XVII. Отголосок прошлого.

Зима в тот год выдалась лютой, словно сам миразийский ледник протянул свои щупальца к самым стенам Врат Балдура. Мороз пробирал до костей, просачивался сквозь каменные пласты, превращая привычный холод подземного храма в нечто невыносимое. В коридорах жгли костры, потому что железные жаровни не справлялись, и оранжевые блики плясали на каменной кладке, сплетаясь с тенями в причудливый хоровод. Кровь на алтаре застывала быстрее, чем заканчивались молитвы; её соскабливали вместе с остатками жертв, прежде чем приступить к следующему подношению. Среди приспешников Владыки Убийства расползалась хворь. Болезнь косила ряды культа. Она душила по ночам, выедала лёгкие, заставляла выкашливать кровавые сгустки. Слабые угасали в течение седмицы, превращаясь в очередные мешки с костями для общей ямы. Их не оплакивали. В Святилище не было места скорби — только работа. Трупы сволакивали в дальний конец нижнего яруса, туда, где пол был выщерблен, а стены покрыты сажей. Мёртвых сбрасывали в огонь, как дрова. Без имени, без прощального слова, без единого жеста, который напоминал бы о почтении. Те, кто был покрепче, цеплялись за жизнь, хрипели, отхаркивали тягучую слизь, но выживали. Самые же хитрые — или отчаявшиеся — пробирались на поверхность, воровали лекарства, убивали за них, даже своих же, шли на любую подлость, лишь бы раздобыть спасительное снадобье.

***

Мор свирепствовал не только в подземных норах — он выполз на улицы, обнимал прохожих когтистой хваткой. Но по сравнению с промёрзшей до основания канализацией Верхний город казался иным миром. Здесь, наверху, воздух был морозно-чистым, почти стерильным. Голова прояснялась, а мысли затуманивались уже не от вони, а от яркого света и пёстрого многоцветья праздничных нарядов. Катарина облачилась в чёрный салоп — длинную накидку из плотного бархата, подбитую лисьим мехом, с широкими прорезями для рук и изящными металлическими крючками вместо пуговиц. Она запахнула его поплотнее, застёгивая крючок за крючком, и тяжёлая ткань, отороченная мехом, легла на плечи, согревая. Снег хрустел под её сапогами, оставляя отчётливые следы. Элендар шагал рядом, кутаясь в грубый шерстяной плащ. Даже сквозь плотную ткань угадывались очертания его брони — классического кожаного доспеха дроу. Чёрный, потёртый, с множеством ремешков и металлических пряжек, туго стянутых на груди и боках. Каждая кожаная пластина была натёрта жиром, чтобы не дубела на морозе, и плотно прилегала к телу, не сковывая движений. Из-под плаща выглядывали края широких наручей с выбитым на них незатейливым орнаментом. Однако под тонкой кожей была иная защита: в самых уязвимых местах — на груди, вдоль рёбер и на плечах — в броню была вплетена мелкоячеистая адамантиновая сеть. Металл, добытый в недрах Подземья, имел матовый, сатиново-чёрный оттенок, поблёскивавший на дневном свету, словно полированный обсидиан, и делал доспех почти неуязвимым для рубящих ударов. А изнутри смягчала тонкая подкладка из паучьего шёлка — переливающаяся серебристо-серая ткань, которая не впитывала влагу, не холодила кожу и гасила любой, даже самый тихий шелест. Когда дроу двигался, броня молчала. Лишь изредка, при резком выпаде, на свету вспыхивали адамантиновые нити, напоминая, что этот убийца носит не просто кожу, а наследие своего проклятого народа. За спиной, крест-накрест, висели парные серпы — их изогнутые лезвия были надёжно укрыты от снега кожаными чехлами. Элендар кашлял — надрывно, сипло, прижимая кулак к маске, — и выглядел, мягко говоря — хреново. Катарина косилась на него, но не произносила ни слова.

***

Они вошли в Верхний город по настоящим приглашениям, снятым с тел убитых жертв, и предъявили их стражникам у Ворот Чёрного Дракона, монументального прохода в северной стене. Он получил своё имя из-за каменной головы дракона, чей силуэт грозно нависал над аркой, приветствуя входящих. Из всех ворот, соединяющих две половины города, лишь главные Врата Балдура, давшие имя всему городу, были открыты для всех. Остальные, включая этот, служили уделом знати и их слуг, попасть через них можно было только по пропускам. Катарина ощущала, как горячо бьётся сердце — не от страха, это был чистый азарт, внутренний ритм жизни, согревавший изнутри лучше любого меха. Хворь не тронула её. Может, Орин была права, может, Баал вложил в неё больше себя — больше выносливости, больше упрямства, больше той самой божественной искры, что не даёт сгинуть в моровое поветрие. Они очутились на праздничной торговой площади — Вайд. Это место было сердцем Верхнего города, и сейчас оно выглядело как огромный сверкающий каток из белого мрамора и снега. Торговцы в ярких камзолах и меховых жилетах наперебой зазывали прохожих. Один из них, краснолицый дварф с пышными усами, ловко орудовал лопаткой, выкладывая на противень румяные пирожки с сочным мясом и соленьями — от них валил густой пар, и запах тмина разносился по всей округе. Рядом его жена, в пуховой шали, поливала карамелью запечённые яблоки, и сладкий, приторный аромат смешивался с пряным духом глинтвейна, который грели в медном котле. Из соседней пекарни доносился запах свежеиспечённого хлеба с травами, лежащего в плетёных корзинах, прикрытых льняными полотенцами. То тут, то там сновали мальчишки с подносами, на которых шипела на сковородах знаменитая острая колбаса — посыпанная перцем и подаваемая с ломтиком ржаного хлеба.

***

Рынок был украшен с праздничной пышностью: над головами натянули верёвки с гирляндами из заснеженных еловых веток и гроздьями застывших ледяных ягод, блестевших на солнце, словно россыпи мелких алмазов. На угловых фонарных столбах висели венки, сплетённые из падуба, чьи красные ягоды ярко контрастировали с белизной осевшего снега. Сами здания — с яркими ставнями и ухоженными фасадами — были наряжены к празднику: их украшали полотнища алой и синей ткани, а на карнизах и балконах громоздились причудливые снежные фигуры, изображающие драконов, ангелов и гербов гордых семейств. Над всем этим великолепием висела хрустальная, морозная тишина, которую то и дело нарушали взрывы детского смеха и бодрые выкрики менестрелей. Вопреки обычной тишине, сегодня на Вайде звучала музыка. Торговцы, видимо, получили специальное разрешение, ибо в День Мёртвой Зимы даже строгие правила Верхнего города смягчались. Маленький оркестр из гномов в полосатых колпаках играл бодрую, зажигательную мелодию на свирелях и волынке, и несколько пар кружились в незатейливом танце прямо на утоптанном снегу. Дети в варежках и меховых шапках водили хоровод вокруг ледяной статуи, искусно изображающей Балдурана. Другие, шумной гурьбой, носились по рыночной площади, кидаясь снежками и заливаясь визгливым смехом, а их матери, кутаясь в собольи манто, делали вид, что сердятся, но в глазах их теплилась снисходительная улыбка.

***

Катарина заметила его издалека — Улдера Рейвенгарда. Он стоял чуть поодаль от основной толпы, на небольшом возвышении у фонтана, который давно не работал и был завален снегом. Вокруг него крутились просители — купцы в дорогих одеждах, цеховые мастера с заискивающими улыбками, пара советников с папками, набитыми бумагами. Рейвенгард слушал их с терпеливым, но отстранённым видом. На нём была парадная форма маршала Огненных Кулаков: тёмно-синий мундир с золотым шитьём, отороченный мехом по вороту и обшлагам, и тяжёлый плащ, расшитый эмблемой кулака — алым символом на чёрном поле. Он кивал, иногда ронял короткие фразы, но его глаза — карие, с глубокими тенями под ними — смотрели куда-то за пределы праздничной суеты. Катарина, сама того не желая, задержала на нём взгляд. Было в этом человеке что-то, что выделяло его из толпы напомаженных аристократов. Не только усталость — та, что годами въедается в кожу, — но и странная отчуждённость, будто он присутствовал здесь телом, но духом находился далеко. «Может, там, где умирают люди», — подумала девушка, припоминая слухи о том, что Рейвенгард единственный из герцогов пытался бороться с эпидемией, открывая временные лазареты и раздавая хлеб из городских амбаров. Поговаривали, за это его не жаловали собратья по Совету Четырёх, считая такие жесты популизмом и тратой казны. Один из просителей — тучный мужчина в парчовом дублете — что-то горячо доказывал, размахивая руками. Рейвенгард слушал, не перебивая, потом ответил коротко, и мужчина поник, отступил, бормоча извинения. Катарина не слышала слов, но прочитала по губам: «Обратитесь в магистрат. Здесь я не решаю такие вопросы». Элендар, стоявший рядом, тоже проследил за её взглядом. Затем тронул её за локоть — короткое, едва ощутимое касание — и кивнул в сторону толпы. Его пальцы сложились в быстрый жест: «Подышу воздухом». На их жаргоне означало «пойти подслушать, стащить что-то ценное или просто раствориться среди людей». Она махнула рукой — мол, иди, — и дроу шагнул вперёд. Он двигался бесшумно, несмотря на кашель, который то и дело прорывался сквозь маску. Его серый плащ сливался с тенями, которые отбрасывали прилавки и навесы, и уже через несколько мгновений девушка потеряла его из виду. Она осталась одна. Сидела на лавочке, беззаботно покачиваясь из стороны в сторону, и наблюдала за Рейвенгардом ещё какое-то время. Потом её взгляд скользнул дальше — на гирлянды, на детей, на торговцев, на парочку влюблённых, которые кружились в медленном танце под волынку. Праздник шёл своим чередом.

***

Катарина пробиралась сквозь толпу, когда кто-то обошёл её сбоку. Касание вышло лёгким, но неслучайным — мужская рука, унизанная тяжёлыми золотыми перстнями, скользнула по её плечу, чуть задержавшись на бархате салопа. Прикосновение было чувственным: не требовательным, не грубым, а почти ласкающим, с той робкой, едва уловимой интимностью, что заставляет кожу покрываться мурашками. В этом жесте угадывалась уверенность человека, привыкшего, чтобы ему уступали дорогу, но также и нечто иное — мимолётное любопытство, будто он на секунду позволил себе роскошь прикоснуться к тому, что показалось ему занятным. И сразу же в морозном воздухе, перебивая запах пряностей, хвои и жареного мяса, возник иной, резкий, почти чуждый аромат — порох и свежее машинное масло. Промышленный запах мастерской, войны и стали, совсем не вязавшийся с напомаженными франтами, чьи духи благоухали чайными розами и сандалом. Эльфийка подняла голову. Из-под глубокого капюшона она разглядела лишь смутный абрис щетинистого подбородка и — тонкий, бледный шрам, пересекающий кожу от уголка губ к нижней челюсти. Незнакомец уже отстранился, сделал несколько шагов вперёд... и внезапно замер. Он стоял к ней спиной, широкоплечий, в плаще, расшитом золотыми нитями. Катарина не видела его лица, но кожей ощутила, как он напряжён. Будто колебался. Будто хотел обернуться, но что-то остановило. Его фигура качнулась — едва заметно, почти неуловимо, — и он вновь шагнул вперёд. Мелькнул край плаща, блеснули на солнце перстни — и всё. Он растворился в толпе, оставив после себя лишь странный запах, который тут же развеял ветер. Девица проводила его взглядом, пожала плечами и двинулась дальше. «Странный тип», — подумала она, но не придала этому значения, уже через минуту забыв о незнакомце.

***

Вскоре её взгляд упал на высоченное строение из тёмно-красного кирпича, возвышавшееся впереди, — Башню Рамазита. Она уходила шпилем прямо в бледное зимнее небо, и, подойдя к ней вплотную, пришлось задирать голову, чтобы разглядеть изящную верхушку. Девчонка отошла от шумной толпы подальше, прислонилась спиной к холодной стене и принялась ждать Элендара. Здесь, в тени, царил относительный покой. Снег припорошил выступы фундамента, а с карниза первого этажа свисали длинные сосульки, поблёскивавшие на солнце, словно драгоценные кинжалы. В трёх шагах от неё, не замечая её присутствия, остановились три дамы. Их меховые манто — собольи, куньи, лисьи — и драгоценности, сверкавшие на шеях и запястьях, выдавали принадлежность к высшему кругу. Говорили они громко, ничуть не смущаясь посторонних, — привычка тех, кому всегда казалось, что мир вращается вокруг их бесед. — ...и с тех пор особняк стоит пустой, — говорила одна, пышная блондинка в соболях, поправляя муфту. — Представляешь? Никто не хочет его покупать. Даже за полцены. — Ещё бы, — подхватила вторая, постарше, с острым носом и пронзительным взглядом. — Дом проклят. Все знают. — Сначала убили леди Элейн, — продолжала пожилая дама, понижая голос до траурного полушёпота. — Прямо в детской. Представляешь? В комнате, где спала её дочь. Говорят, слуги нашли её на полу, а рядом — игрушки разбросаны. Ужасная смерть... — Какой кошмар, — вмешалась третья, молодая брюнетка с томными глазами, прижимая руку к груди. — Благородная женщина, из старинного рода... И ведь так и не нашли убийцу? — Не нашли. И не искали, по правде говоря, — блондинка пожала плечами, отчего собольи меха заколыхались. — А дочку её, Катарину... похитили. Прямо из дома, в ту же ночь. Бесследно. Некоторые говорят — культисты какие-то, другие — что сама девочка... ну, сама понимаешь. — Что — сама? — брюнетка округлила глаза. — Говорят, она была странной. Глаза у неё... не такие, как у людей. И мать боялась её, представляешь? Родную дочь. Потому, может, и убийство в детской случилось... Сама девочка, или те, кто за ней пришли. Тишина повисла на мгновение, только слышно было, как снег скрипит под ногами прохожих и где-то вдалеке наигрывает лира. — Особняк Оверлордов до сих пор стоит на улице Блестящих Шпилей, — продолжила пожилая дама. — Я проходила мимо на прошлой неделе. Окна заколочены, сад зарос... Но соседи говорят — по ночам там горит свет. И кто-то ходит. — Неужели призраки? — брюнетка вздрогнула, вжимаясь в шубу. — Или то, что осталось от проклятия, — многозначительно изрекла блондинка. — В общем, никто не хочет связываться. Даже торговые гильдии обходят тот дом стороной. Говорят, там сама земля пропитана кровью... и не только человеческой. Дамы зашептались, обсуждая подробности — про слуг, которые разбежались в ту же ночь, про странные знаки на дверях в виде черепа и кровавых капель обрамляющих его, про то, что никто из соседей не слышал криков. Катарина слушала, не шевелясь. Её сердце колотилось, но лицо оставалось каменным. Она смотрела куда-то вдаль, на заснеженные крыши Верхнего города, и думала о том, что её дом — тот самый, где она родилась, где мать учила её танцевать и вплетала в косы белые ленты, — теперь называют проклятым. Её комната, где стояла кровать с балдахином, где на стенах были нарисованы цветы и феи... Там, на полу, мать захлебнулась собственной кровью. Дамы засобирались, обсуждая, где согреться горячим шоколадом. Они даже не взглянули на девицу в чёрном салопе, прислонившуюся к стене. Для них она была никем, пустым местом, тенью. И это было лучшее, что они могли для неё сделать.

***

Катарина проводила их равнодушным взглядом и снова уставилась куда-то в снежную даль, пытаясь привести мысли в порядок. Слова о матери, о детской, о проклятом особняке всё ещё звенели в ушах, въедались в память, как тот чужой запах пороха на плече. Она машинально потёрла то место, но не сбросила наваждение. — «Ты где пропадала?» — раздался резкий жест справа. Девица вздрогнула, обернулась. Элендар стоял рядышком, тяжело дыша, его глаза из-под маски сверкали злобой. Плащ его был сбит набок, на правом плече серела полоса влажного снега — будто кто-то задел, толкнул с размаху. Дроу тут же принялся жестикулировать, и пальцы его летали в воздухе с такой скоростью, что Катарина едва успевала разбирать: — «Какой-то идиот! Толкнул! Прямо в спину! Я чуть не упал, представляешь? И даже не извинился! Прошёл мимо, как будто так и надо!» Он так возмущённо размахивал руками, что его коса моталась из стороны в сторону, а серпы за спиной подпрыгивали в такт. Эльфийка смотрела на него, и где-то глубоко внутри, под слоем тоски и злости, что-то потеплело. Он был единственным, кто мог сейчас отвлечь её от мыслей о доме и о матери. Даже таким дурацким способом. — «Ты хоть слушаешь?» — он ткнул её в плечо костяшками пальцев. — Слушаю, — ответила она без улыбки, но голос уже не такой ледяной. — Сочувствую. Уродов много. — «Ты даже не представляешь, насколько много!» — добавил он, всё ещё кипя, но уже чуть спокойнее. Поправил плащ, отряхнул снег с плеча. Потом перевёл взгляд на её лицо, прищурился. — «Ты какая-то... опечаленная. Что стряслось?» — Ничего. Сплетни местных куриц. Не бери в голову. Элендар смотрел на неё ещё секунду, потом кивнул, принимая ответ. Не стал допытываться — одно из немногих его достоинств, за которое она ценила его больше, чем за умение владеть серпами. — «Пойдём, — показал он. — Здесь нам больше нечего делать. И ещё...» Он помедлил, потом добавил, уже спокойнее: — «Если увидишь того типа, что толкнул меня, в чёрном плаще и блестяшками на пальцах, — скажи. Я хочу знать, куда потом прийти и всадить ему серп между рёбер». Катарина хихикнула. — Идём. А то замёрзнешь тут со своим мщением. Она оттолкнулась от стены и зашагала прочь от башни, дроу двинулся следом, шаркая сапогами по скользкому снегу.

***

Элендар отчитался перед Саревоком — сухо, по-деловому. Передал всё, что успел подслушать: разговоры о недовольстве Советом Четырёх, о Рейвенгарде, который пытается бороться с эпидемией в одиночку, о том, что Верхний город готовится к новым налогам, а простой люд ропщет. Ничего по-настоящему ценного, ничего, что могло бы пригодиться культу. Просто шум, просто пустая болтовня сытых людей, которым неведом настоящий голод. Наставник слушал молча. Он сидел в тяжёлом кресле с широкими подлокотниками, укрытый ворохом мехов — варговых, медвежьих, — которые мягко поблёскивали в неверном свете. Позади, в огромном каменном очаге, лениво потрескивали поленья, разбрасывая по комнате тёплые, янтарные блики. Жар от камина едва достигал дальних углов кабинета, но у кресла было почти уютно — по меркам Святилища. Саревок был без доспехов, без привычного череповидного шлема. На нём оказалась чёрная льняная рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, открывавшая широкую грудь, покрытую паутиной старых шрамов, серые штаны из холщовой ткани, и кожаные сапоги без отделки. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел куда-то сквозь дроу — в стену, в пустоту, в себя. Его багровые глаза, обычно острые и цепкие, сегодня казались мутными, будто он бодрствовал не одни сутки.

***

Катарина сидела на ступенях у входа в Святилище. Ноги замёрзли даже через плотную кожу сапог, но та не шевелилась, только изредка постукивала каблуком по камню, отбивая какой-то внутренний, только ей слышный ритм. Сегодня была её очередь дежурить — следить, кто входит и кто выходит, запоминать лица, отмечать время. Саревок ценил порядок. Дисциплину. Это, наверное, была единственная вещь, в которой они сходились, не споря, не препираясь. Порядок — это жизнь. Хаос — смерть. Особенно здесь, под землёй, где каждый шаг мог оказаться последним. В руках она держала уголь и лист пергамента — один из тех, что притащила с поверхности неделю назад. Бумага была шершавой, с рваными краями, но лучше такой, чем ничего. Рисовала механически, почти не глядя на руки. Выхватывала из памяти образы, мелькнувшие сегодня на Вайде: круглолицую торговку с корзиной горячих пирожков, смеющихся детей, ледяную статую Балдурана. Потом — лицо Рейвенгарда, его усталые глаза и тяжёлый плащ с эмблемой Огненного Кулака. Потом — мелькнувший в толпе силуэт незнакомца, но его она набросала лишь недоумённо, смазанно, не вдаваясь в детали. А потом, сама не заметив как, начала выводить знакомые очертания. Фасад особняка Оверлордов. Она не была там шесть лет, но память сохранила каждую деталь: кованые ворота с завитушками, высокие узкие окна, лепнину на фронтоне — розы, переплетённые с шипастыми стеблями. Эльфийка отложила уголь. Сжала пергамент так, что он хрустнул. Мысль о доме не давала покоя. Не знала, что именно её гложет — тоска? Любопытство? Желание заглянуть в заколоченные окна и убедиться, что прошлое действительно умерло? Или, наоборот, надежда, что там, среди пыльных половиц и старых игрушек, что-то осталось — частица той девочки, которую она убила вместе с матерью. Баал молчал. Долго. Слишком долго. «Я другая, — подумала она. — Я выросла иной. Не такой, как они. Не такой, как он хочет?» Ответа не было. Баалист — тощий мужик с кривым носом и равнодушными глазами — подошёл ровно в назначенный час. Кивнул, принял пост, даже не взглянув на её рисунки. Катарина поднялась, сунула пергамент за пазуху и двинулась в соседнее крыло. Ноги сами понесли её к кабинету наставника. Она презирала себя за это. За слабость, которая толкала искать совета у того, кого боялась и ненавидела. За глупую, детскую потребность в разговоре — с тем, кто знал её маленькой Катариной Оверлорд, кто лично привёл в этот загажник, кто держал за руку, когда та впервые переступила порог нового дома. «Отец молчит. Мне нужно с кем-то поговорить, — оправдывалась она перед собой. — Всего пара вопросов. Может, совет. Ничего больше». Девушка остановилась перед дверью, тяжёлой, дубовой, окованной железом. Из-за неё не доносилось ни звука. Катарина подняла руку, постучала — три коротких удара костяшками. — Войдите, — раздался голос Саревока — ровный, бесцветный, как всегда. Она толкнула дверь и шагнула внутрь.