Александр

      Я вёл машину медленнее обычного — берёг Риту. После сотрясения её всё ещё мутило на резких поворотах, и я старался вести плавно, без рывков. Она сидела рядом, откинув голову на подголовник, и смотрела в окно. Уже спокойно. С тем самым выражением лица, которое я впервые увидел у неё в кафе, когда она ела пирог, — умиротворённым. Почти счастливым. — Ты как? — спросил я, бросив взгляд на неё. — Нормально, — ответила Рита. — Голова ещё гудит немного, но уже терпимо. — Приедем — сразу в постель. — Саша, я только из больницы, — она усмехнулась. — Может, не стоит так сразу? Я фыркнул. — Я про сон, Рита. Просто сон. Ты чем думаешь вообще? — О тебе, — сказала она тихо. Я сжал руль. Два слова, а сердце пропустило удар. Что эта женщина со мной делает? Мы подъехали к моему дому. Я заглушил двигатель, вышел, открыл ей дверцу, подал руку. Рита оперлась на меня — всё ещё слабая, но уже не такая бледная. Мы поднялись в дом. Охрана растворилась в тенях — я ещё вчера предупредил, чтобы не маячили. Ей нужен покой, а не люди с автоматами в коридорах. Я провёл её в спальню. — Ложись, — сказал я, откидывая одеяло. — Саша, я не инвалид. — Ты лежала в реанимации. Три дня. С сотрясением мозга. Ложись. Она закатила глаза, но подчинилась. Я помог ей снять кроссовки, накрыл одеялом. Поправил подушку. Она смотрела на меня с лёгкой усмешкой. — Ты похож на наседку. — Я похож на человека, который чуть не потерял тебя, — ответил я. — И не хочет, чтобы это повторилось. Усмешка погасла. Она протянула руку и коснулась моего лица. — Не потеряешь. — Знаю, — я накрыл её ладонь своей. — Спи. Я рядом. — Ты уйдёшь? — Нет. Я буду в доме. Посплю в соседней комнате, если что — зови. — Ты можешь лечь здесь, — сказала она тихо. — Если хочешь. Я хотел. Очень хотел. Но врачи сказали — покой. А лежать с ней в одной постели и не касаться, зная, что она согласилась стать моей женой… это была пытка, которую я не готов был выдержать. — Я пока посижу рядом, — сказал я. — А когда ты уснёшь — пойду. Мне ещё с Киром поговорить. — Хорошо, — она закрыла глаза. — Саш? — М? — Я серьёзно. То, что я сказала в машине. Я согласна. Я стану твоей женой. У меня перехватило горло. — Я запомнил, — сказал я. — Спи. Она улыбнулась, не открывая глаз. Я сидел рядом, держал её за руку и ждал, пока дыхание станет ровным и глубоким. Это случилось быстро — сказались лекарства и усталость. Я посидел ещё несколько минут, просто глядя на неё. Потом наклонился, поцеловал в лоб — легко, почти невесомо — и вышел из спальни, тихо прикрыв дверь. В гостиной было темно. Я включил торшер, налил себе виски. Сделал глоток. В голове шумело — от её слов. «Я согласна стать твоей женой». Я повторял это про себя снова и снова, как заклинание. С улицы донёсся знакомый звук подъезжающей машины. Я осушил стакан и вышел в коридор. Входная дверь открылась — Кир вошёл без стука, как всегда. Замер на пороге, оглядел меня. — Ну и видок у тебя, — сказал он вместо приветствия. — Три дня не спал? — Спал. В кресле. Урывками. — Ясно, — он разулся, прошёл в гостиную. — Я смотрю, ты живой. Это хорошо. А то я уже начал думать, не придётся ли мне становиться новым Громовым. — Не дождёшься, — я хмыкнул, налил ещё виски. — Будешь? — За рулём. — Тогда чай. Или кофе. — Кофе. Я прошёл на кухню, включил кофемашину. Кир стоял в дверях, смотрел на меня. Я знал этот взгляд — он ждал, когда я скажу то, что он уже понял, но ещё не услышал. — Как она? — спросил он. — Спит. Врачи сказали — восстановится. Неделя покоя, и будет как новенькая. — Хорошо, — он помолчал. — А ты? Я тебя таким не видел никогда. Ты сияешь, как новогодняя ёлка. Я усмехнулся, не оборачиваясь. — Ты повторяешься. — Потому что это правда, — он прошёл и сел за кухонный стол. — Ты был чёрный, как туча. А сейчас стоишь и улыбаешься. Что случилось-то за это время? Кроме того, что её выписали? Кофемашина затихла. Я взял чашку, поставил перед Кириллом. Налил себе ещё виски. Сел напротив. — Рита согласилась стать моей женой, — сказал я. Кир поперхнулся кофе. Закашлялся, вытер рот рукавом, уставился на меня круглыми глазами. — Чего? — Ты слышал. — Нет, я слышал, я просто… — он ошарашенно помотал головой. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Кир откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня долгим взглядом, потом куда-то в потолок, потом снова на меня. — Ну ни хрена себе, — выдохнул он. — Ты вообще понимаешь, что это значит? — Понимаю, — я отхлебнул виски. — Я беру в жёны дочь Соболя. Это политический скандал, передел сфер влияния и гарантированная головная боль на ближайшие несколько лет. — И тебе плевать? — Абсолютно. Кир покачал головой. — Пропал Громов. Окончательно. — Ты это уже говорил, — напомнил я. — И скажу ещё раз, — он сделал глоток кофе. — Но я тебя поздравляю. Если это то, чего ты хочешь. — Это то, чего я хочу, — сказал я твёрдо. — Она — единственное, что имеет смысл. Всё остальное — война, бизнес, территория — это просто шум. А она… она настоящая. Кир помолчал. — А она знает? — О чём? — О том, кто ты такой. На самом деле. О всём, чем ты занимаешься. — Она знает достаточно, — ответил я. — Она знает, что я Громов. Она видела меня в деле. Она не боится. — Это не значит, что она знает всё, — Кир посмотрел на меня серьёзно. — Ты уверен, что хочешь втянуть её в это? Я поставил стакан на стол. Посмотрел ему прямо в глаза. — Она уже втянута, Кир. С самого начала. Сейчас она выбрала стать моей женой. Я не буду решать за неё. Кир выдохнул. Кивнул. — Ладно. Как знаешь. Когда свадьба? — Не решили ещё. Ей нужно восстановиться сначала. — Понял, — он поднялся, допил кофе. — Тогда я организую внешний периметр. Чтобы никаких сюрпризов. Соболь, конечно, не обрадуется. — Соболь в курсе, — сказал я. — Я ему сказал. Ещё в больнице. Кир замер на полпути к двери. — И он что? — Сказал, что если я сделаю ей больно, он меня убьёт. — Логично, — хмыкнул Кир. — А ты? — А я сказал, что тогда сам дам ему ствол. Кир посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся — широко, по-настоящему. — Знаешь, Громов… ты, конечно, ёбнутый. Но я тебя уважаю. — Спасибо. — Не за что, — он направился к двери. — Ладно. Я поехал. Если что — звони. И поспи хоть немного, а то на жениха не похож. На зомби похож. — Учту. Он ушёл. Входная дверь захлопнулась. Я остался один в тишине дома. Допил виски, поставил стакан в раковину и тихо поднялся в спальню. Приоткрыл дверь. Рита спала — тихо, мирно, свернувшись калачиком под одеялом. Я постоял на пороге, глядя на неё. Потом взял из шкафа запасное одеяло, подушку и лёг на диван в углу спальни. Не хотел оставлять её одну. Не после всего, что случилось. Я закрыл глаза. И впервые за много дней уснул спокойно. Потому что она была здесь. Живая. Здоровая. И она согласилась стать моей женой.

Через пару дней.

Я договорился о встрече на шесть, но поставщики перенесли на восемь. Пробки, дела, обычная рутина. Я позвонил Рите, сказал, что задержусь. Она ответила коротко: «Хорошо», — но я слышал в её голосе что-то новое. Спокойствие. Как будто она наконец-то перестала ждать подвоха. А потом позвонил Кир. — Слушай, Громов, — начал он без предисловий. — Ты где? — В городе. Поставщики перенесли встречу. А что? — Я тут мимо твоего дома проезжал, — в его голосе была та самая наглая усмешка, которую я знал слишком хорошо. — Думал, заскочу, кофе выпью. Илья сказал, ты не один. Сказал, у тебя там… девушка. Я усмехнулся. Илья, конечно, доложил. Они с Киром были как два старых попугая — всё знали, всё обсуждали. — Есть такое, — ответил я. — Соболева? — уточнил Кир. — Она самая. Кир присвистнул. — Ну ни хрена себе. И ты её просто так у себя оставил? Одну? В своём доме? — Она не чужая, Кир. — Да я понимаю, — он помолчал. — Слушай, я ж её ни разу не видел. Ну, в смысле, нормально. Только на фотках, да и те размытые. Может, познакомишь? Я задумался. Кир был моим лучшим другом. Единственным, кому я доверял. Если я собирался строить с Ритой что-то серьёзное — а я собирался — он должен был её узнать. Не как дочь Соболя. Не как ту, кого мы обсуждали на совещаниях. А как женщину, с которой я хочу быть. — Ладно, — сказал я. — Подъезжай. — Серьёзно? — удивился Кир. — Серьёзно. Но предупреждаю: она сложная. Не дави, не шути про отца, не спрашивай про руки. — Про руки? — Она носит длинные рукава, — сказал я. — Причина есть, но я тебе не скажу. Это её история. Просто… будь собой. Но не тем собой, который на разборках. — Понял, — Кир стал серьёзнее. — Я мигом. Я набрал Риту. — Рита, — сказал я, когда она ответила. — Тут такое дело. Мой друг, Кирилл, хочет заехать. Познакомиться с тобой. — Зачем? — в её голосе мелькнула настороженность. — Потому что он мне как брат. И потому что ты — часть моей жизни. А он — часть моей жизни. Я хочу, чтобы вы знали друг друга. Она помолчала. — Он знает, кто я? — Знает, что ты дочь Соболя. Но он не придаёт этому значения. Кир не такой. — А какой он? Я задумался. — Наглый, громкий, шутит как дурак. Но верный. И если ты ему понравишься — он за тебя любого порвёт. А если нет… — я усмехнулся. — То просто будет вежливым. Но ты ему понравишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты нравишься мне. А у нас с ним вкусы часто совпадают. Она фыркнула — я услышал сдержанный смех. — Ладно. Пусть приезжает. Я только оденусь поприличнее и приведу себя в порядок. — Ты в моей футболке, — сказал я, и голос сам стал ниже. — Ничего приличнее быть не может. — Громов. — Саша. И я серьёзно. Но если хочешь переодеться — в шкафу есть мои вещи. Выбирай любые. Она сбросила вызов. Я улыбнулся. Мой дом. Моя женщина. Мой друг. Впервые за много лет это давало чувство, что жизнь наконец-то становится правильной. Кир приехал через пятнадцать минут. Я встретил его у входа. Он выглядел так, будто собрался на светский раут — наглаженная рубашка, чистая обувь, даже волосы прилизал. Я не сдержал усмешки. — Ты чего вырядился? — Так это… — он дёрнул воротник. — Первое впечатление. — Ты не на свидание, Кир. — Знаю. Но если она твоя — я должен выглядеть достойно. Я хлопнул его по плечу. — Пошли. Она в гостиной. Рита сидела на диване, подобрав ноги под себя, и читала какую-то книгу, которую нашла в моём шкафу. На ней была лёгкая белая майка с широкими лямками и короткие домашние шорты. Левая рука скрыта длинным рукавом мягкой домашней кофты — она накинула её поверх майки. Осторожность или привычка, которую она не оставляла даже дома. Когда я вошёл с Киром, она подняла голову, и я увидел, как на секунду мелькнуло напряжение в её глазах. Но тут же исчезло. Она закрыла книгу, поднялась. — Привет, — сказала она спокойно. Кир замер на пороге. Я видел, как он осматривает её — быстро, профессионально, как привык осматривать людей. Но в его взгляде было любопытство. А потом он вдруг задержал взгляд на её правой руке — единственной открытой. И присвистнул. — Ни хрена себе, — выдохнул он. — Что? — спросила Рита, чуть прищурившись. — Татуировки, — Кир шагнул ближе, разглядывая её открытое плечо и правую руку. — Это ж… это же целая история. Можно? Он указал на татуировки. Рита перевела взгляд на меня. Я кивнул. Она чуть расслабилась и протянула ему правую руку ладонью вверх. Кир подошёл ближе. Он смотрел с уважением, почти с благоговением. Как человек, который сам носил на себе следы жизни. — Смотри, — сказал он, указывая на чёрные точки на суставах. — Это что значит? — Ничего особенного, — ответила она спокойно. — Просто рисунок. Давно сделан. — А паук? — он кивнул на татуировку, которая раскинула лапы от запястья до локтя. — Символ чего-то? — Терпения, — ответила Рита. — Паук плетёт сеть. Ждёт. Никогда не спешит. Кир хмыкнул, потом перевёл взгляд на лилию — сломанную, с каплями чего-то тёмного на лепестках. На колючую проволоку, которая обвивала бицепс. — А это? — Лилия — красота, которая ломается, — сказала она. — Проволока — то, через что приходится продираться. Кир смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего я не видел давно. Уважение к ней самой. — А что на спине? — спросил он вдруг. — Я заметил, когда ты встала. Там что-то виднеется. Рита замерла. Посмотрела на меня — долгим взглядом, в котором я прочитал вопрос: «Можно?» Я снова кивнул. — Покажи, — сказал я тихо. — Если хочешь. Рита медленно повернулась спиной. Майка не закрывала лопатки. Левая рука оставалась в рукаве кофты, но спина была открыта. И там, на всю ширину, раскинулись два огромных крыла. Ангельские, чёрные, с рваными перьями, спускающимися почти до талии. Между ними, вдоль позвоночника, шёл текст. Красивый, витиеватый шрифт — строчки на латыни. Кир шагнул ближе, вглядываясь. — Это что? — спросил он. — Язык не наш. — Латынь, — ответила Рита, не оборачиваясь. — «Non angeli, sed angeli sumus. Cadimus, ut resurgamus. Per vulnera, fortitudo. Per umbram, lux. Per mortem, vita». — И что это значит? — тихо спросил Кир. — «Мы не ангелы, но мы — ангелы», — перевела она. — «Мы падаем, чтобы восстать. Через раны — сила. Через тень — свет. Через смерть — жизнь». В гостиной повисла тишина. Даже Кир молчал — что для него было редкостью. Я смотрел на её спину, на эти чёрные крылья, которые говорили о ней больше, чем любые слова. Она не ангел. Она падшая. Но она восстала. Через боль, через тень, через смерть. И стала той, кто она есть. — Это… — Кир запнулся, подбирая слова. — Это пиздец как красиво. Рита повернулась. Посмотрела на Кира. И вдруг улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую я видел всего несколько раз. — Ты странный, — сказала она. — Я знаю, — ответил Кир. — Мне это часто говорят. Но обычно добавляют «мудак». — Мудак, — согласилась Рита. Кир заржал. Громко, от души. И напряжение, которое висело в воздухе, лопнуло, как мыльный пузырь. — А ты мне нравишься, — сказал он, отсмеявшись. — Серьёзно. Я думал, ты будешь вся из себя — дочь Соболя, закрытая, холодная. А ты… ты своя. В доску. — Это комплимент? — спросила Рита. — Это констатация факта, — Кир повернулся ко мне. — Громов, я одобряю. Полностью. — Я не спрашивал твоего одобрения, — ответил я, но внутри тоже улыбался. — А я всё равно дал. Мы прошли в гостиную. Кир плюхнулся в кресло, Рита села на диван, я устроился рядом с ней. Кир болтал о чём-то — о поставщиках, о новых стволах, о том, что Соболь опять активизировался. Но я заметил: он говорил свободно, не пряча ничего. При Рите. Как при своей. А Рита слушала. Иногда кивала. Иногда задавала вопросы. И я видел, как они смотрят друг на друга — как два человека, которые только что нашли общий язык. Через шрамы, через прошлое, через боль, которую оба понимали. Через час Кир засобирался. У двери он обернулся к Рите: — Береги его, — сказал он серьёзно. — Он, конечно, мудак, но он мой мудак. — Я знаю, — ответила она. — И ты его береги. Когда меня нет рядом. — Договорились. Они посмотрели друг на друга. И Кир, который никогда не жал руки женщинам, протянул ей ладонь. Рита пожала её. Кир на секунду задержал её руку, глядя на чёрные точки на суставах, но ничего не спросил. — Рад познакомиться, — сказал он. — Надеюсь, ещё увидимся. — Я тоже, — ответила она. Кир кивнул. Вышел. Дверь закрылась. Я повернулся к Рите. Она стояла посреди гостиной — босая, в лёгкой майке, с накинутой на плечи кофтой и чёрными крыльями за спиной. И улыбалась. — Ну что? — спросил я. — Он нормальный, — сказала она. — Твой Кир. — Он мой брат. — Я поняла, — она подошла ко мне, обняла за талию. — Спасибо. — За что? — За то, что познакомил. За то, что не прячешь меня. За то, что даёшь мне… людей. Настоящих. Я прижал её к себе, поцеловал в макушку. — Ты заслуживаешь настоящих людей, Рита. — Ты тоже, Саша. Мы стояли посреди гостиной, обнявшись, и я чувствовал, как её дыхание становится ровным, как её тело расслабляется в моих руках. А на её спине, под тонкой тканью майки, были крылья. Чёрные. Падшие. Ангельские. И я знал: она прошла через ад. Но она восстала. И теперь она — моя. Рита как раз сидела у меня в гостиной, пила чай и читала какую-то книгу. Я работал за столом, просматривал документы, но краем глаза всё время следил за ней. Она выглядела по-домашнему — моя футболка, мягкие шорты, волосы собраны в небрежный пучок. Простая. Настоящая. И от этого у меня внутри разливалось что-то тёплое, почти забытое. Её телефон завибрировал. Она глянула на экран. — Мама, — сказала она и взяла трубку. — Да, мам. Я слышал обрывки разговора — приглушённый голос Екатерины Викторовны в трубке, интонации Риты, которые становились всё более удивлёнными. — Прямо вместе? — переспросила она, бросив на меня быстрый взгляд. — Ты уверена? Пауза. Я замер с ручкой в пальцах, забыв о документе, который лежал передо мной. Рита прикрыла трубку рукой и повернулась ко мне: — Мама хочет, чтобы я приехала к ним. С тобой. Познакомиться. Я отложил ручку. В груди что-то ёкнуло — то ли страх, то ли волнение, то ли всё сразу. — Со мной? — переспросил я. — С тобой, — подтвердила Рита. — Она сказала: «Привози своего мужчину. Хочу посмотреть на того, кто заставил тебя улыбаться». Я провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть волнение. Громов, который не боялся ни пуль, ни разборок, ни врагов, сейчас чувствовал, как внутри всё сжимается от мысли о знакомстве с матерью женщины, которую я люблю. — И что ты думаешь? — спросил я. — Я думаю, что она уже всё решила, — Рита чуть усмехнулась. — Если мама чего-то хочет — спорить бесполезно. Я смотрел на неё. На её спокойное лицо, на лёгкую улыбку. Она не боялась. А вот я… я вдруг почувствовал себя мальчишкой, которого ведут знакомиться с родителями. — Когда? — спросил я. — Завтра. К обеду. Она пирог испечёт. — С яблоками и корицей? — С яблоками и корицей, — подтвердила Рита. Я кивнул, стараясь выглядеть уверенным. — Хорошо. Поедем. Всю ночь я ворочался, не в силах уснуть. Мысли крутились, как заезженная пластинка. Что говорить? Как смотреть? Как держаться с её матерью, которая наверняка знает, кто я? Враг её мужа. Человек, чья семья годами воюет с семьёй Соболя. Рита давно спала рядом — тихо, умиротворённо, положив голову мне на плечо. Я чувствовал тепло её дыхания на своей груди, и это тепло было единственным, что не давало мне окончательно провалиться в беспокойство. — Ты не спишь, — пробормотала она сквозь сон. — Сплю. — Врёшь, — она приподнялась на локте, посмотрела на меня сонными глазами. В лунном свете из окна её лицо казалось фарфоровым — бледным, тонким, прекрасным. — Ты нервничаешь? — Нет, — соврал я. Она усмехнулась. — Громов, ты держал в руках автомат, а боишься моей мамы. — Я не боюсь твоей мамы, — я вздохнул, признавая поражение. — Я боюсь… Не знаю. Не оправдать ожиданий. Она ведь знает, кто я. — Знает, — согласилась Рита. — Но она хочет увидеть тебя не как Громова. А как мужчину, с которым её дочь улыбается. Понимаешь разницу? Я смотрел в её голубые глаза, в которых сейчас не было ни льда, ни пустоты — только забота и нежность, и думал, что разницы, может, и нет. Но ради неё я готов был пройти через что угодно. Даже через знакомство с мамой. Даже через этот липкий, мальчишеский страх, от которого потели ладони. — Понимаю, — сказал я. — Попробую не облажаться. — Не облажаешься, — она поцеловала меня в плечо и снова улеглась, прижавшись щекой к моей груди. — Ты — лучшее, что со мной случилось. Мама это увидит. Я закрыл глаза, но сон пришёл не сразу. Я лежал, гладил её по волосам и думал о том, как странно устроена жизнь. Я, Александр Громов, глава семьи, человек, которого боялся весь город, завтра поеду знакомиться с мамой. Как пацан. Как обычный влюблённый пацан. И от этого почему-то было… хорошо. По-настоящему хорошо. На следующий день я одевался дольше, чем на любую деловую встречу. Перебрал три рубашки, два пиджака, в итоге остановился на тёмных джинсах и светлой рубашке — без галстука, без официальности. Хотел выглядеть достойно, но не как на переговорах. Рита сидела на краю кровати и наблюдала за мной с лёгкой усмешкой. — Ты красивый, — сказала она. — Я серьёзен. — Я тоже, — она поднялась, подошла ко мне и поправила воротник. Её пальцы — живые, тёплые — скользнули по моей шее. — Не нервничай. Она хорошая. Просто будь собой. — А если я ей не понравлюсь? — вырвалось у меня. Рита посмотрела на меня — долго, внимательно. А потом улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда заставляла моё сердце биться чаще. — Понравишься, — она поцеловала меня в щёку. — Поехали. За руль сел я. Рита сидела рядом, положив правую руку мне на колено. В зеркале заднего вида мелькали знакомые улицы. Я знал этот район — тихий, зелёный, с большими домами за высокими заборами. Здесь жили те, кто мог позволить себе не бояться. И здесь жила женщина, которая ждала нас с пирогом. Особняк Соболей был именно таким, как я ожидал. Белые стены, кованые ворота, идеально подстриженный газон, фонтан перед входом. Но была в этом доме какая-то мягкость — цветущие клумбы, уютная беседка в саду, детские качели в углу, которые, наверное, стояли здесь ещё с тех пор, когда Рита была маленькой. Я заглушил двигатель. Посмотрел на Риту. Она была спокойна, но я заметил, как она чуть сильнее сжала мою руку. Ей тоже было волнительно — просто она умела это прятать. — Готова? — спросил я. — А ты? Я глубоко вдохнул. — Поехали. Мы вышли из машины. Фонтан тихо журчал, в саду пахло розами и свежескошенной травой. Я чувствовал, как внутри всё натягивается, как струна — напряжение, смешанное с предвкушением. Рита взяла меня за руку. Я сжал её пальцы, чувствуя их тепло, и мы пошли к двери. Дверь открылась раньше, чем мы успели нажать звонок. Видимо, нас ждали. На пороге стояла женщина. Невысокая, хрупкая, с мягкими чертами лица и тёплыми карими глазами. В ней не было ничего от мафиозной семьи — ни холодности, ни стали. Светлое платье, домашние туфли, волосы собраны в аккуратный узел. Она смотрела на меня с интересом, но без враждебности. Как мать, которая хочет понять, кто перед ней. — Мам, — Рита отпустила мою руку и обняла её. — Знакомься. Это Александр. Я шагнул вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Здравствуйте, Екатерина Викторовна, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, что пригласили. Она смотрела на меня. Долго. Внимательно. Я чувствовал, как она изучает моё лицо, мои глаза, мои руки. Как мать, которая хочет понять, кто перед ней. И в этом взгляде было столько тепла и тревоги одновременно, что у меня перехватило дыхание. — Александр, — повторила она наконец. Голос был мягким, с лёгкой хрипотцой. — Можно просто Саша? — Можно, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает первый, самый острый страх. — Тогда проходите, Саша, — она улыбнулась. — Пирог стынет. Мы вошли в дом. Изнутри он был ещё уютнее — светлые стены, деревянная мебель, кружевные салфетки на столах. В гостиной тихо тикали старинные часы. В воздухе пахло корицей и яблоками — тот самый запах, о котором Рита рассказывала в парке. Запах дома. Запах детства. Запах, которого у меня никогда не было, но который я узнал сразу. Столовая была просторной, с большим окном в сад. Солнечный свет заливал комнату, играл на белой скатерти, на фарфоровых чашках, на золотистой корочке пирога. На столе уже стоял пирог — посыпанный сахарной пудрой, источающий аромат, от которого рот наполнялся слюной. Чайник, чашки на блюдцах, мёд в стеклянной банке. Всё как в детстве. Только моё детство было другим. — Садитесь, — Екатерина Викторовна указала на стул. — Рита говорила, вы любите кофе, но я подумала, что чай будет уместнее. К пирогу. — Чай — это прекрасно, — сказал я, садясь. Рита села рядом, и под столом её колено слегка коснулось моего. Поддержка. Я был благодарен. Первые минуты были напряжёнными. Екатерина Викторовна разливала чай, задавала вежливые вопросы — как доехали, не холодно ли, как вам погода. Я отвечал коротко, стараясь не сказать лишнего, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит та струна. Но потом атмосфера начала меняться. Может, дело было в пироге, который таял на языке и был точно таким, каким я его запомнил в парке — яблоки, корица, тесто, которое пахнет домом. А может, в том, что Екатерина Викторовна оказалась не такой, как я ожидал. Она не допрашивала. Не смотрела с подозрением. Просто… разговаривала. И от этого лёд внутри меня таял. — Рита рассказывала, что вы сидели в кафе и кормили друг друга пирогом? — спросила она вдруг, и в её глазах блеснули искорки. Я чуть не поперхнулся чаем. Жар прилил к щекам — я, Громов, краснел, как мальчишка. — Мам! — Рита вскинула голову. — А что? — Екатерина Викторовна улыбнулась. — Она правда рассказала. Это было так трогательно. — Это было… неожиданно, — сказал я, бросив взгляд на Риту, и почувствовал, как уголки моих губ сами ползут вверх. — Она первая меня покормила. Сказала: «Открывай рот». Я открыл. Екатерина Викторовна засмеялась. Искренне, мягко, совсем не похоже на жену мафиози. И её смех был таким же тёплым, как у Риты — только более открытым, более свободным. — Значит, вы её слушаетесь, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Иногда, — признался я. — Когда она права. — А когда она не права? — Тогда мы спорим, — я усмехнулся, чувствуя, как напряжение окончательно уходит из плеч. — Но она всё равно чаще выигрывает. — Правильно, — кивнула Екатерина Викторовна, и в её голосе прозвучала гордость. — Женщины в этой семье сильные. Даже если не показывают этого. Мы говорили о пустяках. О погоде, о саде, о цветах. Екатерина Викторовна расспрашивала меня о работе — осторожно, не заходя на опасную территорию. Я отвечал общими фразами, но не врал. Потом она начала рассказывать о своём саде — о розах, которые не цвели в этом году, о пионах, которые, наоборот, разрослись так, что пришлось рассаживать. Я слушал, и это было странно, непривычно — вот так сидеть за столом, пить чай и говорить о цветах. Без оружия. Без угроз. Без войны. Рита была спокойна. Она пила чай, ела пирог, иногда вставляла комментарии. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что чувствую себя… дома. Впервые за много лет — по-настоящему дома. Через час Рита встала из-за стола. — Я на пару минут, — сказала она, выходя из столовой. — Потом покажу Саше свою комнату. Мы остались вдвоём с Екатериной Викторовной. Повисла пауза — какая-то значительная. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать. Что-то важное. И моё сердце снова забилось чаще. — Саша, — начала она, глядя в свою чашку. — Можно я скажу вам кое-что? Пока Рита не слышит. — Конечно, — ответил я, внутренне напрягшись. Она подняла на меня глаза. И в этих карих, тёплых, материнских глазах стояли слёзы. Настоящие, непритворные, те, которые она, наверное, держала в себе очень долго. — Спасибо вам, — сказала она тихо. Я замер. Сердце пропустило удар. — За что? — спросил я, хотя уже догадывался. — За то, что вы появились в её жизни, — Екатерина Викторовна смахнула слезу быстрым, привычным движением. — Я не знаю, что между вами. Не знаю, как далеко зашло. Но я вижу, как она изменилась. Она улыбается, Саша. Впервые за много лет — по-настоящему улыбается. Я не находил слов. Смотрел на неё и молчал. В горле стоял ком. — Вы знаете, что с ней случилось? — спросила она. — Кое-что знаю, — ответил я осторожно. — Не всё. — Я тоже не всё, — призналась она. — Андрей оградил меня от подробностей. Но я знаю, что она прошла через ад. И знаю, что она почти не улыбалась до недавнего времени. А теперь… — она снова смахнула слезу, и её голос дрогнул. — Теперь она приезжает ко мне, и её глаза светятся. Она говорит о вас. Не много, но я слышу. Слышу, как меняется её голос, когда она произносит ваше имя. Как будто в этом имени — всё её спасение. Я сжал чашку в руках, чувствуя, как к горлу подступает что-то горячее. — Я не сделал ничего особенного, — сказал я. — Просто… был рядом. — Этого достаточно, — Екатерина Викторовна протянула руку через стол и накрыла мою ладонь. Её пальцы были тёплыми и дрожали. — Этого оказалось достаточно, чтобы она начала возвращаться к жизни. Я не знаю, какой вы человек в бизнесе. Не знаю, какой вы враг для моего мужа. Но для моей дочери вы — спасение. И за это я благодарна вам. По-настоящему. До конца жизни. Я смотрел на неё. На её дрожащие губы, которые она закусывала, чтобы не расплакаться. На слёзы, которые она не позволяла себе пролить. На женщину, которая годами жила в страхе за своего ребёнка и которая сейчас благодарила меня — врага её семьи — за то, что её дочь снова умеет улыбаться. — Я не сделаю ей больно, — сказал я. Слова вырвались сами, но я вложил в них всё, что чувствовал. — Обещаю. Она кивнула. Сжала мою руку сильнее — крепко, по-матерински. И отпустила. — Я вам верю, Саша, — сказала она. — Не знаю почему, но верю. Рита вернулась через минуту. Она бросила на меня быстрый взгляд — заметила, что что-то изменилось, что воздух в комнате стал другим. Но ничего не спросила. Просто села рядом и положила ладонь на моё колено. Под столом. Тихо. Незаметно. Но я чувствовал это тепло, и оно было важнее любых слов. — Пойдём, — сказала она мне через несколько минут. — Покажу кое-что. — Комнату? — спросил я. — Комнату, — подтвердила она. — Мам, мы ненадолго. — Идите, — Екатерина Викторовна улыбнулась, и в её улыбке больше не было слёз. — Я пока чайник новый поставлю. Рита взяла меня за руку и повела по лестнице наверх. Я шёл за ней по коридору, разглядывая семейные фотографии на стенах, и сердце моё колотилось от нежности, от благодарности, от любви, которая переполняла меня так, что, казалось, ещё немного — и она хлынет через край. Рита в детстве — с косичками, с большим бантом, с беззаботной улыбкой. Рита с мамой — они сидят на скамейке в саду, и ветер треплет волосы обеим. — Это я в семь лет, — сказала Рита, заметив мой взгляд. — Ещё до всего. — Ты была красивой, — сказал я. — И сейчас красивая. Она не ответила, но я видел, как тронули её губы — лёгкая, едва заметная улыбка, от которой у меня сжалось сердце. Она остановилась у одной из дверей на втором этаже. — Вот, — сказала она, берясь за ручку. — Моя комната. Я не живу здесь давно, но мама ничего не меняла. Всё так же, как было. Она открыла дверь, и я вошёл. И замер на пороге, потому что комната была именно такой, какой я её и представлял — и одновременно совсем другой. Светлые стены с цветочными обоями — нежными, в мелкий розовый бутон. Белая мебель — кровать с резной спинкой, застеленная покрывалом с рюшами. Письменный стол у окна, на котором всё ещё лежали старые тетради и цветные ручки. Книжный шкаф, забитый книгами — фантастика, приключения, детективы в потрёпанных обложках, зачитанные до дыр. На подоконнике — плюшевый заяц с потёртыми ушами, которого, наверное, обнимали перед сном. На стенах — постеры каких-то рок-групп, выцветшие, приколотые старыми кнопками. Гирлянда с фотографиями на прищепках — Рита с подругами из школы, Рита на море, Рита с котом. — Вот это да, — выдохнул я, оглядываясь. — Это… совсем по-девчачьи. — Я была нормальным ребёнком, — Рита остановилась посреди комнаты, оглядываясь так, будто сама не была здесь много лет. — До всего, что случилось. Здесь всё так и осталось. Мама законсервировала. Как музей. Я медленно прошёл по комнате, чувствуя, как внутри поднимается какое-то щемящее, горько-сладкое чувство. Каждая вещь здесь была частью её. Той девочки, которая жила здесь до ада. До боли. До того, что сломало её и собрало заново. Я подошёл к книжному шкафу. Провёл пальцами по корешкам — бережно, почти благоговейно. — Ты много читала? — спросил я. — Да, — она подошла ближе, встала рядом, и я чувствовал тепло её плеча. — Это был мой способ сбежать. Когда я не могла выходить из дома — я уходила в книги. В другие миры. Где не было боли. Я повернулся к ней. Она стояла так близко, и её голубые глаза смотрели на меня без страха, без пустоты — только с тихой, спокойной грустью. — А теперь? — спросил я. — А теперь, — она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде мелькнуло что-то светлое, — мне не нужно сбегать. У меня перехватило дыхание. Я наклонился и поцеловал её. Мягко, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Она ответила — её пальцы коснулись моей щеки, задержались на скуле. В этой комнате, среди детских книг и плюшевых зайцев, среди гирлянд с фотографиями и старых постеров, она была совсем другой. Просто Рита. Которая когда-то мечтала, читала, смеялась. И которая теперь начала делать это снова. — Спасибо, что показала, — сказал я, когда мы отстранились. — Это часть меня, — ответила она. — Я хотела, чтобы ты видел. — Я вижу, — я провёл пальцами по её щеке. — Я вижу тебя. Всю. Мы вышли из комнаты, и я уже начал спускаться по лестнице, как вдруг она сзади шлёпнула меня по спине и с криком: «Догоняй, Громов!» — пронеслась мимо, вихрем, босая, смеющаяся. На секунду я замер, ошарашенный. Я никогда не слышал, чтобы она так смеялась — громко, открыто, по-детски. А потом внутри что-то щёлкнуло, и я рванул за ней. — Ах ты ж! — крикнул я, перепрыгивая через ступеньки. Сердце колотилось уже от чистой, незамутнённой радости. Она неслась по коридору первого этажа, ловко огибая углы, отталкиваясь от стен, хохоча так, что у меня у самого рот растягивался в дурацкой улыбке. Я догонял её — мимо гостиной, мимо столовой, мимо кухни, откуда выглянула Екатерина Викторовна и тут же скрылась обратно, кажется, улыбаясь. — Не поймаешь! — Рита обернулась на бегу, её волосы растрепались, глаза сияли так, как я никогда не видел. — Поймаю! Она свернула в гостиную, попыталась обежать диван, но я срезал угол и перехватил её у окна. Схватил за талию, дёрнул на себя. Она взвизгнула, смеясь, попыталась вырваться, но я уже держал крепко. — Попалась, — выдохнул я ей в волосы, чувствуя, как она тяжело дышит, как её сердце колотится в такт моему. — Не считается! — запротестовала она. Я развернул её к себе лицом и, недолго думая, подхватил на руки — легко, как ребёнка. Она охнула, обхватила меня за шею, её левая рука скользнула по моему плечу, но она не отдёрнула её, не спрятала. Просто держалась. И это доверие — такое простое, такое невозможное для неё ещё пару месяцев назад — отозвалось во мне волной тепла. — И что теперь? — спросила она, глядя на меня сверху вниз, и в её глазах прыгали чёртики. — А теперь… — я начал кружить её. Гостиная закружилась — окна, диван, картины на стенах, цветы в вазе, всё слилось в один разноцветный вихрь. Рита засмеялась — громко, открыто, запрокинув голову. Её волосы развевались, щёки раскраснелись, и она была такой живой, такой настоящей, что у меня перехватило горло. Я кружил её, пока у самого не закружилась голова, а потом остановился и поцеловал. Прямо в губы. Посреди гостиной её матери. Не думая ни о чём. Просто потому, что не мог иначе. Она ответила сразу — её губы были мягкими, податливыми, а пальцы запутались в моих волосах. — Громов, — выдохнула она, когда я отстранился. — Саша, — поправил я. — Саша, — повторила она. — Ты сумасшедший. — Это у нас семейное. Я опустил её на пол, но руки не убрал. Мы стояли так — обнявшись, тяжело дыша, улыбаясь как два дурака. И в этот момент я чувствовал себя счастливым. Таким счастливым, каким не был никогда. И тут мы услышали шаги. Екатерина Викторовна вышла из кухни с большим пухлым альбомом в руках. Увидела нас — растрёпанных, запыхавшихся, смущённых — и улыбнулась. Тепло, по-домашнему, как улыбаются матери, когда видят своих детей счастливыми. — Я вам не помешала? — спросила она. — Нет, мам, — Рита быстро отстранилась, поправляя волосы. Её щёки горели алым. Мои, кажется, тоже. — Тогда идите сюда, — она села на диван, похлопав по месту рядом с собой. — Саша, вы ещё не видели детские фотографии Риты. А я их как раз достала. Рита застонала. — Ма-ам… — Что «мам»? — Екатерина Викторовна уже открывала альбом, и в её глазах блестели те самые искорки, которые я уже видел раньше. — Он должен знать, на ком женится. Я усмехнулся. Рита уткнулась лицом в моё плечо. — Господи, — прошептала она. — За что мне это. — Садись, — я подтолкнул её к дивану, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Хочу видеть. Она села, скрестив руки на груди, с выражением вселенского страдания на лице. Но в глазах всё равно прыгали смешинки. Екатерина Викторовна открыла альбом на первой странице. — Вот, — сказала она. — Рита в роддоме. Три дня от роду. Видите, какая серьёзная? Я наклонился. На фотографии был крошечный младенец с голубыми глазами и нахмуренными бровями. Крошечные пальчики, сжатые в кулачки. Смешной чепчик на голове. — Ты уже тогда была грозной, — сказал я, чувствуя, как улыбка сама расползается по лицу. — Я просто спать хотела, — буркнула Рита. — А вот это — первый день в школе, — Екатерина Викторовна перевернула страницу. — С бантами. Она сама их выбирала. Рита в школьной форме, с огромным белым бантом на голове и ранцем, который, кажется, весил больше неё. Серьёзное личико, но в глазах — предвкушение. Я смотрел на эту маленькую девочку с бантом и чувствовал, как внутри всё переворачивается. — Какая ты была маленькая, — сказал я. — Я и сейчас не гигант. — А вот это — её первый рисунок, — Екатерина Викторовна перевернула ещё страницу. — Она нарисовала нашу семью. Видите — папа, мама и она. И кошка, которая у нас тогда жила. Кривоватые, но старательные фигурки. Солнце в углу листа. Дом с треугольной крышей. И кошка, которая действительно была похожа на кошку. — Кошку звали Мурка, — сказала Рита тихо. — Она умерла, когда мне было двенадцать. — Хорошая была кошка, — кивнула Екатерина Викторовна, и в её голосе прозвучала старая, застарелая грусть. Они перелистывали страницы, а я смотрел. Смотрел на Риту, которая лепила снеговика — сосредоточенную, с красными от холода щеками. На Риту, которая сидела на коленях у отца — маленькая, беззаботная, ещё не знающая, что будет дальше. На Риту, которая дула на одуванчик, зажмурившись от солнца. На Риту с мамой — они пекли пирог, обе в муке, обе смеются. Чем дальше я смотрел, тем сильнее сжималось моё сердце. Вот она — девочка, которая любила пирог с корицей. Которая читала книги и мечтала путешествовать. Которая рисовала семью и лепила снеговиков. А потом что-то случилось. Что-то, что отняло у неё всё это. И я знал — я видел шрамы на теле Риты, видел её глаза, когда она просыпалась от кошмаров. Знал достаточно, чтобы понимать: та девочка умерла. Или почти умерла. А теперь — теперь она возвращалась к жизни. Медленно, трудно, но возвращалась. — Она была счастливым ребёнком, — сказала Екатерина Викторовна, и голос её дрогнул. — А потом… — Мам, — перебила Рита. — Не сейчас. Я почувствовал, как она напряглась рядом со мной. Взял её за руку, сжал пальцы. Екатерина Викторовна кивнула. Закрыла альбом. — Ладно. Но я рада, что вы пришли, Саша. Правда. — Я тоже рад, — сказал я. — Спасибо вам. За всё. Она улыбнулась — мягко, по-матерински. Встала, забрала альбом. — Пойду чайник поставлю. Опять остыл. Она вышла из гостиной, оставив нас одних. Рита сидела, глядя на закрытый альбом на столе. Я смотрел на неё и чувствовал, как грудь распирает от нежности — такой сильной, что было почти больно. — Ты как? — спросил я тихо. — Нормально, — она подняла на меня глаза. — Странно. Я не была в этой комнате так долго. И не видела эти фотографии. Они напоминают мне… о том, какой я была. До всего. — Ты всё ещё та девочка, — сказал я, поднося её руку к губам и целуя пальцы. — Где-то внутри. Просто прячешься. — Может быть, — она посмотрела на меня, и в её глазах была благодарность. — Но с тобой я прячусь меньше. Я поцеловал её в висок, чувствуя, как от неё пахнет домом — пирогом, чаем, теплом. — Тогда будем смотреть альбомы почаще. Она засмеялась. Тихо, но искренне. И в этом смехе было что-то от той девочки, которая сидела на коленях у отца и дула на одуванчик. Что-то живое. Что-то, что я хотел беречь до конца своих дней.