X. Универсальный убийца.

Тринадцать свечей никто не задувал. Традиция оставалась неизменной: Саревок бросил на ходу «ещё держишься», и на том сочли. Катарина к тому моменту уже усвоила: в Святилище день рождения — не праздник, а очередной рубеж, который ты перешагнул исключительно из вредности к тем, кто рассчитывал собирать твои косточки по коридорам. Магия текла в её жилах уже не робким ручейком, а полноводной рекой — правда, с порогами и водоворотами, где можно было запросто сломать шею. Психокинез удавался почти без усилий: вилка в глазницу обидчика из дальнего конца трапезной перестала быть подвигом и превратилась в разминку перед завтраком. Но Саревок, наблюдавший за её успехами с неизменным выражением скучающего удава, однажды изрёк: — Магия — это хорошо. Но не надейся, что прокормит. Настоящий убийца должен уметь вскрыть замок, просочиться в щель и стащить у жертвы последние штаны, пока та хлопает глазами. И убить. Девица тогда подумала, что последние штаны — это, пожалуй, перебор. Но спорить не стала. Первый сын Баала шуток не понимал, а если и понимал, то предпочитал делать вид, что они пахнут слабостью.

***

Искусство взлома началось с набора отмычек, которые Саревок высыпал на стол — ржавых, погнутых, с виду совершенно бесполезных. Девчонка уставилась на это богатство, потом на наставника, потом снова на богатство. — Это серьёзно? — спросила она. — Ты сомневаешься в серьёзности моего подхода? — Я сомневаюсь в том, что этими огрызками можно открыть консервную банку. Саревок не ответил. Только положил перед ней тренировочный замок — старую, проржавевшую конструкцию, которая, казалось, развалится сама собой, если на неё слишком громко чихнуть. И отошёл к стене, скрестив руки на груди. Эльфийка печально вздохнула. Принялась ковыряться в замочной скважине, как мартышка в часах. Ничего не происходило. Замок молчал, отмычки гнулись, пальцы скользили, а где-то в углу, как ей почудилось, хихикала тьма. — Слушай, — сказал Саревок через полчаса её бесплодных попыток. — Замки не открывают силой. Их уговаривают. Ты должна услышать, как щёлкают пружины. Как суставы шепчут «почти». Как последний штифт вздыхает и уступает. Катарина прижалась ухом к холодному металлу. Зажмурилась. Затаила дыхание. И вдруг — сквозь шорох собственной крови, сквозь далёкие стоны из ритуальных залов, сквозь шёпот Отца, который всегда был где-то на грани слышимости, — она различила. Тонкий, едва уловимый щелчок. Потом другой. Потом — третий, последний, тот самый, после которого замок вздохнул и разжал челюсти. Открыто. Катарина распахнула глаза. Замок висел на дужке, язык механизма втянулся внутрь, а отмычки — кривые, нелепые, неправильные — торчали из скважины, как три покосившихся зуба. — Получилось, — выдохнула она. — Повтори, — сказал Саревок. Она повторила. Пятьдесят раз. Сто. Двести. К концу недели её пальцы находили нужное положение вслепую, даже с закрытыми глазами, даже когда замки меняли, даже когда Саревок подкладывал модели посложнее — с секретами, с ловушками, с теми самыми иглами, отравляющими кровь при неверном движении. Катарина открывала их с тихим, почти нежным щелчком, и в этом звуке слышалось нечто, похожее на признательность механизма — будто старый, уставший замок наконец-то встретил того, кто говорил на его языке.

***

Искусство проникновения оказалось сложнее. Не потому, что Катарина не умела красться — она умела. Не потому, что не знала, как использовать тени — знала. А потому, что Саревок требовал от неё не просто незаметности, а присутствия в отсутствии. Состояния, когда ты есть, но тебя нет. Когда люди проходят мимо, потому что их взгляд скользит по тебе, как вода по камню, не находя зацепки. — Ты слишком напряжена, — сказал он однажды, наблюдая, как она замирает в углу тренировочного зала, пытаясь слиться с каменной стеной. — Твои плечи — как струны. Твоё дыхание — как кузнечные мехи. Твои глаза сверкают, как два факела. Тебя заметят даже слепые, потому что ты кричишь о своём присутствии каждой мышцей. Она выдохнула. Расслабила плечи. Замедлила дыхание. Прикрыла веки, оставив узкую щёлочку — достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы в них отражался свет. — Лучше, — кивнул Саревок. — Но не идеально. Она практиковалась. Часами замирала в коридорах, когда мимо проходили баалисты, — те не замечали, но Катарина знала: это потому, что они не смотрели. А стоило кому-то посмотреть пристальнее — и иллюзия рассеивалась. Она всё ещё была слишком заметна. Слишком настоящая. Слишком живая для тени. — Ты слишком много думаешь, — сказала ей Орин, когда застала в очередной раз за этим занятием. — Перестань думать. Просто будь. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Ты всегда пытаешься всё контролировать. Контроль — это громко. А тени — тихие. Преврати мозги в кашу и просто стой. Эльфийка попробовала. Стоять, не думая. Оказалось, что не думать — сложнее, чем просчитать траекторию трёх кинжалов в полёте. Мысли лезли в голову, как тараканы в заброшенный дом: «А не забыла ли я покормить крысу в келье?», «А не слишком ли сильно бинты на ногах затянуты?», «А что, если Саревок прав и я никогда не научусь?». — Ничего не выходит, — призналась она. — Я заметила, — усмехнулась Орин и ушла, оставив после себя запах крови и металлический перезвон черепов в косе.

***

Воровство давалось легче. Катарина обнаружила в себе неожиданный талант к лёгкому касанию — такому, которое не ощущается, но после которого кошелёк перекочёвывает из чужого кармана в её собственный. Она тренировалась на баалистах — те хватались за пояса, когда спохватывались, но было поздно. Девчонка стащила кинжал у одного, флягу с пивом у второго, любимую кружку у третьего — тот потом полдня ругался, подозревая всех подряд, кроме Катарины, которая сидела в углу с невинным видом и пила из его кружки украденное пиво. В свои тринадцать. Именно. В тринадцать. — Воровство — это искусство, — любил повторять Саревок, наблюдая за её успехами. — Искусство быть там, где тебя не ждут, и брать то, что тебе не принадлежит. Глупец убивает за золото. Умный — крадёт и тратит. — А мудрый? — спросила Катарина. — Мудрый крадёт, убивает и заставляет жертву благодарить за оказанную честь. Она решила, что до мудрости ей ещё расти и расти.

***

Ловушки стали её любимым разделом. Не потому, что Катарина питала слабость к жестокости — хотя куда без неё, — а потому, что в установке ловушек было нечто математически прекрасное. Расчёт натяжения нити. Угол, под которым игла войдёт в плоть. Количество яда, достаточное, чтобы жертва умерла не сразу, а успела осознать, что умирает. — Ты вкладываешь слишком много души, — заметил Саревок, когда она в пятый раз переделывала растяжку, добиваясь идеального натяжения. — Если уж убивать, то красиво, — парировала Катарина. — Красиво убивает искусство. Практично убивает ремесло. А выживает тот, кто не путает одно с другим. Она задумалась. Потом всё-таки переделала растяжку в шестой раз — просто чтобы доказать, что красивое и практичное могут сосуществовать.

***

Акробатика и гимнастика, к удивлению Катарины, давались с пугающей лёгкостью. Словно тело помнило то, что сознание отказывалось принимать: она была рождена для движения. Не для грубой силы — для грации. Не для ударов — для уклонений. Не для того, чтобы крушить — для того, чтобы скользить. Эльфийка училась отталкиваться от стен, меняя траекторию в воздухе, как ласточка, которую ветер подхватил и понёс не туда, куда она планировала. Она кувыркалась через головы тренировочных манекенов, приземлялась на одно колено, вскакивала и уже через секунду была в другом конце зала. Она балансировала на канатах, натянутых между колоннами, на брёвнах, положенных над ямами с кольями, на тонких перилах, за которыми — пустота. Падала часто. Вставала всегда. Синяки покрывали её тело, как звёзды — ночное небо: фиолетовые, жёлтые, зелёные, переливающиеся в багровом свете факелов. Катарина перестала их считать. Перестала обращать внимание на боль. Боль стала частью её, как дыхание, как сердцебиение, как тот самый голос Отца, который иногда шептал «Не сдавайся», а иногда — «Упала — поднимись, но не ной».

***

Растяжкой занималась в келье. Перед сном, после пробуждения, в перерывах между тренировками, когда нечем было занять руки, а мысли начинали расползаться, как насекомые в поисках убежища. Она садилась на пол, разводила ноги в стороны, ложилась грудью на холодные камни и чувствовала, как тянутся мышцы — сначала с сопротивлением, потом с покорностью, потом с тихой, почти сладостной болью. Девчонка запрокидывала ногу за голову и замирала в такой позе, читая потрёпанный свиток по теории магии. Она стояла на руках посреди кельи, балансируя босыми ступнями в воздухе, и считала до ста, пока кровь не приливала к лицу, а в ушах не начинало шуметь. Она выгибалась мостиком так, что пальцы касались пяток, и в этом положении, перевёрнутая, искажённая, похожая на паука, который примеряет новую позу, она чувствовала себя почти свободной. Орин, которой к тому времени исполнилось одиннадцать, частенько заглядывала в гости — без стука, разумеется, потому что в Святилище стуки считались признаком дурного тона и трусости. Она заставала Катарину в самых неподобающих позах и никогда не упускала возможности отпустить колкость. — Ты похожа на кузнечика, которого переехала телега, — заметила она однажды, когда Катарина лежала на полу, задрав ноги к потолку и пытаясь дотянуться носками до собственных ушей. — А ты похожа на ворону, которая объелась падали, — парировала Катарина, не меняя позы. — Но я же не жалуюсь. — Ты вообще не жалуешься. Это подозрительно. — Я экономлю жалобы на тот день, когда они действительно понадобятся. Орин хмыкнула, уселась на её кровать — чужую, с чужого разрешения, но кто бы её спрашивал, — и принялась наблюдать. Катарина продолжила растяжку, делая вид, что ей всё равно на эти белые, немигающие глаза, которые буравили её спину с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «ну-ну, посмотрим, как ты запоешь, когда я стану твоей погибелью». — Ты слишком стараешься, — сказала светловолосая через некоторое время. — Я стараюсь ровно настолько, чтобы не дать тебе меня убить. — А вот это уже интересно. То есть ты допускаешь мысль, что я могла бы тебя убить? — Я допускаю мысль, что ты могла бы попытаться. Результат, как всегда, будет предсказуем. Орин оскалилась — не злобно, а скорее с одобрением, будто Катарина только что подтвердила её самые смелые ожидания. Потом встала, поправила косу и вышла, оставив после себя фразу, которая прозвучала почти как комплимент: — Гибкая, как змея. Жаль только, что змей иногда давят сапогами. Катарина подумала, что это, пожалуй, самое тёплое напутствие, которое она получала за последние три года.

***

Самым унизительным моментом в её акробатической карьере стал день, когда она решила проследить за Саревоком. Идея пришла в голову спонтанно — как большинство идей, которые заканчиваются словами «а что могло пойти не так?». Катарина заметила, что первый сын Баала каждый вечер уходит в дальнюю часть Святилища, туда, куда даже баалистам высших рангов вход был заказан. Ей стало любопытно. Любопытство, как известно, убило кошку. Девица не была кошкой. Но была очень близка к тому, чтобы разделить её участь. Она кралась за Саревоком по коридорам, сливаясь с тенями, задерживая дыхание, делая шаги такими лёгкими, что даже пыль на полу не поднималась. Саревок не оборачивался. Шёл размеренно, уверенно, как человек, который не ожидает преследования — или которому плевать на преследователей, потому что он может раздавить их одним мизинцем. Они спустились на нижний ярус. Потом ещё ниже. Воздух стал влажным, тяжёлым, пропитанным запахом сырости. Катарина видела перед собой спину Саревока — широкую, облачённую в красную чешую, непроницаемую. И видела дверь, к которой он направлялся. Дверь была маленькой. Неприметной. Запертой на замок, который, как она думала, могла бы открыть за пару секунд. Саревок достал ключ — огромный, ржавый, с зубцами, похожими на клыки, — вставил в скважину, повернул. Дверь приоткрылась, выпустив наружу струю холодного воздуха, пахнущего смертью и чем-то сладковатым, как цветущий миндаль. Катарина решила, что сейчас — её шанс. Саревок войдёт, она проскользнёт следом, спрячется в темноте, увидит то, что скрывают от посторонних глаз. Она примерилась. Оценила расстояние. Просчитала траекторию. Ширина дверного проёма — чуть больше его плеч. Зазор между косяком и Саревоком — достаточный, чтобы протиснуться, если очень постараться. Она ждала. Саревок шагнул внутрь. Катарина шагнула следом. И застряла. Бёдра не прошли. Она замерла, зажатая между каменным косяком и дверью, которая начала медленно закрываться, подталкиваемая чьей-то невидимой рукой. Эльфийка дёрнулась — бесполезно. Попыталась втянуть живот — не помогло. Попыталась выдохнуть — рёбра упёрлись в камень, отказываясь сжиматься дальше. Дверь была ужасно тяжёлой. Она висела так, распластанная, похожая на неудачливого вора, которого поймали на месте преступления, но вместо того, чтобы заковать в кандалы, просто оставили торчать в дверях, как пробку в бутылке. Саревок обернулся. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что Катарина успела придумать три варианта самоубийства на месте, чтобы не встречаться с ним взглядом. В его глазах — алых, пустых, вечных — не было ни гнева, ни даже раздражения. Было только то, что хуже всего перечисленного: лёгкое, едва заметное удивление, смешанное с тем особым выражением, которое появляется на лице взрослого, когда ребёнок делает нечто настолько глупое, что ругать его бессмысленно — проще запомнить и рассказывать за ужином как анекдот. — Ты застряла, — констатировал Саревок. — Я проверяла дверь на прочность, — выдавила Катарина, чувствуя, как щёки наливаются краской. — Она... очень прочная. — Дверь да, — согласился он. — А ты — нет. Саревок шагнул к ней, взялся за дверь, потянул на себя. Девчонка, освобождённая от каменных тисков, чуть не упала, но удержалась на ногах — чудом, вопреки всем законам физики и собственной грации. — Простите, — сказала она, глядя в пол. — Не извиняйся. Извинения — признак слабости. — Тогда... спасибо, что открыли дверь. — А вот благодарность — признак вежливости. Вежливость иногда прощают. В отличие от слабости. Он отвернулся и шагнул за дверь, которая на этот раз закрылась за ним с тихим, почти насмешливым щелчком. Катарина осталась стоять в коридоре, горящая, как свеча, которую поднесли слишком близко к лицу. Она долго ещё прокручивала этот момент перед сном. Стояла перед мысленным взором застывшей статуей, зажатой между камнем и дверью, с лицом, на котором, наверное, было написано всё — от ужаса до осознания собственной глупости. Она сжимала кулаки, кусала губы, зарывалась лицом в подушку — ту самую, жёсткую, пахнущую сыростью, — и шептала в темноту: — Я не застревала. Я проводила эксперимент. Эксперимент по проверке... проверке... проверке ширины дверных проёмов на проходимость. Тьма не верила. Отец в голове молчал, но Катарина чувствовала — он тоже смеётся. Молча. Внутри. Так, что она почти слышала этот смех — тихий, далёкий, похожий на шорох крыльев летучей мыши.

***

На следующее утро пришла к Саревоку с просьбой: научить её проникать в самые узкие щели. Не потому, что она планировала повторить подвиг — нет, никогда в жизни. А потому, что мысль о том, что какая-то дверь может её остановить, была невыносима. Саревок посмотрел на неё своим обычным взглядом — тем самым, от которого хотелось провалиться сквозь землю, но при этом держать спину прямо и не моргать. Кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Будем учиться. И они учились. Катарина протискивалась в щели между камнями, где могла бы пролезть только кошка, да и то не каждая. Она втягивала живот, складывала плечи, выворачивала суставы под неестественными углами и ползла, и ползла, и ползла, пока стены не начинали давить со всех сторон, а в груди не кончался воздух. — Ты слишком широкая, — заметил Саревок однажды, наблюдая, как она пытается пролезть в отверстие, которое, по её мнению, было достаточным. — Это не я широкая, — простонала девица, застряв в очередной раз. — Это отверстие узкое. — Отверстия не бывают узкими. Бывают неподготовленные тела. Она вздохнула. Втянула живот ещё сильнее. Протиснулась. И в этот момент поклялась себе, что больше никогда в жизни не будет следить за Саревоком. Никогда. Даже если он пойдёт открывать секретную дверцу в самое сердце Святилища, где хранятся все тайны мироздания. — «Ты не выдержишь», — прошептал Отец в голове. — «Любопытство сожрёт тебя раньше, чем любой враг». — Зато я умру с чувством выполненного долга, — прошептала она в ответ. — «Какого?» — Любопытного. Отец не нашёлся, что ответить. А Катарина, потирая ушибленные бока, поплелась в свою келью — делать растяжку, тренировать гибкость и проклинать тот день, когда она решила, что быть тенью — это легко.