Александр

Я не хотел ехать. Вечер был спокойный, Рита осталась у себя дома, сказала, что хочет принять ванну и лечь пораньше. Я обрадовался — последние дни она выглядела уставшей, и мне казалось, что ей просто нужно выспаться. Но когда Кир позвонил и сказал: «Саш, там такое шоу сегодня в клубе, Кукла выступает, народ валит, говорят, за ней охотятся», — я замер. — Что значит охотятся? — Организаторы устроили аттракцион. Кто дольше продержится против неё — сто баксов за минуту. А кто победит — два лимона зелени. Желающих дохуя. Она сегодня в открытую работает, протез разрешили. Говорят, зрелище будет. Я должен был остаться. Рита ждала меня дома. Но что-то внутри щёлкнуло. Та самая Кукла, о которой говорил весь город. Та, что убила Серебрякова. Та, что переломала шею Шустрому прямо в моём кабинете. Та, что стояла надо мной в том заброшенном складе, занеся стальную руку для удара, — и не ударила. Я хотел увидеть её. Понять, что она за человек. Что движет ею. Почему она вершит правосудие так, как не могут ни менты, ни суды. — Еду, — сказал я. Рите я написал: «Встреча, буду поздно». Она ответила: «Хорошо, я ложусь спать». Коротко. Спокойно. Я убрал телефон в карман и вышел. Клуб гудел. Я не был здесь раньше — подвальное помещение, клетка в центре, свет софитов, запах пота, крови и дешёвого алкоголя. Толпа орала, делала ставки, пила. Кир встретил меня у входа, провёл в ложу. — Ты не пожалеешь, — сказал он, хлопая меня по плечу. — Кукла сегодня в ударе. Уже троих положила, пока ты ехал. — Троих? — Ага. Первого за пять секунд. Прямым ударом в челюсть. Живой рукой. Он даже сообразить не успел, так и рухнул. Я сел, заказал виски. Кир что-то говорил, но я не слушал. Смотрел на клетку. Объявили следующих. Желающих было двадцать три человека. Я пробежался глазами по списку, который Кир сунул мне в руки. Двадцать три мужика, которые решили, что они сильнее Куклы. Двадцать три трупа, которые ещё не знали, что они трупы. — Сколько уже осталось? — спросил я. — Осталось двадцать. — Кир засмеялся. — Организаторы решили ускорить процесс, выпускают по двое. Кукла сказала, что ей всё равно. Сказала: «Я их всех уложу. Давайте быстрее, у меня дела». Я усмехнулся. Дела. Интересно, какие дела могут быть у Куклы после того, как она переломает двадцать три человека подряд? На ринг вышли двое. Первый — здоровый, бритый, с бычьей шеей и руками, как у гориллы. Второй — поменьше, но жилистый, с цепкими глазами и кривым шрамом на скуле. Они переглянулись, кивнули друг другу. Решили работать вместе. Толпа засвистела. — Это не по правилам! — крикнул кто-то из зала. — Кукла разрешила, — ответил распорядитель. — Она сказала, что ей всё равно. Из раздевалки вышла она. Маска, чёрный топ, боевые штаны. Правая рука — в татуировках, левая — стальная, блестит под софитами. Она двигалась плавно, бесшумно, как хищник на охоте. Взгляд через прорези маски — пустой, холодный. Я смотрел на неё и чувствовал странное, непонятное волнение. Что-то было в её движениях. В том, как она держала голову. В том, как ступала по рингу. Что-то знакомое, но я не мог уловить, что именно. Она вошла в клетку. Противники расступились. Первый, здоровый, ринулся на неё с размаху. Он бил тяжело, грубо, с оттяжкой — каждый удар мог бы свалить быка. Она даже не двинулась. Просто ждала. Когда его кулак был в сантиметре от её лица, она шагнула в сторону. Он пролетел мимо, ударился о сетку с такой силой, что клетка загудела. Она не дала ему опомниться. Удар живой рукой. Короткий, точный, в челюсть. Звук был такой, будто молоток врезался в мясо. Кость хрустнула — я услышал это даже из ложи. Он рухнул, как подкошенный. Даже не дёрнулся. Просто лежал, раскинув руки, и не дышал. Пять секунд. Я замер. Второй попытался атаковать сзади. Она не оборачивалась. Ушла вниз, пропустила его руку над головой, схватила за запястье, дёрнула. Стальная рука сжала его предплечье. Я услышал хруст — кости ломались, как сухие ветки. Он заорал, повалился на колени. Она не отпускала. Сжала сильнее. Хрустнуло ещё раз. Его рука повисла плетью. Она отпустила и отошла к центру клетки. — Следующий, — сказала она. Голос был низким, ровным, без эмоций. Холодный, как сталь её руки. И снова что-то показалось мне знакомым в нём. Что-то, что я уже слышал раньше. Но где? Когда? Я встал. — Саш? — Кир посмотрел на меня. — Ничего, — я снова сел, сжал стакан с виски. — Продолжай. Она выходила снова и снова. Каждые несколько минут — новый противник. Иногда по одному, иногда по двое. Она не уставала. Била точно, жёстко, без жалости. Живая рука отправляла в нокаут, стальная ломала кости. Пятый противник попытался взять её весом. Обхватил, прижал к сетке. Она не двигалась. Потом её стальная рука взметнулась вверх, врезалась ему в челюсть. Зубы посыпались на пол. Он отпустил, схватился за лицо. Она ударила коленом в пах, потом локтем в затылок. Он упал лицом вниз, даже не пытался встать. Восьмой был быстрым. Уходил от ударов, кружил, дразнил. Она терпела минуту, другую. Потом поймала его за ногу, дёрнула. Он растянулся на спине. Она наступила ему на грудь, наклонилась. — Сдавайся, — сказала она. Он плюнул в неё. Она наступила сильнее. Рёбра хрустнули. Он заорал, забился под её ногой. Она ждала, пока он не перестал дёргаться. Потом отошла. — Следующий. Двенадцатый был хитрым. Дождался, пока она устанет, и ударил исподтишка. Кулак прилетел в висок. Она пошатнулась — первая её ошибка за весь вечер. Толпа ахнула. Я вскочил с места, сердце заколотилось. Он ударил снова — в корпус. Она согнулась. Он замахнулся в третий раз. Она поймала его кулак. Живой рукой. Сжала. Он заорал. Она ломала его пальцы один за другим. Я слышал каждый хруст. — Считай, — сказала она. — Раз, два, три, четыре, пять. Он стоял на коленях, выл, сжимал сломанную руку. Она посмотрела на него сверху вниз. — Ещё будешь бить исподтишка? — Нет, — прохрипел он. — Нет, сука, нет. Она ударила его в челюсть стальной рукой. Он отлетел к сетке, обмяк. — Не называй меня сукой, — сказала она и отошла. Толпа ревела. Ставки росли. Я смотрел на неё — и в то же время не мог отделаться от странного чувства, что я её знаю. Не Куклу. А кого-то другого. Кого-то, кто прячется под маской. Шестнадцатый. Семнадцатый. Восемнадцатый. Она укладывала их одного за другим. Кто-то падал после первого удара, кто-то держался минуту, кто-то — две. Никто не выдерживал дольше. Она была быстрее, точнее, злее. Каждый удар — выверенный, каждый блок — вовремя. Это была не просто драка. Это была хирургия. Двадцатый противник вышел на ринг. Бугай, два метра ростом, сто двадцать килограмм. Руки как брёвна, шея как у быка. Он усмехался, глядя на неё сверху вниз. — Куколка, — сказал он. — Ты устала? Может, сдашься? Я сделаю быстро. Она не ответила. Просто смотрела пустыми глазами. Он ринулся, как бык. Она ушла в сторону, но он зацепил её за плечо. Я услышал хруст. Её левая рука повисла. Вывих. Она не издала ни звука. Толпа ахнула. Кто-то закричал: «Добей её!» Бугай рванул вперёд. Она стояла, смотрела на него пустыми глазами. Живая рука висела вдоль тела. Стальная — бесполезно, вывихнутое плечо не позволяло двигаться. — Давай! — орали из зала. — Кончай её! Он замахнулся. Я вскочил, не понимая, что делаю. Кир схватил меня за руку. — Саш, ты чего? Это шоу. Она справится. — Ты не понимаешь… Я сам не понимал. Просто внутри всё перевернулось от мысли, что она сейчас проиграет. Что этот бугай её добьёт. Что Кукла, которая вершит правосудие, которая чистит этот город от мрази, исчезнет. Она шагнула навстречу удару. Пропустила его мимо, схватилась здоровой рукой за своё вывихнутое плечо. Рывок. Хруст. Она вправила себе плечо, не поморщившись. — Блядь, — выдохнул Кир. Бугай опешил. На секунду. Этой секунды хватило. Она ударила. Стальной рукой. В челюсть. Звук был такой, будто по мясу ударили кувалдой. Кость хрустнула, кровь брызнула изо рта. Он отлетел к сетке, рухнул. Не шевелился. Кукла стояла в центре клетки, смотрела на него пустыми глазами. Потом повернулась к распорядителю. — Следующий. Толпа взорвалась. Крики, свист, топот. Я стоял, сжимая край стола. Внутри всё кипело. Гордость. Страх. Желание. Ярость. Я не знал, что чувствую. Я смотрел на эту женщину, которая только что вправила себе плечо и продолжила драться, и понимал: я хочу знать, кто она. Хочу найти её. Хочу поговорить с ней. — Саш, — Кир тронул меня за плечо. — Ты как? — Я в норме, — ответил я, не отрывая взгляда от клетки. — Ты вскочил. Я тебя таким не видел. — Это Кукла, — сказал я. — Я хочу с ней поговорить. — Ты и так хотел. — Теперь ещё больше. Последний, двадцать третий, вышел на ринг. Он видел всё. Видел, как она ломала пальцы, как вправляла плечо, как отправляла в нокаут одного за другим. Он был бледный, руки дрожали. Она посмотрела на него. — Ты хочешь драться? — спросила она. Он покачал головой. Опустил руки. Вышел из клетки, не оборачиваясь. Толпа засвистела, заулюлюкала. Но я понимал его. Я бы тоже не захотел с ней драться. Кукла вышла из клетки. Пошла к раздевалке. Я встал. — Ты куда? — спросил Кир. — За ней. — Саш, ты ебанулся? Она только что двадцать два человека уложила. — Меня она не тронет. — Откуда ты знаешь? Я не ответил. Потому что не знал. Просто чувствовал. Я спустился из ложи, прошёл через толпу, которая всё ещё ревела и обсуждала бои. У раздевалки стоял Гена — старый распорядитель, которого я знал по слухам. Он преградил мне путь. — Громов, — сказал он. — Ты куда? — Поговорить. — Она не принимает гостей. — Примет. Я отодвинул его плечом и пошёл по коридору. Раздевалка была в самом конце — старая деревянная дверь с облупившейся краской и тусклой лампочкой над косяком. Я подошёл к двери раздевалки и уже поднял руку, чтобы постучать, как вдруг услышал изнутри звук. Механический, бездушный. Голосовой помощник с телефона зачитывал сообщение, которое она набрала. Я замер на полушаге, прислушался. Из-за двери раздался тот самый синтезированный голос — ровный, лишённый эмоций, которым обычно зачитывают маршруты или прогноз погоды: — «Громов. Я знаю, что это ты. Я слышу твои шаги». Я усмехнулся. Конечно, слышит. Она только что двадцать два человека уложила — слух у неё должен быть как у хищника. — Открой, — сказал я. Тишина. Потом снова механический голос: — «Не могу. Ты меня знаешь. Если я заговорю — ты узнаешь мой голос. Не хочу рисковать». Я прислонился плечом к дверному косяку, засунул руки в карманы. Значит, мы так и будем общаться — через программу, которая превращает текст в речь. Как в дешёвом фантастическом фильме. — Ты думаешь, я тебя знаю? — спросил я. Пауза. Она набирала ответ. Потом телефон произнёс: — «Возможно. Ты умный. Лучше не проверять». Я кивнул своим мыслям. Она не доверяла мне настолько, чтобы говорить своим голосом. Но достаточно, чтобы вообще вести этот разговор. Уже прогресс. — Хорошо, — сказал я. — Тогда через телефон. Я смотрел бой. Ты была… невероятна. — «Ты пришёл посмотреть или поговорить?» — И то, и другое. — «Говори». Я помолчал, собираясь с мыслями. Она ждала. Я слышал, как она дышит за дверью — медленно, тяжело. И этот механический голос, который озвучивал её слова. — Ты плачешь по ночам? — спросил я тихо. — От всех тех убитых людей? Долгая тишина. Ни звука из-за двери. Я уже подумал, что она не ответит — или просто ушла вглубь раздевалки, не желая продолжать. Но потом телефон снова ожил: — «Нет». И следом, после ещё одной паузы: — «Я плачу по тем, кого не смогла спасти». У меня внутри что-то оборвалось. Я закрыл глаза и прислонился лбом к двери. Она плачет не о тех, кого убила. А о тех, кого не успела. — Сколько их? — спросил я. Телефон зачитал: — «Много». — Ты считаешь? — «Каждого. Сорок семь убитых мразей. Двадцать три спасённых ребёнка. И ещё семь, до которых я не дошла вовремя». Я сжал кулаки. Двадцать три спасённых. Семь, которых она не успела спасти. И сорок семь подонков, которые больше никогда никого не тронут. — Ты ведёшь учёт, — сказал я. — «Кто-то должен. Никто другой не ведёт». Я смотрел в старую облупившуюся дверь и думал о том, что за ней стоит женщина, которая вершит правосудие и записывает каждую смерть. Которая воюет с мразями этого города в одиночку, пока суды оправдывают, а менты закрывают дела. — Почему ты? — спросил я. Пауза. Механический голос ответил тихо — насколько вообще может быть тихим синтезированный голос: — «Потому что когда-то никто не пришёл за мной». У меня перехватило дыхание. Я хотел спросить — когда? Что с тобой случилось? Кто тебя не спас? Но дверь между нами была не просто деревянной преградой. Она была стеной, которую она возводила годами. И я не мог сломать её силой. Только временем. — Я не враг тебе, — сказал я. — И ты это знаешь. — «Знаю. Иначе ты был бы уже мёртв». — Тогда почему не откроешь? — «Потому что ты знаешь меня без маски. И я не хочу это разрушить». Я нахмурился. Знаю её без маски? Что это значит? Я встречал её в обычной жизни? Видел её лицо? Где? Когда? — Ты говоришь загадками, — сказал я. — «Ты тоже не прост, Громов». Я усмехнулся. — Как ты выходишь на след? — спросил я, меняя тему. — Откуда берёшь информацию? — «Люди приходят. Матери. Отцы. Те, кому отказала полиция. Я слушаю. Проверяю. Если вина доказана — выношу приговор». — Ты сама всё проверяешь? — «Сама. У меня есть помощники. Но приговор — только мой». Я покачал головой. Одна женщина против целой системы. Одна женщина, которая вершит правосудие в городе, где правосудия нет. — Тебе нужна защита, — сказал я. — Информация. Ресурсы. Ты работаешь в одиночку, но так не может продолжаться вечно. — «К чему ты клонишь?» Я глубоко вдохнул и сказал то, ради чего пришёл: — Я предлагаю сотрудничество. Пауза. Механический голос ничего не зачитывал — она не набирала ответ, она думала. Я слышал только её дыхание за дверью. — «Сотрудничество? — наконец произнёс телефон. — Ты — торговец оружием. Я — убийца. Что общего?» — Мы оба чистим этот город, — сказал я. — Ты убираешь мразей, на которых у меня нет времени. Я могу дать тебе информацию, которую ты не достанешь сама. Связи. Данные. Людей. — «У меня есть свои люди». — Двое? Трое? Этого мало, Кукла. Ты выгоришь. Или тебя убьют. Сегодня ты уложила двадцать три человека, а завтра их будет тридцать. Или сорок. Или кто-то умнее и быстрее, чем эти бугаи. Она молчала. Я продолжал: — У нас есть общие враги. Ты уже убила двоих моих людей — Серебрякова и Шустрого. Я не мстил тебе за это, потому что знаю: они заслужили. Но есть и другие. В моём окружении. Люди, которых не достать без ресурсов. — «Ты предлагаешь мне своих врагов?» — Я предлагаю тебе доступ к информации, — твёрдо сказал я. — Я не буду приказывать тебе. Не буду указывать, кого убивать. Ты сама решаешь. Сама проверяешь. Сама выносишь приговор. Но я могу дать тебе то, чего у тебя нет: легальное прикрытие, документы, доступ к закрытым базам. — «А что взамен?» — Ничего. Долгая тишина. Телефон снова ожил: — «Ничего — это ложь. Все чего-то хотят». — Я хочу, чтобы этот город стал чище, — сказал я. — У меня есть власть, деньги, оружие. Но я не могу сделать то, что делаешь ты. Не потому, что боюсь. Потому что это не моя война. А ты… ты делаешь это каждый день. И я хочу, чтобы у тебя было больше шансов делать это дальше. — «Красиво говоришь». — Я редко вру, — ответил я. Телефон зачитал не сразу. Прошло секунд десять, прежде чем синтезированный голос произнёс: — «Это опасно. Для нас обоих. Если кто-то узнает, что Кукла связана с Громовым…» — Никто не узнает. Я умею хранить секреты. — «Я тоже. Но я не доверяю никому». — Я знаю. И не прошу доверия сразу. Просто подумай. Если тебе понадобится информация — ты знаешь, где меня найти. — «А если ты захочешь найти меня?» — Я уже пытался. Ты не открыла дверь. Телефон зачитал короткое: — «Ха». Я усмехнулся. Кажется, это был смех. Механический, но смех. — Ты смеёшься? — спросил я. — «Возможно. Ты забавный, Громов. Стоишь под дверью и предлагаешь сотрудничество убийце». — Я стою под дверью и предлагаю сотрудничество женщине, которая спасла двадцать три ребёнка. Убийца — это не всё, что ты есть. Телефон молчал. Я слышал, как она дышит за дверью — часто, прерывисто. Мои слова задели её сильнее, чем она хотела показать. — «Ты не знаешь, кто я. Не знаешь, что я сделала. Не знаешь, почему я это делаю». — Расскажи. — «Нет». — Тогда я подожду. Я умею ждать. — «Знаю». Я замер. — Откуда? — «Я всё знаю». Я закрыл глаза. Тот склад. Она стояла надо мной с занесённой стальной рукой. Могла убить. Не убила. Бросила мой пиджак и ушла, не сказав ни слова. А теперь она говорит со мной через телефон, пряча голос, пряча лицо, но всё равно говорит. — Почему ты не убила меня тогда? — спросил я тихо. Долгая пауза. Потом телефон зачитал: — «Потому что ты не заслужил». — А Серебряков заслужил? — «Да. Шустрый — да. Те двадцать два человека в клетке — заслужили. Ты — нет». — Откуда ты знаешь? — «Я проверяю. Всех. Ты прошёл проверку». Я выдохнул. Она проверяла меня. Копалась в моей жизни, в моих делах. И решила, что я не заслужил смерти. От этого было странно — жутко и почему-то легко одновременно. — Спасибо, — сказал я. — «Не за что. Это просто факт». Я усмехнулся. — Ты невыносима, Кукла. — «Мне говорили». Мы помолчали. За дверью было тихо — ни шагов, ни дыхания. Только потрескивание старой лампочки под потолком. — Я ухожу, — сказал я. — Но моё предложение в силе. Если тебе понадобится информация, защита, ресурсы — ты знаешь, где меня найти. — «Я подумаю». — Это всё, что я прошу. Я оттолкнулся от двери, но остановился. Обернулся через плечо: — Ещё одно. — «Что?» — Ты сказала, что я знаю тебя без маски. Молчание. — Когда-нибудь, — сказал я, — ты мне расскажешь. Кто ты. Когда будешь готова. — «Возможно». Я кивнул и пошёл по коридору. У выхода меня ждал Кир — бледный, напряжённый. — Ну что? — спросил он. — Ты долго. — Мы говорили. — И что? Я обернулся на дверь раздевалки. Она всё ещё была закрыта. Но за ней была она. Женщина, которая говорит через телефон, чтобы я не узнал её голос. Которая прячет лицо под маской. Которая плачет не по тем, кого убила, а по тем, кого не спасла. Которая сказала, что я знаю её без маски. — Она подумает, — сказал я. — Над моим предложением. Кир присвистнул. — Ты предложил Кукле работать вместе? — Да. — И она не убила тебя? — Нет. — Ты везучий сукин сын, Громов. — Знаю, — я сунул руки в карманы. — Поехали домой. Меня ждут.