XVI. Этап перехода.

Предыдущий год, пятнадцатый, прошёл относительно спокойно — без громких скандалов, без новых шрамов от меча Саревока, без вынужденных условий, выпрошенных у наставника. Всё текло в привычном темпе: тренировки, вылазки, убийства, редкие минуты тишины в келье. Но спокойствие не значило безопасность. Очередная зима не постучалась в дверь — она просочилась сквозь камни, как подземная вода, без спроса. Катарине исполнилось шестнадцать, и холод встретил её как старого знакомого: без лишних слов, сразу по делу. Святилище промёрзло. Стены покрылись инеем, воздух стал колючим, и в каждом вдохе чувствовался тот особенный, хрустящий мороз, который бывает только в тяжёлые месяцы. В главном зале из трещин в потолке тянуло таким холодом, что баалисты, дежурившие у алтаря, кутались в тряпки и дышали в промёрзшие кулаки. Зато еда радовала. Свобода перемещения, вырванная Элендаром у Саревока в качестве условия за тот памятный бой, открыла доступ к нормальной провизии. Холодный воздух, кажется, пробуждал невероятный аппетит. Эльфийка, чей организм требовал всё новых калорий, налегала на еду с особым усердием. Больше всего её привлекало мясо: сочные, прожаренные куски, от которых по всей надземной таверне разносился дразнящий аромат. Вот свиная лопатка, долго тушенная в вине — особенно вкусная по-кормирски. Рядом с ней на тарелке дымилась ещё добрая половина запеченного окорока, натертого медом и коричневым сахаром — традиционное блюдо полуросликов, от которого невозможно было оторваться. Иногда Элендар притаскивал с вылазок более экзотические трофеи: когти неоги, поджаренные на углях и приправленные специями с последнего рейда, или даже мини-гигантского космического хомяка на гриле — такие деликатесы были скорее забавным курьезом, но желудок вечно голодной девицы был не против любого мяса, способного утолить его требования. — «Ты поправилась», — заметил Элендар однажды. — Это называется «округляться». Процесс взросления. У тебя, дроу, такого нет, вы все тощие, как жерди. Он не ответил. Только скрестил руки на груди, изогнул бровь — и вдруг изобразил её. Живот вперёд, плечи назад, подбородок чуть приподнят для важности. А потом начал трясти этим воображаемым животом — мелко, часто, будто внутри залилось желе и никак не могло успокоиться. Добавил для убедительности покачивание бёдрами. Катарина смотрела, открыв рот. Он спародировал её живот. Идеально. Мерзко. Смешно. Она даже не сразу нашлась, что сказать, только хлопала ресницами. — Ты... ох ты ж... Он согнулся пополам в беззвучном приступе смеха, хлопая себя по колену. Она пнула его сапогом в щиколотку — не сильно, но метко. — Придурок. Он выпрямился, всё ещё трясясь, вытер несуществующую слезу и показал: — «Как студень. Трясётся как студень». Она хотела огрызнуться — привычное дело, — но вместо этого засмеялась. Громко, от души, запрокинув голову, так что лезвия в волосах звякнули.

***

Волосы она больше не заплетала. В очередной ссоре в коридоре Орин поднырнула под блок, ухватила косу и одним движением кинжала срезала её под одну длину — ровно до пояса. Волосы рассыпались по полу, смешавшись с пылью. Катарина оттаскала сестру за её же косу по полу. Пять минут без передышки. Младшая визжала, царапала камень, но вырваться не могла — старшая намотала светлые волосы на кулак и тянула, не разжимая. Баалисты жались к стенам. Мат стоял такой, что даже Саревок выглянул из кабинета — посмотреть, кого убивают. Убедился, что никто не умер, опечалился, и зашёл обратно. — Маленькая сучка, ещё раз тронешь мои волосы — обрею, — прошипела эльфийка, дёрнув так, что Орин взвизгнула. — Налысо. А черепа твои игрушечные в задницу засуну. Младшая, лёжа на полу, скалилась, но больше не трогала. С того дня они дрались с удвоенной яростью, но волосы оставались нетронутыми, только взгляд — то с уважением, то с затаённой обидой. Теперь чёрные пряди струились свободно, ровно до пояса. Иногда Катарина вплетала в них крохотные лезвия — чтобы царапали тех, кто подойдёт слишком близко. Неряшливая чёлка падала на глаза, заставляя смотреть исподлобья — так смотрят перед ударом.

***

Кожа приобрела благородный бледный оттенок — ровный, словно её выбелили мышьяком. Ни единого веснушчатого пятнышка, ни единой неровности. Тонкий аккуратный нос обзавёлся пирсингом — септум с серебряной завитушкой, похожей на колючие лозы, и рубином посередине. Уши — заострённые, эльфийские — она проколола в тот же вечер: минимум по шесть отверстий на каждом, и в них тут же вдела кольца, звенья, цепочки. Моряки в порту частенько звякали подобными украшениями, Катарина смотрела на них, убивая, и думала: «Тоже так хочу». — «Ты уверена?» — Элендар был не в восторге от данной затеи. — Нет. Но держи зеркало ровнее. Раскалила иглу докрасна над пламенем свечи, приставила к хрящу. — «Левее». — Она сдвинула. — «Выше. Нет, дура тупорылая, это же хрящ, будет адски больно!» — Ты мнёшься как старая бабка. — «Я не мнусь. Я пытаюсь спасти твоё лицо от членовредительства». — Моё лицо — мои проблемы. Девица вонзила иглу, кровь капнула на губу. Глаза защипало мгновенно, слёзы навернулись, но она моргнула, сбросила. — «Больно?» — показал он с едва скрываемым злорадством. — А ты как думаешь, идиот? Вдевай уже эту хреновину. Он вдел серебряную завитушку. Пальцы дрожали — или показалось? Потом он взялся за уши. Пересел поближе, взял новую иглу. — «Не дёргайся». — Не учи. Первое отверстие. Катарина вздрогнула, но смолчала. Второе. Третье. К этому моменту глаза уже слезились не переставая — не плач, а нервная реакция, от которой она бесилась больше, чем от боли. — «Шестое?» — показал он. — Шестое. Давай. — «Ты ненормальная». — Это ты только сейчас понял? Дроу не ответил. Проткнул последнее. Вдел цепочку. Потом вытер ей щёки и шею — грубо, тыльной стороной ладони. Она не поблагодарила. Он и не ждал. — «Красиво», — показал он наконец, когда она заковыляла к осколку зеркала. — «Для психопатки». — Лучшее, что ты сегодня сказал. — Она криво улыбнулась, дотронулась до рубина в носу, качнула головой — цепочки в ушах тихо звякнули. — Хотя выбор небогат.

***

Зубы эльфийка подточила намеренно, клыки стали острыми. Если бы не теплота тела, не частое дыхание, не живой румянец, что иногда проступал на щеках, — другие приняли бы её за вампира. Девчонка частенько наблюдала за вампирскими отродьями в Нижнем городе. Ей нравилось всматриваться им в рот, елозить там пальцами, нащупывая клыки, когда та убивала их одного за другим. Конкуренты, всё просто. Но ей хотелось иметь такие же — чтобы рвать глотки без помощи холодного металла. Однажды они с Элендаром сидели в опустевшей трапезной. Было поздно, свечи догорали, и в воздухе пахло календулой, мятой, шиповником и старым деревом. Она смотрела на его пальцы, лениво крутящие стакан с травяным чаем, и вдруг спросила: — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать нежитью? Он поднял бровь. Пальцы сложились в короткое: — «Ты серьёзно?» — А почему нет? Бессмертие, клыки. Не надо есть обычную еду. Только кровь. — «Ты и так пьёшь кровь. На ритуалах. Тебе мало?» — Это другое. Это — во славу Отца. А вампирство — для себя. Эльфийка чуть наклонилась вперёд, положила подбородок на сложенные руки и улыбнулась, хвастаясь. Клыки блеснули в свете свечи. Немой посмотрел на них. — «Ты хочешь меня укусить?» — А ты хочешь? Он не ответил сразу, только отодвинул стакан, подался ближе — так, что теперь их разделяла ладонь. Его красные глаза смотрели на её губы. — «Если когда-нибудь решишь — укуси меня первой. Я хочу посмотреть, что будет». Она улыбнулась шире, медленно, так, что клыки показались снова. Щеки опалил едва заметный румянец. Потом наклонила голову и тихо, почти шёпотом — хотя вокруг никого не было, — сказала: — Обещаю. Когда-нибудь. Ну а пока дай мне свой стакан. Я хочу испробовать твой чай, аромат - изумительный. Он подвинул, их пальцы встретились на секунду дольше, чем нужно. Она не отдёрнула. Он — тоже.

***

Пальцы — длинные, тонкие, с идеальным маникюром, который она поддерживала сама, подпиливая ногти в форме острого миндаля, — украшали серебряные кольца. Множество тонких изящных обручей, перстней с потайными механизмами, что таили в себе порошки — сонный, парализующий, смертельный. Одно движение — и жертва уже дышит зловонной пыльцой, задыхаясь от приступа аллергии. Другой взмах — и падает замертво, даже не поняв, что произошло. Эльфийка собирала эти кольца как трофеи. С пальцев убитых, из шкатулок ворованных ювелирок, с мертвецов, что выкапывала из могил. Герцогини носили обилие украшений, подчеркивая свой статус. Катарина тоже аристократка по происхождению, и она не упустила возможность нажиться крадеными драгоценностями и облачиться. Однажды Орин застала её за чисткой колец. Младшая вошла без стука — как всегда, — и принялась расхаживать по келье, заложив руки за спину, из угла в угол, из угла в угол. Её босые ступни бесшумно ступали по камню, коса с черепами моталась из стороны в сторону. — Бесполезная куча побрякушек, — бросила она, даже не глядя на стол. — Да, куча побрякушек, — согласилась старшая, протирая колечко мягкой замшей. — Которые умеют усыплять, парализовывать или убивать. В отличие от некоторых, кто только умеет срезать чужие волосы и носиться по комнате как угорелая. — Сама ты угорелая, — огрызнулась младшая, но не остановилась. Прошла к стене, повернулась, обратно. — Надраила свои цацки — и рада. — Завидуешь? — Чему? Тому, что у тебя пальцы унизаны серебром, как у старой кашолки с Блестящих Шпилей? — Хотя бы не пустые, как твоя голова. Орин фыркнула, подошла к столу, заглянула через плечо. Катарина отобрала одно кольцо — простое, без изысков, с едва заметной крышечкой на верхней площадке. — Хочешь? — спросила она, не оборачиваясь. Белоглазая замерла на полушаге, потом снова двинулась — но медленнее, осторожнее. — Какое? — Сонное. Чихнёшь — и баиньки. Хоть врага убаюкаешь, хоть себя, если бессонница замучит. Эльфийка протянула перстень. Орин взяла двумя пальцами, брезгливо, но в глазах уже не было прежнего презрения. Крутанула на пальце, примеряя. — Подарки раздаёшь, — буркнула она, надевая кольцо на указательный палец левой руки. — То булку с малиновым джемом, то колечко. Благотворительница хренова. — А ты — неблагодарная дрянь. Но я не жалуюсь. Младшая щёлкнула механизмом. Облачко пыльцы выпорхнуло, та чихнула, мотнула головой и сделала шаг назад. — Первый раз всегда так, — усмехнулась Катарина. — Привыкнешь. Только не балуйся в коридорах — рухнешь, баалисты запнутся, ноги переломают о твоё бренное тело. — Пошла ты, — сказала Орин, и вышла, пошатываясь, но с гордо поднятой головой.

***

Глаза перестали быть большими и невинными — теми, что когда-то пугали мать и заставляли слуг креститься. Теперь они всегда чуть прикрыты, под навесом густых ресниц, и в их глубине поселился цинизм, который она даже не пыталась скрывать. Наоборот — подчёркивала. Веки обводила углём — чёрным, как сажа, густым, почти маслянистым, что придавало взгляду мрачную остроту. Однажды, после удачной вылазки, когда они с дроу возвращались через канализацию Нижнего города, тот вдруг остановился. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, а потом медленно сложил пальцы в жест: — «У тебя глаза как у кошки перед прыжком. Гипнотизируют». Девица прищурилась — недоверчиво, с лёгкой усмешкой. — Это комплимент? Он покачал головой. Показал снова, чётче: — «Я начинаю понимать, почему Саревок так смотрит». Она не знала, как на это ответить, только сжала челюсти, отвернулась и ускорила шаг. Сапоги зашлёпали по мокрому камню, эхо разнесло звук по тоннелю. Немой не стал догонять. Шёл сзади, и его красные глаза сверлили ей спину — но не так, как у Саревока. Иначе. Не могла объяснить, как именно, но разницу чувствовала. Через несколько шагов всё же обернулась. — Ты тоже так смотришь? — «А ты как думаешь?» Та фыркнула. — Думаю, что ты такой же извращенец, как и он. Просто язык отрезали, а глазёнки не выкололи. Он замер на мгновение. — «Обижаешь». — В чём? — «В том, что сравниваешь. Я смотрю иначе. Он — на добычу. Я — на...» — дроу запнулся, подбирая жест. Потом махнул рукой, мол, не важно. Она заметила, как дрогнули его пальцы. Как он не подобрал слово — или не захотел. Как махнул рукой, будто выбросил мысль в мусорную яму. — На что? — спросила она тихо. Не настаивая, не требуя, просто спросила. Он молчал. Смотрел куда-то мимо неё, в стену канализации, где по камню текла ржавая вода. — «Не важно», — повторил жест. Уже небрежно, почти лениво. Но она видела — он врёт. Катарина хотела надавить. Спросить ещё раз, вцепиться, как в ту самую косу сестрицы, которую тащила по полу, но что-то остановило. Может, его взгляд — не тяжёлый, не многозначительный, а просто усталый. Может, то, как он стоял — чуть ссутулившись, будто под грузом, которого она не видела. — Ладно. Не хочешь — не говори. Эльфийка отвернулась и пошла дальше. Не ускоряясь, не замедляясь, просто пошла. Через несколько шагов услышала за спиной его шаги — такие же тихие, как всегда. Он догнал. Поравнялся. Не показал ничего. Она тоже молчала. Но почему-то стало легче. И тяжелее одновременно.

***

Одежду доставала на поверхности. Крала из чужих домов, с вешалок в богатых особняках, с трупов тех, кто уже не возражал. По новым правилам ей дозволялось выходить на поверхность и вершить волю Отца — но исключительно с надсмотрщиком, в лице которого чаще всего выступал Элендар. И она пользовалась этим сполна. Каждая вылазка превращалась в мини-показ мод. Пока жертва ещё остывала на полу, Катарина уже крутилась перед дроу, одёргивая рубашку, поправляя корсет, встряхивая волосами, чтобы лезвия в них звенели. — Ну как? — спрашивала она, топчась на свежем трупе, как на красной ковровой дорожке. — Идёт? Немой, который неизвестно откуда каждый раз доставал софу, вальяжно разваливался на ней, закидывал ногу на ногу и принимался оценивать. Его жесты были почти сонными, но красные глаза бегали быстро — от макушки до пяток, от пяток до макушки. — «Слишком много белого», — показывал он. — «Испачкаешь». — Это дело техники. — «Техники пачкаться?» — Техники не пачкаться, балбесина. Смотри, как я уворачиваюсь от брызг. Это искусство. Он усмехался — одними глазами, — и показывал следующий жест: — «Ты вся в крови. Труп под ногами. Искусство?» — Убийство — искусство. Я — художница. А художникам можно. Он закатывал глаза. Она крутилась дальше. Иногда споры доходили до абсурда. Однажды он показал, что зелёный ей не идёт. Эльфийка, которая была уверена в обратном (платье было изумрудным, с серебряной вышивкой, и она стащила его у купеческой дочки, которая всё равно уже не носила), обиделась. Не показала виду, конечно, — только прищурилась, схватила подсвечник с горящей свечой и швырнула в него. Подсвечник попал в серп. На лезвии осталось масло для чистки оружия. Дроу вспыхнул. Буквально. Катарина смеялась так, что слёзы текли по щекам, Элендар катался по полу, сбивая пламя, шипел — выразительно, — и метал в неё убийственные взгляды. Обгорел не сильно — только броню пришлось сменить. На новую, между прочим, получше. Серебряные заклёпки, кожа мягче, сидит как влитая. Ну прямо красавец. — Ну как? — спросила она, когда он предстал перед ней в обновке, и, не дожидаясь ответа, отвесила ему шлепок по заднице. Так, для комплимента. Дроу замер. Его глаза расширились так, что, казалось, глазные яблоки вывалятся из орбит и покатятся по полу. Он смотрел на неё, не моргая, несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, по слогам, показал жест: — «Ты. Мне. За это. Ответишь». — Жду с нетерпением, — ответила она, развернулась и ушла, виляя бёдрами. Немой обижался неделю. Не разговаривал с ней — в смысле, не жестикулировал. Игнорировал. Проходил мимо. Девчонка подкладывала ему в карманы записки с неприличными рисунками: один изображала его горящим, другой — её, шлёпающую его снова. Он сжигал их, не глядя. Но на восьмой день сдался — показал короткое: — «Ты невыносима». — Знаю, — сказала она. — Горжусь этим.

***

Белые шёлковые рубашки викторианского кроя легли на плечи так, будто шились специально для неё. Ткань — дорогая, тонкая, почти прозрачная на просвет, но достаточно плотная, чтобы не рваться при резких движениях. Рукава, длинные и широкие, не сковывали замахов: клинок описывал в воздухе те смертоносные дуги, которым она училась годами, и шёлк лишь шелестел, подтверждая — свобода движений сохранена. На рубашках не было пуговиц. Только кружевные завязки, которые она затягивала туго-натуго. Никаких пуговиц. После сна о покоях Саревока она выпорола их из всех своих вещей и сожгла в жаровне, глядя, как серебряные розы плавятся и текут по камню безобразными каплями. — Ты чокнутая, — сказала Орин, застав её за этим занятием. — Я дитя Баала. Это входит в мои обязанности. Орин фыркнула, но не ушла. Осталась стоять в дверях, прислонившись плечом к косяку. Поверх бинтов — старых, добрых, выбеленных временем и бесчисленными стирками, — она нацепляла металлические ажурные наручи от запястья до локтя. Бинты впитывали пот, придавали облику ту самую, чуждую Баалову изящность, что пугала больше, чем открытая броня. Наручи защищали от порезов, ими можно было отбивать атаку. То же самое — с шеей. Несколько слоёв марли плотно облегали горло, скрывая тёмные пятна, проступавшие на коже после особенно жестоких ритуалов. Те расползались под кожей лёгкой дымкой, как намёк на внутреннюю наследную гниль. У Орин дымка была багровой, почти живой, пульсирующей. У Катарины — практически чёрной. — Чёрная, как у Баала, — заметила младшая, кивнув на её шею. — А у меня красная. Значит, ты чище, что ли? — Или мертвее. Какая разница? — Он в тебя больше вложил. Это видно. — Завидуешь? — Ненавижу, — огрызнулась светловолосая. — Но смотреть интересно. Ты как дерьмо, в которое ткнули палкой — и оно зашевелилось. — А ты как дерьмо, которое само по себе шевелится. Ещё хуже.

***

Корсет стал её дисциплиной. Приталенный, на лямках и завязках спереди, он заставлял дышать глубже, размереннее, не позволяя панике взять верх даже в критический момент. Поддерживал внутренний аристократизм — ту самую стать, что мать пыталась привить белыми платьями и уроками танцев. На внутренней стороне, заботливо вшитые Катариной, покоились металлические пластины — тонкие, почти невесомые, но достаточно прочные, чтобы выдержать удар кинжала или отклонить стрелу. Между пластинами, в потайных кармашках, скрывались крохотные отравленные лезвия размером с иголку. Одно движение — и они в пальцах. Ещё одно — и в чьей-то шее. Сама ткань корсета, алая, переливалась на солнце багровыми отблесками, и на ней, едва заметные, проступали цветочные узоры — на несколько тонов темнее основного фона, словно венки из запёкшейся крови. На корсет был прицеплен поясной кожаный подсумок для маленьких алхимических склянок. Она надевала корсет каждое утро, это был маленький ритуал. Затянуть — не слишком туго, чтобы дышать, но достаточно, чтобы чувствовать. Поправить лямки. Проверить, не вывалились ли иглы. — Дворцовая шлюха, — сказала Орин с той особенной, почти ласковой жестокостью, на которую была способна только она. Белые глаза скользнули по фигуре Катарины, задержались на корсете, на бинтах на шее, на цепочках в ушах. — С добрым утром, сестрица. Тоже рада тебя видеть. — эльфийка даже не обернулась, продолжала затягивать лямки перед осколком зеркала. — Чего припёрлась в такую рань? — Красный корсет, белая рубашка, ноги на каблуках. — младшая вошла, прошлась по келье, рассматривая сестру с явным пристрастием. — Только клинков многовато для продажной девки. — Шлюхи продают тело, — ответила старшая, наконец повернувшись к ней лицом. Поправила выбившуюся прядь. — Я продаю смерть. Разница в цене и в том, кто кого «имеет» в итоге. — А Саревок, значит, в очередь? Или уже записался на примерку? Я смотрю, ты каждый день перед ним крутишься, как павлин перед петухом. — Ему лишь бы смотреть, — Катарина пожала плечами, затягивая очередной узел. — Кишка тонка трогать — у него договорённость с Элендаром. — Ах да, твой молчаливый рыцарь. — Орин скривилась так, будто лимон съела. — Выторговал тебе неприкосновенность. Герой, блядь. А сам, небось, тоже пялится, когда ты не видишь? — Пялится. Но хотя бы без слюней, в отличие от некоторых старых извращенцев, которые готовы кончить от одного вида голой щиколотки. — Ого. — белоглазая приподняла бровь. — Ты его защищаешь? Дроу, который даже сказать ничего не может, а только руками дрыгает? Ты серьёзно? — Я констатирую факт. Он — меньшее зло. С ним можно сидеть рядом и не чувствовать, что тебя раздевают взглядом. С ним можно быть и не бояться, что он вцепится тебе в горло при первом удобном случае. Или не в горло... — Меньшее зло, которое спит в двух шагах от твоей кельи? — та шагнула ближе, заглядывая Катарине в лицо снизу вверх — не агрессивно, скорее любопытно. — Ты хоть понимаешь, что он тебя трахнуть хочет? Просто язык отрезали, предложить не может. Но если бы мог — уже давно бы умолял на коленях. Или не умолял, а требовал. Он же дроу, у них всё через силу и принуждение. — А ты откуда знаешь? Он тебе жестами показал? Или ты под дверью подслушивала, как он дышит? Я знаю, ты любишь уши греть — у тебя они для этого и растопырены. — Не надо жестов. Я по глазам вижу. У него взгляд становится таким... влажным, когда ты проходишь мимо. Как у щенка, который хочет, чтобы его погладили. Только у щенка ещё и хвост есть, а у него — только кожаная маска и фантазии. — Завидуешь, что на тебя никто так не смотрит? — девушка усмехнулась, поправила корсет. Орин оскалилась — зло, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, которую она тут же спрятала. — Не смотрят, потому что я не выряжаюсь как подстилка для всего Святилища. Потому что я не кручу задницей перед каждым, у кого есть член. И потому что у меня хотя бы есть гордость. — Гордость? — Катарина рассмеялась, — Ты путаешь гордость с комплексами. Ты бы тоже вырядилась, если б могла. Просто у тебя вкуса нет. И талии нет. И жопы тоже нет — в том корсете нечего было бы затягивать. — Сдохнешь ты в этом корсете, сестрица. Затянешь слишком сильно — рёбра сломаются, лёгкие сдавит, и будешь умирать медленно, в луже собственной крови. — Красивая смерть, — усмехнулась эльфийка. — Почти как баллада. Ты запишешь? Или только черепами погремишь на моих похоронах? — Приду. Плюну на труп и уйду. Черепами погремлю для приличия. — Договорились. Не опаздывай. Орин вышла, хлопнув дверью так, что со стены посыпалась пыль.

***

Тканевые велюровые штаны в обтяжку с высокой посадкой позволяли совершать любые акробатические приёмы, не стесняя движений. Она могла приседать, выгибаться, перекатываться, вставать на руки и наносить удар ногой — и ткань не трещала по швам. Чёрные, цветом впитывающим свет, они сливались с полумраком коридоров, делая её почти невидимой. Набедренная кожаная портупея с серебряными пряжками держала кинжалы и метательные ножи — каждый в своём гнезде, каждый отточен до бритвенной остроты. А высокие кожаные ботфорты чуть выше колена облегали ноги, защищая штаны от грязи, от луж крови, от тех жидких останков, в которых иногда приходилось стоять по щиколотку. Невысокий толстый каблук скрывал тайник: в левом ботфорте — узкие изогнутые отмычки для амбарных замков, в правом — прямые с насечками для более сложных механизмов. В тот день Катарина тренировалась в зале. Элендар сидел на скамье у стены, вдумчиво точил серп. Орин вошла, когда старшая сестра крушила очередного баалиста серией ударов ног — каблук вошёл противнику в бедро, другой — в живот, плавно, с разворота, как в танце. Младшая замерла в дверях. Белые глаза расширились — на секунду, не больше. — Сними сапоги, — приказала она, когда эльфийка закончила с беднягой. — Чего? — Сними, говорю. Хочу попробовать. Старшая посмотрела на неё, потом на Элендара. — «Ну-ну, сейчас начнётся представление». — Валяй, — девушка скинула обувку. — Посмотрим, как у тебя получится. Орин натянула оба сапога — криво, торопливо. Встала. Каблуки тут же разъехались, она дёрнулась, взмахнула руками, пытаясь удержаться, но её тело, привыкшее к босым ступням и ровной поверхности, не знало, как распределять вес. Рухнула на колени — гулко, больно. Дроу не шелохнулся, только медленно поднял руку и изобразил аплодисменты, с максимально ехидным выражением глаз. — «Браво. Десять из десяти за приземление». Катарина снисходительно улыбнулась. Младшая подняла голову, с ненавистью глядя на дроу. — Заткнись, — прошипела она. Немой поднёс палец к маске, изображая застёжку-молнию, и одновременно показал второй рукой: — «Я и так молчу. Это у тебя проблемы с координацией». Светловолосая сдёрнула ботфорты, швырнула их в стену. Встала, отряхнула колени. — Дурацкая обувь для дурацкой куклы, — бросила она, сверкнув белыми глазами на сестрицу.

***

Железную броню Катарина отвергла сразу. Спорила с Саревоком часто, почти до хрипоты, стоя перед ним в тренировочном зале — лёгкая, как тростинка на ветру, гибкая, как ива. — Металл снизит изворотливость, — говорила она. — Прибавит весу. Сделает медленной, неуклюжей, предсказуемой. Наставник слушал. Сопел. Смотрел — тем самым взглядом, от которого становилось худо, от которого хотелось вымыться святой водой, даже если ты никогда не верил в дьявольщину. — Железо — для мужчин, — продолжала эльфийка, не отводя глаз, не моргая, не дрожа. — Для тех, кто полагается на грубую силу, на лобовую атаку, на то, чтобы переломать кости противнику. А я проскальзываю между его ударами, как змея между пальцами. Он уступал. Не потому, что она была права — права лишь отчасти, — а потому, что не хотел, чтобы прятала то, чем её наградил Баал. Её тело — мягкое, но отточенное тренировками — было оружием почище любого клинка. Оно притягивало взгляды, вызывало желание, заставляло жертв терять бдительность. А потеря бдительности — смерть. — Очаровывай, — говорил Саревок, и голос его становился ниже, гуще, словно он смаковал каждое слово, пробовал на вкус, как редкое вино. — Завлекай. Давай надежду. А потом забирай её вместе с последним вздохом. Катарину мутило от одного звука его голоса, от того, как его язык облизывал пересохшие губы, когда он произносил эти наставления. По условию Элендара, этот громила не трогал её. Но дроу забыл добавить — чтобы первый сын Баала не пялился на неё так откровенно. Она чувствовала этот взгляд на себе всегда. На тренировках, когда наклонялась за упавшим клинком. В трапезной, когда подносила ложку ко рту. Он смотрел. Всегда. Она научилась не вздрагивать, но не игнорировать.