексты и видела во сне грядущее воскрешение. А отродья убивали.

***

Прошло больше ста лет. Всё это время отродья Баала истребляли друг друга. Они сражались в переулках и на площадях, в лесах и в горах, под землёй и на поверхности. Кровь лилась реками, и никто не знал, не ведал, не догадывался, что каждое убийство, каждый хрип, каждый предсмертный вздох приближает момент воскрешения, делает его всё ближе, всё неизбежнее. Их оставалось всё меньше. Десятки, потом единицы. И наконец — двое. Двое стояли друг против друга в грязном переулке Врат Балдура. Шёл дождь. Холодный, осенний, он лил как из ведра, заливая мостовую, смывая грязь и кровь в сточные канавы, где копошились крысы, жирные и наглые, не боящиеся ни людей, ни богов. Фонари, зажжённые на углах, мигали и шипели, борясь с ветром, отбрасывая пляшущие, искажённые тени на стены домов. Где-то вдалеке выла собака — тоскливо, протяжно, словно чуяла приближение смерти. Абдель Адриан был героем. Спасителем Врат Балдура. Победителем Саревока, величайшего из отродий. Тем, кто прошёл через врата ада и вернулся — живым, но сломленным, раздавленным, опустошённым. Он думал, что покончил с наследием Баала. Что проклятие мертво. Что он свободен. Но кровь не отпускает. Кровь требует своё. Виеканг был его тенью. Последний из отродий, кроме Абделя. Сто лет они избегали друг друга. Сто лет судьба откладывала неизбежное, играла с ними, как кошка с мышами. Но кровь требовала своё. Кровь всегда требует своё. — Один из нас должен умереть, — сказал Виеканг. Голос его был спокоен, почти печален, почти человечен. В глазах его не было ненависти — только усталость и принятие. — Я не буду тебя убивать, — ответил Абдель. В его глазах плескалась усталость тысячелетий, усталость от крови, от смерти, от самого себя, от этого бесконечного, проклятого круга, из которого нет выхода. — Тогда умри. Они сражались. Долго. Жестоко. Неистово. Божественная кровь пела в их жилах песню ненависти — древнюю, как сам Баал, как первое убийство в истории этого мира. Клинки входили в плоть, выходили, входили снова. Раны заживали, оставляя лишь розовые шрамы, что тут же исчезали. Смерть не приходила — она кружила рядом, дразнила, щекотала горло, заглядывала в глаза, но не забирала. Ещё не время. Ещё рано. Дождь смывал кровь, но она появлялась снова. Фонари гасли один за другим, погружая переулок во тьму, но им было не нужно света — они видели друг друга сердцем, чуяли друг друга кожей, знали каждое движение, каждый удар, каждый вздох. В конце концов смерть пришла к обоим. Абдель вонзил меч в грудь Виеканга — глубоко, по самую рукоять, чувствуя, как сталь входит в сердце брата по крови, чувствуя, как горячая кровь заливает руку, чувствуя, как жизнь уходит из тела, содрогающегося в последней агонии. Виеканг, падая, полоснул кинжалом по горлу Абделя — широко, жадно, с наслаждением обречённого, с улыбкой на губах, с благодарностью в глазах. Они упали вместе. В лужу крови, которая смешивалась с дождевой водой, растекаясь алыми ручьями по булыжной мостовой, утекала в сточные канавы, чтобы никогда больше не согревать чьи-то вены, чтобы исчезнуть навсегда в городской канализации, среди крыс и нечистот. И тогда случилось то, чего никто не ждал. Из истерзанных боем тел хлынул свет. Не тот, что несёт жизнь и надежду, — тот, что слепит и убивает, тот, что выжигает глаза, тот, что бывает только при рождении божества или его смерти. Свет этот был багровым, как запёкшаяся кровь, и чёрным, как бездна, и в нём клубились тени — тени всех убитых, всех замученных, всех принесённых в жертву. Божественная сущность, сто лет дремавшая в отродьях, вырвалась наружу — двумя потоками, двумя реками, двумя криками, что слились в один — леденящий душу вопль торжества и боли. Они закружились в водовороте, сливаясь, сталкиваясь, соединяясь в неистовом танце смерти и рождения, в котором не было ни победителей, ни побеждённых — только танец, только круговорот, только вечность. Победитель — тот, кто нанёс последний удар, тот, чья воля оказалась чуть крепче, чья ненависть чуть острее — встал. Но это был уже не Абдель. И не Виеканг. Это был аватар. Убийца. Чудовище из ночных кошмаров — окроплённое свежей кровью, дышащее чужим страхом, словно тот был кислородом, словно без него оно задохнулось бы. Его глаза горели адским пламенем, в котором корчились души замученных. Его когти впивались в камень булыжной мостовой, оставляя глубокие борозды, как на мягкой глине. Его голос был голосом самого ужаса — низким, вибрирующим, проникающим в самое нутро, от которого у тех немногих, кто ещё оставался в живых, останавливалось сердце. Оно устроило резню. Улицы Врат Балдура стали рекой крови. Стража пала в первые же минуты — их мечи не могли пробить эту плоть, их стрелы отскакивали, не причиняя вреда. Горожане бежали, но тщетно — смерть настигала каждого, ибо это была смерть во имя Баала, и ей нельзя было противиться, от неё нельзя было убежать, спрятаться, откупиться. Казалось, сам воздух вопил от ужаса. Казалось, сам город корчился в агонии, как живое существо, по которому прошлись калёным железом. Но у судьбы были другие планы. Искатели приключений — всегда находятся искатели приключений, глупцы, не знающие, когда нужно бежать, безумцы, бросающие вызов самой смерти, — вступили в бой. Они сражались с порождением бога. Они умирали — десятками, сотнями. Они вставали — те, кто ещё мог держать оружие. Они падали снова. И снова вставали. Потому что не могли иначе. Потому что за спиной у них был город, были люди, были те, кто не мог защитить себя сам. Они победили. Аватар пал. Разорвался пополам. Растворился в луже собственной крови. Исчез, оставив после себя лишь запах смерти и пустоту, лишь дымящиеся руины и тысячи трупов, лишь память о той ночи, что ещё долго будут рассказывать матери непослушным детям. И из его развоплощённой сущности, из крови, из самого акта убийства, из последнего вздоха павшего чудовища... Баал открыл глаза. Он вернулся. Цирик, узурпатор, почувствовал это в тот же миг — на своём троне, в своём украденном величии. Холод пробежал по его спине. Кровь застыла в жилах. Он понял: всё кончено. Игра окончена. Время вышло. Владыка Убийства вновь занял свой трон. Благодаря круговороту рождения и смерти. Благодаря крови своих детей. Благодаря вечному, неугасимому терпению. И в Каласе, на Троне Крови, вновь зажглись огни в глазницах золотых черепов.