V. Новый дом.

Святилище Баала было вырублено глубоко под землёй, в древних руинах, что помнили эпоху, когда сам город Врат Балдура был лишь жалкой рыбацкой деревушкой, затерянной среди болот. Своды уходили вверх, теряясь во мраке, и чудилось, будто они поддерживают не каменный потолок, а само небо — чёрное, беззвёздное, вечное. Вдоль стен тянулись ряды копий с насаженными на них гниющими трупами — подношения во славу Владыки Убийства. Лица жертв, искажённые предсмертной мукой, смотрели в пустоту невидящими очами, а ветер, просачивавшийся из канализационных тоннелей, шевелил их истлевшие одежды и сухие, как осенняя листва, волосы. Пол заливали наслоения крови — старой, въевшейся в камень, и свежей, оставленной недавними ритуалами. В центре зала, на каменных плитах, был вырезан символ Баала: череп, окружённый кровавыми слезами. Пространство вокруг пестрело ловушками, готовыми растерзать любого незваного гостя. Это был храм, где молились не словами — смертью.

***

Катарине было десять лет, когда она впервые переступила порог Святилища Баала. Десять — возраст, когда в Верхнем городе Врат Балдура девочек из знатных семей обучают этикету, танцам и игре на лютне. Когда им покупают первые бархатные платья и водят на балы. Когда они ещё верят в сказки и боятся монстров под кроватью. Девчонка уже не боялась монстров. Она сама стала монстром за одну ночь — той самой, когда серебряный нож вошёл в спину матери. И когда рука Саревока, первого сына Баала, сомкнулась на её окровавленных пальцах, девочка поняла: назад дороги нет. Есть только вперёд. Вниз. В темноту. Но понимание и принятие — разные вещи.

***

Первые дни в Святилище стали для эльфийки пыткой, к которой её не готовили ни уроки этикета, ни даже голос отца в голове. Ей выделили покои — если можно было назвать покоями каменную клеть с грубой деревянной кроватью, застеленной мешковиной, пахнущей сыростью и чем-то кислым. Ни шёлковых простыней. Ни пуховых подушек. Ни хрустальных ваз со свежими цветами, которые мать каждое утро ставила на прикроватный столик. Только камень. Только холод. Только запах смерти, въевшийся в каждую трещину. Она стояла на пороге своей новой «комнаты» и смотрела на убожество, которое ей предстояло называть домом. Руки, всё ещё помнившие тяжесть серебряного ножа, безвольно повисли вдоль тела. В горле встал ком. — Здесь... здесь нет окна, — сказала она тихо, словно надеясь, что Саревок ошибся, что её сейчас отведут в другое место, что это какая-то ошибка. Саревок, стоявший за её спиной, не ответил. Только положил тяжёлую руку ей на плечо — не утешая, а утверждая: это реальность. Привыкай. Она привыкала. Не сразу. Не легко. Первой проблемой стала еда. В особняке Оверлордов Катарина никогда не знала голода. Завтраки, обеды и ужины подавались в строго определённое время, на серебряных подносах, и меню составлял личный повар, учитывая вкусы маленькой госпожи. Здесь еду приносили в общий зал — раз в день, а иногда и реже. Горячее было редкостью. Чаще — чёрствые лепёшки, похлёбка из неизвестных ингредиентов, иногда — кусок мяса, которое лучше было не рассматривать слишком пристально. В первый раз девица посмотрела на свою порцию, и её стошнило. Не от отвращения к еде — от унижения. От того, что она, дочь леди Элейн Оверлорд, сидит на каменном полу в компании оборванных культистов и жуёт чёрствый хлеб, запивая его водой из общей кружки, которую перед этим держали чьи-то грязные руки. Она не ела два дня. На третий голод пересилил брезгливость, съела всё, что положили, и не поморщилась. На пятый день уже не замечала вкуса. Второй проблемой стала грязь. В особняке её купали каждый вечер в большой медной ванне, в воду добавляли масла и соли, а после вытирали мягкими полотенцами, нагретыми у камина. Здесь не было ванны. Не было горячей воды. Не было даже отдельного места, где можно было уединиться. В первый раз, когда ей понадобилось отвести лишний груз наружу, она просидела в углу своей кельи два часа, сжимая кулаки и шепча проклятия. Она не знала, куда идти. Не знала, как спросить. Не знала, как жить в мире, где нет ни горшков под кроватью, ни слуг, которые уносят их и моют. Спросила у одного из баалистов, а тот рассмеялся ей в лицо. Показал в сторону общей ямы в дальнем конце коридора. Девчушка смотрела на эту яму, на мух, кружащих над ней, на отвратительный запах, который долетал даже отсюда, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Она не пошла туда. Вместо этого нашла заброшенный угол за колонной в дальнем конце святилища — там, где редко ходили. Выскребла пол. Притащила кусок ткани. Сделала себе подобие уборной. Каждое утро выносила содержимое в общую яму, пока никто не видел. Никто не должен был знать, что она стыдится того, что для них было нормой. Третьей проблемой стали баалисты. Они смотрели на неё как на чужую. Как на выскочку, которой отец почему-то благоволит больше, чем тем, кто годами проливал кровь во имя Баала. Они шушукались за её спиной. Плевали в похлёбку, когда она сидела за столом. Подкладывали на тренировочную арену затупленные клинки. Оставляли её келью без свечей, а воду в кувшинах — затхлой и грязной. В первую неделю та плакала. По ночам, забившись в угол своей каменной клети, прижимая колени к груди и зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Плакала не от боли — от одиночества. От того, что нет матери, которая пришла бы и обняла. От того, что нет слуг, которые принесли бы горячее молоко и пожелали спокойной ночи. — «Ты хотела быть сильной», — наконец прошептал Отец на седьмую ночь, когда её слёзы уже высохли, а в груди осталась только пустота. — «Сильные не плачут. Сильные вытирают слёзы и идут дальше». Катарина вытерла слёзы. И пошла дальше. На вторую неделю — украла свечи из общей кладовой, никто не заметил, а если заметили, не сказали ни слова. На третью — научилась есть похлёбку, не вдыхая запах. На четвёртую — перестала вздрагивать, когда кто-то подходил слишком близко. Привыкла к холоду. Привыкла к темноте. Привыкла к запаху крови и грязи. Но она не стала как они. Никогда. Девчонка облачалась в шёлк и бархат, — как аристократка, которой родилась изначально, и как убийца, которой стала. Её одежды всегда оставались чистыми, белыми, нетронутыми. Она стирала их после каждого ритуала, а если ткань не отстирывалась — сжигала и доставала новую из сундуков, стоявших в её покоях. Эльфийка не позволила этому месту сломать её. Она заставила его работать на себя. В этом крылся её вызов отцу: я достойна твоей любви не потому, что я такая же, как все. Я достойна, потому что я лучше. Выше. Надёжнее. Потому что я пришла из другого мира и выжила в вашем. И Баал принял этот вызов.

***

Ей вручили клинки — парные, лёгкие, с идеальным балансом, словно они ждали её всю жизнь, словно металл помнил прикосновение её пальцев задолго до того, как она родилась. Приставили наставников, которые учили её не фехтованию — она и без них умела убивать лучше, — а терпению. Искусству ждать. Искусству выбирать мгновение. Искусству превращать умерщвление в священнодействие. Она постигала всё с пугающей быстротой. Быстрее, чем кто-либо прежде. Её пальцы сами отыскивали нужный угол для удара. Тело само уклонялось от смертельных выпадов. Чутьё подсказывало, где прячется враг, даже когда его не было видно. Катарина убивала легко, с наслаждением, с той естественной грацией, с какой художник наносит мазки на холст. Каждая смерть становилась для неё творением, каждый труп — полотном, каждая капля крови — краской. Как и подобает чаду самого Владыки Убийства. И в этом святилище, где все стремились стать тенью, она выбрала быть светом. Своим собственным. Извращённым. Белоснежным. Хотела отличаться. Быть выше этого жалкого сброда культистов, не имеющих стиля. Прочие баалисты носили лохмотья и марлю — ритуальные повязки, символизировавшие отречение от мира живых, — и бродили по храму безмолвные, с пустыми глазами. Но Катарина оказалась иной. Отец даровал ей не только кровь, но и вкус — тот самый, который когда-то привила мать, водившая её по званым вечерам и учившая отличать шёлк от парчи.

***

— «Смотри, как она двигается», — шептал Баал Саревоку из темноты, когда Катарина, всё ещё девочка, впервые вышла на ритуальную арену. — «Смотри, как она чувствует смерть. Как тянется к ней. Как жаждет её. Она — лучшее, что я создал». Саревок Анчев, первый сын Баала, стал её тенью и наставником. Он учил её не только убивать, но и заботиться о самой себе. Рассказывал о том, что значит быть дитём Владыки Убийства, о том, что кровь — не проклятие, а дар. Говорил с ней как с равной, и в его голосе, обычно пустом и ледяном, иногда проскальзывало нечто, похожее на теплоту учителя при любимой ученице. — Ты особенная, — говорил он, наблюдая, как она раз за разом поражает мишени в тренировочном зале. — Я чувствую в тебе больше крови, чем в ком-либо из живущих отродий. Отец любит тебя. Не растрать эту любовь попусту. Но истинной наградой для неё оставался голос Отца. Он не баловал её похвалой. Был скуп на слова, скуп на одобрение, скуп на ту ласку, которую так жаждала детская душа, попавшая в этот мир крови и агонии. Однако когда он говорил — она замирала. Когда шептал — внимала. Когда называл своей — чувствовала, как сердце наполняется тем, что она принимала за любовь. — «Ты действительно особенная», — шептал он в ночи, когда прочие отродья спали, а она бодрствовала, вслушиваясь в темноту. — «Я вложил в тебя больше, чем в других. Больше крови. Больше мощи. Ты не просто орудие, Катарина. Ты — моё продолжение». Но она была не единственной, кто слышал этот шёпот.

***

В храме, среди теней и кровавых обрядов, жила та, кто считала себя истинной наследницей. Там Катарина встретила Орин. Та была младше — лет восемь, не больше, — но смотрела на мир так, будто уже видела его конец. Её глаза, совершенно белые, без зрачков, напоминали два пустых блюдца, в которых отражался багровый свет факелов. Длинные светлые волосы, заплетённые в тугую косу до колен, украшали металлические вставки — крошечные черепа и косточки, что позвякивали при каждом движении, как погребальный звон. Кожа её, серо-белая, с кроваво-дымчатыми прожилками, казалась полупрозрачной — под ней угадывалось что-то живое, что-то, что двигалось и пульсировало в такт её дыханию. Она носила кроваво-красные доспехи — не детские, не игрушечные, а настоящие, из хитиновых пластин, сколоченных из панцирей каких-то тварей, что водятся в глубине подземелий. Металлический пояс обхватывал её тонкую талию, а голову венчала корона с фигурой мученика — лицо, застывшее в вечной агонии, с открытым ртом и пустыми глазницами. Орин стояла у стены тренировочного зала, скрестив руки на груди, и смотрела на новенькую — на неё, Катарину. В её белых глазах не было любопытства. Только оценка. Только холодный, расчётливый взгляд хищницы, которая решает: этот зверь сильнее — или слабее? — Ты та самая, — сказала девочка, и голос её оказался высоким, звонким — детским, но с такой стальной ноткой, от которой мороз продирал по коже. — Девчонка, из-за которой Саревок волнуется. Девчонка, которую Отец выбрал. Она шагнула вперёд, и коса её качнулась, металлические черепа застучали друг о друга, как кастаньеты. — А я думала, ты будешь выше. Катарина промолчала. Она сжимала в руках парные клинки, выданные ей в первый же день, — лёгкие, с идеальным балансом, и в этой стали, в этом холодном блеске, было обещание. Обещание крови. Обещание смерти. — Я не выше, — ответила Катарина ровно. — Я лучше. Орин оскалилась. Улыбка её была страшной — не детской, не наивной, а той, что появляется на лице палача, когда он заносит топор. Зубы её, острые, как иглы, сверкнули в полумраке. — Посмотрим.

***

Тренировочный зал Святилища Баала не был похож на те светлые, проветриваемые помещения, где в Верхнем городе обучали фехтованию отпрысков знатных семей. Это была каменная пещера с неровным полом, где вместо манекенов стояли обрубки тел, насаженные на колья, а вместо мишеней — привязанные пленники, чьи крики служили музыкой для тренировок. В тот день наставников не было. Только они вдвоём. Катарина — десять лет, чёрные волосы, заплетённые в тугую косу, белое платье, которое она отстирывала после каждой тренировки, но которое всё равно пахло железом. Орин — восемь, светловолосая, в красных доспехах, с кинжалами, что висели на поясе, как игрушки — только игрушки эти были настоящими. — Слышала, ты убила свою мать, — сказала младшая, обходя новообретённую сестру по кругу. Её когтистые пальцы поглаживали рукоять кинжала. — Поцеловала её на ночь, улыбнулась, а когда та повернулась уходить — всадила нож в спину. В её белых глазах, пустых и жутких, горело негодование. Она презирала такой способ убивать. Для неё смерть должна была быть зрелищем — криками, кровью, агонией, представлением. А этот удар... слишком тихий. Слишком чистый. Слишком быстрый. — Она не кричала? — спросила Орин, наклоняя голову, и её коса качнулась, — Не умоляла? Не смотрела тебе в глаза? — Она смотрела, — ответила Катарина. — После. Когда уже лежала на полу. В её глазах было удивление. И боль. И... облегчение. — Облегчение? — Она знала, — сказала старшая, и в её голосе впервые прозвучала та странная, холодная нотка, которую Орин запомнит надолго. — Знала, что этот день настанет. Что я — не её дочь. Что я — чужое. Она ждала этого удара десять лет. И когда он пришёл... она была рада, что всё кончилось. — Ты убила её не из жестокости, — медленно произнесла Орин, и в её голосе зазвучало разочарование. — Ты убила её из милосердия? Какой ужас. Какая скука. — А ты как убиваешь? — спросила Катарина. Орин остановилась. Улыбнулась. В её белых глазах на миг вспыхнул восторг. — Хочешь посмотреть? Она выхватила кинжалы — парные, изогнутые, с лезвиями, что напоминали клыки. И бросилась вперёд. Младшая была быстрой. Очень быстрой. Она двигалась как змея — извиваясь, уворачиваясь, нанося удары оттуда, откуда их не ждали. Её кинжалы сверкали в воздухе, выписывая замысловатые дуги, и каждый взмах был смертельным. Не щадила — ни противника, ни себя. Она била на поражение, с той жестокостью, что была в её крови. Старшая отступала, но не паниковала — Саревок учил её терпению. Она ждала. Смотрела. Анализировала. Сестра была быстрой — но хаотичной, полагалась на ярость, на инстинкты, на тот голод, что пожирал её изнутри. Клинки встретились. Сталь зазвенела, высекая искры. Орин напирала, наваливалась, пыталась сбить эльфийку с ног, повалить на пол, вонзить кинжал туда, где сердце. Катарина держалась. Она уклонялась, блокировала, ждала своего мгновения. Оно пришло, когда Орин перестаралась. Размашистый удар — слишком широкий, слишком яростный. Катарина нырнула под руку, пропуская лезвие над головой, и в тот же миг её клинок, левый, вошёл в незащищённый бок сестрицы. Не глубоко — только чтобы обучить. Только чтобы показать: я могла бы убить тебя. Сейчас. Здесь. Но не убиваю. Потому что ты мне нужна. Пока. Орин взвыла. Не от боли — от ярости. От унижения. Её белые глаза расширились, кроваво-дымчатые прожилки под кожей запульсировали быстрее, засветились, словно вены, наполненные жидким огнём. Она отшатнулась, зажимая рану ладонью, между пальцами заструилась кровь — чёрная, густая. — Ты... — прошипела младшая, и в её голосе не было ничего детского. — Ты пожалеешь об этом. — Я уже жалею, — ответила Катарина, смахивая с клинка кровь, — Что не вонзила глубже. Орин замерла. В её глазах мелькнуло нечто, чего эльфийка не видела прежде. Не ненависть — она была всегда. Не ярость — она кипела в той постоянно. Что-то другое. Страх? Уважение? Или обещание мести, которая будет долгой, изощрённой, сладостной? Девочка улыбнулась. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо, сестрица. Я запомню этот удар.

***

В те дни, когда Катарина только осваивалась в Святилище, Саревок позвал её на разговор. Это была редкость — первый сын Баала не жаловал бесед, предпочитая учить делом, а не словом. Но в тот вечер он сидел в своём кресле, вырезанном из черепа какого-то великана, и смотрел на неё тяжело, испытующе. — Ты встретила Орин, — сказал он. — Да, — ответила Катарина, стоя перед ним ровно, как лезвие. — Она будет твоей соперницей. Твоей сестрой. Твоей тенью. Ты должна знать, кто она, чтобы понимать, с чем имеешь дело. Наставник помолчал, и в тишине этой было нечто тяжёлое, древнее, как сами стены святилища. — Орин — моя... внучка, — произнёс он, и каждое слово его падало в тишину, как камень в колодец. — И дочь моей дочери. Её мать — Хелена, которую я взял, когда она была ещё девчонкой. Та родила мне Орин. А потом... — он усмехнулся, — Хелена не смирилась с этим, не смогла принять... конкурентку. Она была предана Владыке Ужаса как никто другой, и попыталась убить наше дитя, задушить её, принести в жертву. Я услышал крики, бросился на помощь, беспокоясь о жизни семилетней девочки. Но, кричала не она... Он помолчал, давая картине сложиться. — Орин оказалась куда более смертоносной, даже в своём столь юном возрасте. Малышка отсекла матери руку, игралась с ней, забавлялась, пока та медленно но верно умирала. Катарина молчала. Внутри неё, там, где обитала тьма, что-то шевельнулось — не отвращение, нет. Понимание. — Ты спрашиваешь, зачем я говорю тебе это? — Саревок наклонился вперёд. — Затем, чтобы ты знала: Орин — порождение кровосмешения и предательства. Плод, который я называю «плодородным посевом» на полях Баала. Для меня она — и дочь, и внучка. Кровь от крови. Плоть от плоти. И в этом извращённом, замкнутом круге рода она видит доказательство своей исключительности. Он откинулся в кресле, и череп великана под ним, казалось, усмехнулся вместе с хозяином. — Но она ошибается. Исключительность не в том, как ты зачат. Исключительность в том, как ты убиваешь. И здесь, — он посмотрел на Катарину, — ты превосходишь её. Пока. — Почему пока? — спросила Катарина. — Потому что Орин не умеет ждать, — ответил Саревок. — А терпение — это то, что отличает охотника от жертвы. Она будет рваться вперёд, будет требовать, будет убивать без разбора, наслаждаясь каждым криком. А ты... ты будешь ждать. Выбирать мгновение. И когда оно настанет — ты ударишь. Туда, куда она не ждёт. Так, как она не умеет. Он махнул рукой, отпуская её. — Иди. И помни: Орин будет ненавидеть тебя за то, что ты получила то, чего нет у неё. Не потому, что она этого не заслужила. А потому, что она никогда не поймёт, что любовь Отца — не награда. Это бремя.

***

В ту ночь, когда Катарина вернулась в свои покои, стирая с платья пятна крови, на пороге её комнаты стояла Орин. Не с клинками — с куском ткани и баночкой мази, от которой пахло травами и нестерпимой горечью. — Чтобы не загноилось, — сказала она, бросая это на пол. — Не подумай, что я забочусь о тебе. Просто хочу убить тебя сама, когда ты будешь в лучшей форме. Эльфийка посмотрела на тряпку, на мазь, на младшую — ту, что стояла в дверях, скрестив руки на груди, с детским лицом, искажённым ненавистью и чем-то ещё, что она сама не могла назвать. — Спасибо, — сказала Катарина. Грубо. Сухо. — Пошла ты, — ответила Орин и исчезла в темноте коридора. Девчонка подобрала мазь. Обработала рану, которую та ей всё-таки нанесла — царапина на плече, неглубокая, но болезненная. И в этом странном, извращённом жесте она почувствовала нечто, что позже, спустя годы, назовёт сестринской любовью. Они не были сёстрами по крови. Баал был отцом обеим, но крови в них было столько, сколько он вложил. И всё же, в этом храме, среди теней и трупов, они стали друг для друга единственными, кто понимал. Кто знал, каково это — слышать голос отца в голове. Кто знал, каково это — убивать и чувствовать не отвращение, а блаженство.