XVIII. Ночные откровения.

Кабинет наставника встретил Катарину привычным полумраком — не той давящей чернотой, что царила в остальном Святилище, а скорее уютной, приглушённой мглой. Её разгоняли лишь несколько масляных ламп да лениво потрескивающие поленья в очаге. Воздух здесь был тёплым, пахло воском и старой кожей кресел — запахом основательности, которой так не хватало за пределами этой комнаты. Он стоял у стеллажа в углу, заставленного бутылками всевозможных форм и размеров. Не обернулся на скрип двери — продолжал задумчиво перебирать горлышки, придирчиво изучая этикетки. Свет от камина падал на его широкую спину, и чёрная льняная рубаха казалась почти бархатной в этих пламенных отсветах. — Замёрзла? — спросил он негромко. Голос его, обычно стальной и резкий, сейчас звучал ниже, почти безразлично. — У тебя зубы стучат. Даже в коридоре слышно. Действительно замёрзла — сегодняшнее дежурство у входа выдалось особенно промозглым, сырой холод просачивался сквозь ткань салопа, добирался до самой печёнки. Но признаваться в этом не хотелось, уж точно не вслух. Она только плотнее запахнула полы накидки и шагнула ближе к огню, протянув озябшие пальцы к пламени. Наставник наконец выбрал бутылку — с тусклой золотистой этикеткой, где виднелся вычурный вензель. Выдернул пробку и, даже не взглянув на ученицу, достал из резного дубового шкафа два кубка — тяжёлых, медных, с гравировкой в виде переплетённых змей. — «Сокровище Аркена», — произнёс он, разливая по кубкам густую, почти чёрную жидкость. — Сембийский купаж. Среднего качества. — сделал паузу, поднёс свой кубок к носу, вдохнул. — Но у него есть одно достоинство: согревает лучше любого костра. Сильные джемовые ноты, табачное послевкусие. Выдержка достаточная, чтобы не стыдно было предложить запоздалой гостье. Он протянул кубок, она взяла, с неохотой, которую даже не пыталась скрыть. Вино здесь ассоциировалось у неё отнюдь не с приятными вечерами. Обычно его пили те, кто хотел забыться, или те, кто отмечал удачное жертвоприношение. Но отказывать наставнику в его же кабинете, когда он сам предложил, было бы глупо, особенно по меркам аристократического общества, к коим она себя так яро относила. Юная дева сделала глоток. Крепко, терпко, с приторной сладостью, которая быстро сменялась горьковатым привкусом. Обжигающе. Она зажмурилась на секунду, проглатывая, чувствуя, как тепло растекается по горлу, опускается в грудь. — Вкус, как у палёной пробки, — прокомментировала она, скривившись, но голос уже звучал не так резко. — То ещё «сокровище». — Никто и не обещал тебе десертного вина из Амна, — Саревок, напротив, пил с видимым удовольствием, маленькими глотками, будто дегустируя. Он стоял к ней вполоборота, прислонившись плечом к стеллажу, и в его позе не было привычной военной выправки — только почти домашнее расслабление. — Это напиток для тех, кто ценит практичность, а не изыски. Согревает и опьяняет. Всё, что нужно в такую ночь.

***

Он вернулся в кресло и жестом указал на место напротив. Катарина опустилась на жёсткое сиденье, всё ещё сжимая кубок, грея пальцы о тёплую медь, когда заметила, что наставник отставил своё вино. Его взгляд упёрся в край бумаги, торчавший из-за пазухи её салопа. — Что это у тебя? Эльфийка колебалась несколько долгих секунд, перебирая в уме возможные ответы и оправдания, но понимала: ложь раскроют сразу. Вздохнув — тяжело, с явным сожалением, что вообще прихватила эту мазню, — она извлекла свёрток и протянула наставнику. — Зарисовки. Пейзажики. Для души. — буркнула она. Саревок развернул пергамент; лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло выражение, которое она привыкла видеть, когда он наблюдал за удачной казнью. Впрочем, сейчас в нём читалось иное — холодное, профессиональное любопытство. На рисунке помпезные улочки Верхнего города тонули под снегопадом. Небо почти сливалось с мостовой — серое, свинцовое, давящее. Единственным светлым пятном расплывался силуэт повешенного Рейвенгарда на фонарном столбе, различимый лишь при близком рассмотрении. Тонкая верёвка врезалась в шею, голова запрокинута под неестественным углом, а из перекошенного рта выползали склизкие щупальца, цепляясь за его череп, за столб, за воздух. — Рейвенгард, — тихо произнёс наставник. — Ты видишь в нём не спасителя, а жертву. И не просто жертву — нечто, что пытается вырваться наружу. Щупальца символизируют то, что он подавляет. Бессилие. Ты проецируешь на него собственное ощущение удушья. Торговка с пирожками — но на её лотке вместо румяной выпечки громоздились черепа мелких грызунов, аккуратно уложенные, как пирожные на витрине. Женщина смотрела в никуда пустыми глазницами, её непропорционально длинные ноги возвышались на несколько метров; она стояла сгорбившись, а круглое лицо словно подтекало, плавилось. — Голод. Но не физический. Душевный. Ты показываешь, что мир вокруг предлагает лишь суррогат, иллюзию сытости. Черепа вместо еды — это твоё восприятие любых отношений: всегда ждёшь подвоха, смерти, пустоты. Её глаза пусты, потому что ты боишься, что сама такая. Или что все вокруг — лишь оболочки без внутреннего содержания. Он перешёл к следующей зарисовке: дети лепят снежную бабу из бурого снега; сама баба вышла кособокой, с узловатыми ветками вместо рук — страшными, уродливыми. У одного ребёнка не было лица — только гладкий овал, тогда как остальные бегали с множеством глаз: от одного до десятка на каждом личике. — Детство, — его голос стал ещё тише. — Ты изображаешь его мёртвым с самого начала. Бурый снег — кровь. Ветки-руки — искалеченная нежность. А этот ребёнок без лица… это ты. Не знаешь, каким должно быть твоё лицо. Стёрла его, потому что не можешь найти себя. Статуя Балдурана в ледяном плену — лёд имел неровную, пузырчатую текстуру, лицо основателя искажала гримаса злобного смеха: губы натянуты до ушей, обнажая бесконечные ряды зубов, как у бехолдера. — Ты ненавидишь авторитеты, — продолжил Саревок. — Балдуран для тебя не герой, а безумец, застывший в своём величии, как труп в болоте. Лёд — это не холод, а окоченение. Ты показываешь, что любая власть в конце концов превращается в гротеск, в издевательство над самой собой. Особняк Оверлордов он рассматривал дольше всего. Вместо уютного семейного гнезда — фасад из надгробных плит и костной муки, окна — чёрные провалы, в одном из них женский силуэт спиной к зрителю. Над дверью едва заметный символ Баала, вписанный в лепнину. — А вот это самое важное, — сказал он, не отрывая взгляда от наброска. — Твой дом. Ты превратила его в склеп. Но обрати внимание: женщина в окне стоит спиной. Она не смотрит на тебя. Это твоя мать? Или ты сама? Ты не можешь посмотреть ей в лицо. Символ Баала, вписанный в лепнину, говорит о том, что ты несёшь это проклятие в самом фундаменте своего существования. Ты не можешь от него отделаться — оно часть архитектуры. Он положил кусок пергамента на стол, стряхнув с пальцев уголь. Затем взгляд зацепился за край листа, на ещё одну фигуру — размазанную, выхваченную из толпы. — Это ещё кто? — спросил он, не поднимая головы. Девчонка проследила за его взглядом и поморщилась — словно наткнулась на нечто, о чём предпочла бы забыть. — Не знаю. Прохожий. — она дёрнула плечом, будто сбрасывая тяжесть призрачной руки. На рисунке силуэт незнакомца почти бесформенный — лишь намёк на широкие плечи, край плаща, уходящий во тьму. Зато рука, протянутая вперёд, получилась с пугающей чёткостью: длинные пальцы с массивными перстнями, которые смотрелись не украшениями, а скорее когтистой перчаткой. — Занятный персонаж… Без лица, но с предложением руки. Во тьму. В бездну отчаянья. — наставник задумчиво почесал подбородок. — Ты рисуешь не то, что видишь. Ты рисуешь свои страхи, свою ненависть, свою тоску и свой гнев. Это исповедь. И ты пришла сюда не для того, чтобы показать мне художества. Ты пришла, потому что больше не можешь держать это в себе. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе, исподлобья глядя на неё. — Так выкладывай. Что гложет тебя на самом деле? Она поняла: ещё мгновение — и не сдержится. — Мне нужно с вами поговорить! — выпалила она, подавшись вперёд так резко, что чуть не опрокинула кубок. — Не как наставник с ученицей, а… — она замолкла, вдруг осознав, какую глупость сморозила. Сама пришла, сама решилась — а теперь не могла подобрать слов. Щёки залила краска: то ли от смущения, то ли от злости на собственную неуклюжесть, которую так старательно вытравливала годами. — В общем… как двое взрослых, которых связывают узы общего Отца. Мы почти родственники. Если можно так выразиться. — она потёрла переносицу. — Звучит как начало плохого анекдота, знаю. Саревок не шелохнулся. Посмотрел на неё — долго, так, что захотелось провалиться сквозь землю. Дважды. Если не трижды. — «Родственники», значит? — он отодвинул макулатуру в сторону, чтобы не мешала. — И какие у нас планы? Семейный ужин с обсуждением наших маленьких кошмаров? Или, может, ты хочешь, чтобы я погладил тебя по головке и сказал, что всё будет хорошо? — Осторожнее, наставник, — сказала она, — а то я решу, что у Вас есть чувство юмора. И тогда мне придётся пересмотреть всё наше общение.

***

Девушка замялась, пальцы комкали край накидки. Теперь, когда разрешение было получено, слова не шли. Она смотрела в огонь, на поленья, которые медленно проваливались в жаркую утробу, рассыпаясь снопами искр. Внутри назревало нечто, не страх, не надежда, а безысходная важность этого момента. Раньше её бы не волновало, слушает Отец или нет. Но теперь… теперь этот вопрос выедал её изнутри. Что-то изменилось. — Владыка молчит, — голос её сорвался, но та быстро прокашлялась и продолжила твёрже. — Я его не слышу. Уже давно. Он… просто исчез. Я пыталась слушать — но в голове пустота. Как будто… — Как будто он забыл про тебя? — закончил за неё Саревок. — Я… я не знаю. Но меня это беспокоит. Не могу выбросить это из головы. Всё время думаю. Может, я сделала что-то не так? Может… — Сделала, — перебил наставник. — Или, точнее, не сделала кое-чего. Но не в этом дело. Он отпил из кубка, не торопясь, позволяя паузе затянуться. Катарина ждала, вцепившись в подлокотники стула так, что пальцы свело судорогой. — Ты знаешь, почему я пришёл за тобой в тот вечер? — спросил он, глядя на изображение особняка. — Не просто так, есть поручение Баала, есть желание моё, а есть то, что должно было свершиться вне зависимости от нашего участия. Я пришёл по зову. Именно тогда, когда ты приняла свою природу убийцы. Не раньше, не позже — именно когда ты, Катарина, переступила черту, и тем самым подала знак, что готова. — Вы хотите сказать, что он приказал… забрать меня? — Я хочу сказать, что у Отца не было цели тебя похищать. Только взрастить, дать знания, навыки. Сделать из куска металла то, что ему нужно. Понимаешь? — он отставил кубок в сторону, сложил пальцы домиком, глядя на неё поверх них. — Баал — заказчик. Он знает, какой клинок хочет получить: длину, остроту, баланс. Я — кузнец. Подбираю температуру, лью металл в форму, закаляю, точу. А ты — тот самый металл. Податливый, но с характером. Который то и дело норовит треснуть там, где не надо, или выскользнуть из рук вовсе. — Лестное сравнение, — процедила эльфийка. — Зато точное. И ты это знаешь. Катарина вдруг поняла, что прежде ей было плевать на мнение наставника — но сейчас, в этом полумраке, каждое его слово врезалось в память, как клеймо. Потому что именно сейчас решалось, станет ли она тем, кем должна стать, или так и останется жалкой тенью, застрявшей между двумя мирами.

***

— Ты думаешь, твоя сила — это любовь к ближним? — неожиданно спросил Саревок, неспешно барабаня по столу пальцами, — Твоя жалость к Орин. Твоя привязанность к Элендару. Твоя ностальгия по дому, которого больше нет. — Что Вы имеете в виду? — То, что Владыка молчит не потому, что ты не угодила Ему убийством. Проблема в другом. Он ждёт, когда ты отсечёшь от себя всё, что противоречит Его доктрине. Отсечёшь напрочь, — он рубанул ребром ладони по воздуху, обозначая режущее движение. — Свою заботу. Жалость. Человечность. Ты должна любить только Отца. Только убийство. Быть похожей на него. Быть нечестивым отродьем. Он выделил тебя среди остальной массы, вознаградил дарами, о которых другие могут только мечтать. Но тебе этого оказалось мало, ты пошла дальше - стала противиться его воле, поддалась своей милости, перекроила себя ровно настолько, что это недопустимо. — Я не… — Молчать! — рявкнул он, и Катарина, не ожидавшая такого взрыва, прикусила язык. — Придётся измениться, стать той, кого сама презираешь. Понимаю, это не легко, я сам прошёл через подобное. В тебе сейчас борются два начала — убийственное, дикое, которое Он дал по праву рождения, и обычное, житейское, которое ты вынесла из дома матери, как тряпичную авоську. Он наклонился, одним движением подобрал со стола её рисунок — особняк Оверлордов, заснеженный, печальный, — и смял в грубый комок. Швырнул в камин — с силой, с расчётом, чтобы бумага не просто упала на угли, а взметнулась, загорелась ярко и быстро. Пергамент вспыхнул, осветив кабинет оранжевым сполохом, и тут же начал скручиваться, чернеть. — Выбора у тебя нет, — произнёс он с холодной назидательностью. Слова его лились спокойно, без тени гнева, но в этой интонации чувствовалась несгибаемая уверенность. — Ты либо миришься с прошлым — от которого невозможно убежать, ни сейчас, ни когда-либо, никому на свете — и становишься закалённее, либо продолжаешь быть праведной девчонкой, которая жалуется на несправедливость мира, не понимая его законов. Мир априори несправедлив. Он продажен, он суров, он жесток. И он таким был всегда, есть и будет. Даже сами боги не могут этого изменить, несмотря на всё их могущество. Тебе пора повзрослеть, Катарина. Сжечь дотла глупые детские фантазии о мире и благополучии, что до сих пор витают в твоей крошечной головушке. Эльфийка смотрела себе под ноги, насупившись, стиснув челюсти. В голове звенело. Она вдруг с пугающей ясностью осознала, что он прав — и от этого осознания становилось тошно. — Владыке Ужаса не нужны праведники. Ему нужны инструменты, не способные на сострадание, не знающие сомнений, готовые на всё. И Он будет намеренно ломать твою личность. Твой дух. Твой разум. Твоё тело. До тех пор, пока не останется только то, что нужно Ему. Прикажет пытать сестру — будешь пытать, и даже не усомнишься. Прикажет убить дроу — убьёшь, и даже не моргнёшь. Прикажет отдаться мне — отдашься, и даже не пикнешь. Ты должна служить безоговорочно, не пререкаясь без конца, выполняя приказы. Каждое твоё сомнение, каждое «почему» — это удар по Его плану. Для него ты крепкий орешек, но скорлупу всегда можно расколоть, если умело подобрать открывалку. Он помолчал, давая словам осесть. В камине догорали последние клочки бумаги. От рисунка осталась лишь горстка пепла. — Убийца из тебя выходит сносная, — продолжил Саревок. — Кое-чему ты научилась, хвалю, возрадуйся. Но как верная последовательница ты — полный ноль. Ты не достойна Его внимания. Не достойна быть избранной. Катарина сжала кулаки. Ей хотелось возразить, что она не хуже других, что старается. — И если ты продолжишь в том же духе, — в голосе наставника впервые прозвучала неприкрытая угроза. — Если будешь и дальше ныть, сомневаться, жалеть себя и других — Он просто заменит тебя. На кого угодно. Это будет твоя же сестра, Орин. Это будет безмолвный ублюдок с серпами, Элендар. Да хоть тот кусок мяса, что чистит нужник в нижнем ярусе. И все они, поверь мне, с радостью воспользуются таким шансом, а ты останешься ни с чем. И никто, даже я, не сможет тебя защитить. — он выдержал время, давая каждому слову врезаться в её сознание. — Ты поняла меня? Никто. Потому что в этом культе нет места слабакам. Есть только волки и мертвечина. Выбирай, кем ты хочешь быть. Девушка шмыгнула носом, посмотрев в потолок, отчитали как провинившегося ребенка. — Ему нужен избранный. Тот, кто докажет безоговорочную преданность. Тот, кто станет моим преемником. И ты, Катарина Оверлорд, сейчас не дотягиваешь. Категорически. Быть избранной бога — большая честь. Но это же и огромная ответственность. Ты готова её нести? Долгая пауза повисла в воздухе — густая, как дым, и такая же едкая.

***

— Послушай меня, я знаю о чём говорю. — он вновь наполнил её кубок, — Сиди, и слушай. Не перебивай. Обещаю, когда закончу, твои сопливые проблемы покажутся тебе не такими уж важными. Он смотрел на неё, а видел себя — сто, двести, триста лет назад, такого же упрямого щенка, который думал, что мир крутится вокруг его обид. — Ты когда-нибудь задумывалась, откуда берутся отродья? Как мы появляемся на свет? У меня есть смутные воспоминания о матери, не её лица — я его почти не помню. Запах дыма и старой кожи. Грубую руку, которая тащила меня куда-то в темноту. Крики других детей, много криков, они эхом отдаются в моей голове до сих пор. Это было в Западных землях, в Змеином лесу, где располагался один из храмов Баала. Владыка был уже мёртв, убит тем жалким червём Цириком. Но его жрицы… жаждущие Его возвращения, решили ускорить процесс — они собирали его отпрысков по всему Фаэруну. Свозили в подземные храмы, и приносили в жертву — одного за другим — надеясь, что кровь отродий вернёт Владыку к жизни. Кровь, пролитая во имя… но бездумно, безвкусно. Как мясники, а не как художники. Они не понимали искусства. Они понимали только количество. Я был одним из тех детей, должно быть, пятым или шестым по счёту. Меня спасли от смерти. Группа Арфистов во главе с магом Горионом — ворвалась в храм и разогнала жриц. Других детей разобрали, кто-то обрёл семью, кто-то нашёл дом. А меня… меня оставили там лежать на холодном полу. Горион забрал к себе одного из отпрысков, но не меня. Никто не протянул руку, никто не сказал: «Пойдём, я позабочусь о тебе». И я рос на улицах. Без имени. Без дома. Без будущего. Выживал как мог: воровал еду, спал в сточных канавах, дрался с бездомными псами за кусок гнилого мяса. А иногда — просто наблюдал. Смотрел, как живут другие: сытые, согретые, уверенные в завтрашнем дне. И копил ненависть, она грела меня лучше любого затасканного до дыр одеяла. И однажды меня подобрал один человек — Риэлтар Анчев. Торгаш. Пройдоха. Глава Торгового Дома «Железный Трон». Он дал мне свою фамилию. Одел. Накормил. Обучил. Но за всё нужно платить, я усвоил это очень быстро. Однажды, когда я был ещё совсем зелёным, Риелтар застал свою жену… свою женщину… с другим. Мою приёмную мать, что была добра ко мне. Знаешь, что он сделал? Он не стал скандалить. Он просто приказал своим людям схватить её, а меня приставил к двери — всего лишь мальчика. Ребёнка. «Смотри», — сказал он. «И запоминай. Это то, что бывает с теми, кто предаёт». Он задушил её верёвкой, у меня на глазах. Её глаза, вылезающие из орбит. Синие, посиневшие губы. Тот звук — хрип, который она издавала, когда воздух перестал проходить сквозь раздавленную трахею. Я смотрел, не моргая. А потом Риэлтар обернулся ко мне, вытер руки о занавеску и сказал: «Это жизнь, сынок. Привыкай». Тогда я понял: единственная власть, которую нельзя отнять — это власть над жизнью и смертью. Единственная сила, которой никто не бросит вызов — это сила убийцы. Но я всё ещё не знал, кто я на самом деле. Вински Перорат — мудрый наставник, помог мне это понять. Годы учёбы, исследований, проповеди Алаундо о скверне Убийцы, Божестве Смерти. О Владыке Убийства. Алаундо был мудрецом и пророком, жившим в Кэндлкипе на Побережье Мечей, он был единственным мудрецом, чьи предсказания действительно сбывались на протяжении веков. «Владыка Убийства падёт… Но в своей гибели он породит счёт отпрысков, и смерть пройдёт сквозь них, и через них он восстанет снова». Я понял. Я — один из них. Сын мёртвого бога, носитель божественной сути, его кровь текла в моих жилах с рождения. Я был не просто человеком — а оружием, как ты, юная Катарина. И решил: что не буду ждать, пока какой-то герой припрётся спасать мир. Не буду прятаться в тени, как трус. Я возьму своё, стану тем, кем должен был стать по праву рождения. Хотел вознестись. Организовал резню. Масштабную. Достаточную, чтобы Владыка пробудился. И достаточно ужасную, чтобы Он увидел во мне достойнейшего из своих детей. Втёрся в доверие к Совету Четырёх. Пара удачных подстав, немного интриг — и я уже не просто сын торговца железом, а уважаемый предприниматель и политик. Я разжигал вражду между Вратами Балдура и Амном. Похитил запас железа в рудниках Нешкеля — вольного города на юге от Побережья Мечей, отравил оставшееся. По всей области началась паника: цены взлетели до небес, оружейники не могли ковать сталь, а стража ходила с тупыми мечами, которые крошились при первом же ударе. Я создал искусственный кризис. Люди на улицах ворчали: «Вот Амн, это они виноваты», а Амн в ответ готовил свои войска. Всё шло как надо — к большой и кровавой войне. Массовое убийство, которое должно было пропитать землю кровью и вознести меня к Отцу. Всхлипы умирающих от голода в трущобах, проклятия Амна на каждой странице «Балдурского вестника». Город стоял на пороге войны. Ещё чуть-чуть — и они бы сами бросились друг другу в глотки. Достаточно было маленькой искры. Но вмешался нежданный герой — Абдель Адриан. Он был искателем приключений, который много путешествовал по западному Фаэруну. Один из отродий, о котором я прознал — тот самый спасённый Горионом выкормыш — взялся за старое. Вскрыл мой заговор. Сорвал мои планы. Ворвался прямо на мою коронацию — на коронацию! — и выставил меня посмешищем перед всей знатью. Сорвал с меня маску, обвинил в убийствах, в интригах, в заговоре против города. Моя идеальная картина мира рухнула. Этому сорванцу всё сошло с рук. А за моей спиной уже смыкались стальные челюсти ловушки. Пришлось бежать. Прятаться в Храме Отца, здесь, в тенях — в нижней части нашего города. Мы сражались в самом сердце владений Баала. Он привёл с собой союзников — каких-то жалких героев, которые верили в справедливость и прочие выдумки. Среди них была особенная мразь, её звали Джахейрой, она была друидом благородного тетирианского происхождения, служившим агентом Арфистов. Была упрямой, как ты. Была воинственной, как ты. Была такой же высокомерной, как и ты же, Катарина Оверлорд. Вы похожи, и это раздражает меня всякий раз... Но вернёмся к истории. Я был один. Я был силён, даже очень силён. Но их было много, слишком много. Меч Хаоса дрогнул в моей руке в последний раз. Клинок Абделя вошёл мне в грудь. Я помню, как падал на алтарь Отца, в лужу собственной крови, как смотрел в никуда пустыми глазами. Как чувствовал, что божественная суть — утекает из меня вместе с жизнью. Я умер. И потерял всё. А потом… потом была тьма. Долгая. Холодная. Бесконечная. Но я не исчез, не растворился в забвении. Я слишком долго учился ненавидеть, чтобы исчезнуть просто так. Годы спустя… может, десятилетия… я не знаю… я почувствовал зов. Меня призвали. Не как человека — а как «эхо», часть души, облечённую в гнев и жажду мести. И я получил шанс вернуться. Приёмыш Гориона снова нуждался во мне, на этот раз в качестве союзника. Его собственная божественная сущность разъедала его изнутри, и он искал любой способ выжить. Я же просто хотел вернуться в физический мир. Мы объединились, вместе вошли в Карманное измерение — особое пространство, которое Абдель создал, чтобы защитить свой разум от влияния Баала. Там мы сражались с Амелиссан — верховной жрицей Отца, которая предала Его. Она убивала отродий одного за другим, впитывая их божественную сущность, чтобы стать новой Богиней Убийства. Абдель не допустил зла. Мы победили её. Вместе. Я был настолько слаб, что готов был просить пощады у того, кто вырвал мне сердце и раздавил его пяткой. Перед кем был вынужден пресмыкаться, как нищий перед подаянием. Братец выполнил уговор, воскресил меня — используя часть своей божественной искры. Не из любви. Из необходимости. Ему нужен был союзник. А мне… мне нужно было второе дыхание. Вот такая ирония, Катарина. Для тебя это просто слова, а для меня — вся жизнь. Я прошёл через чистилище. Я потерял всё, что имел. Я был уничтожен физически и сломлен морально. И знаешь, что я вынес из этого? Единственное, что имеет значение — это время. Оно — самый ценный ресурс. Не деньги, не власть, не любовь. И не божественная кровь, которая течёт по твоим венам. Её тоже можно потерять. Я метался по Фаэруну — в Бердуске разгромил армию вторгшихся орков, в Вестгейте явился как завоеватель, жестоко навязывая свою волю и затем исчезая. Я был измученной душой, пойманной между жизнью и смертью. Долгое время считалось, что я покончил с собой. Может, так оно и было. Может, я действительно умер — и восстал снова. Я уже не помню. Время стирает границы. Знаешь, чего мне стоило вернуться сюда? В это Святилище. В этот Трибунал Убийства. Я сужу тех, кто хочет вступить в культ. Я проверяю их преданность. Я отправляю их убивать, чтобы доказать, что они достойны. И каждый раз, глядя на них, я вижу себя. Молодого. Глупого. Уверенного, что мир принадлежит только мне. Я так и остался тем мальчишкой, которого забыли в храме, которого никто не пришёл спасать.

***

Девчонка замерла. Смотрела на него — на того, кто только что разодрал собственную грудь и позволил ей заглянуть внутрь. Не ради выгоды. Не ради жалости. Просто потому, что не мог больше держать это в себе. — Так что не смей ныть, не смей жалеть себя. У тебя есть всё, чего у меня никогда не было и уже не будет. Время — его у тебя целая телега, не зарывай в землю. Волю — ту, что гнёт обстоятельства, а не ломается под ними. И Отца, который, возможно, ещё не забыл о твоём существовании — раз ты до сих пор жива, а не сгнила в какой-нибудь канаве, как десятки других отродий, которым не повезло. Пальцы судорожно сжали край меховой накидки — так сильно, что ткань затрещала. В груди клокотало, мешалось, душило: благодарность, отвращение, и ещё что-то слишком тёплое, почти запретное — та странная, почти лояльная близость, что рождается только между теми, кто решился показать друг другу самую тёмную, самую уродливую свою часть. Она ненавидела это чувство. Ненавидела, что он перестал быть просто «наставником», просто чудовищем, которое можно презирать без оглядки, не чувствуя ничего, кроме холодной злости. Теперь в ней поселилась брешь. И он сам её пробил, своими словами, своей болью, своей проклятой, нелепой, чужой правдой. — Сделай выводы из всего, что услышала. Из моей жизни. Из своей. Из молчания Отца. Если ты и дальше будешь разрываться между тем, кем тебя создали, и тем, кем ты хочешь себя возомнить — ты сгинешь. А теперь убирайся. Мне нужно подумать. Одному. Эльфийка слегка поклонилась, отворила дверь, и на пороге бросила короткое: — Не знала, что мы можем быть в чём-то похожи. И благодарю, за откровенность. Она вышла.