Маргарита

      Я вышла из клетки под рёв толпы. Двадцать три мужика за вечер. Двадцать два тела, которые унесли с ринга. Плечо ныло. Правая рука дрожала от перенапряжения. В висках стучало. Мара внутри довольно урчала — сытая, довольная, умиротворённая. Она получила своё. Теперь можно было ехать домой, принять душ и лечь спать. Я дошла до раздевалки, закрыла дверь на щеколду. Стащила маску, бросила на скамейку. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами. На скуле наливался синяк от удара того бугая. Хороший синяк. Саша заметит. Саша. Я замерла. Вспомнила, как увидела его в ложе. Высокий, в тёмном пиджаке, с каменным лицом. Он смотрел на меня весь вечер. Каждый бой. Каждый удар. Он видел всё — как я ломала пальцы двенадцатому, как вправляла плечо, как отправила в нокаут последнего. Видел Куклу. — Твою мать, — прошептала я. — Какого хрена он здесь? Я знала, что он хотел найти Куклу. Знала, что Кир копал информацию. Но я не думала, что он придёт сюда. Сегодня. Сейчас. Когда я в нескольких метрах от него… — Он тебя не узнал, — сказала Мара. — Ты была в маске. — Он умный. Он мог догадаться. — Не догадался. Ты бы заметила. Я выдохнула. Мара была права — я бы заметила. Я видела его лицо там, в ложе. Он смотрел на Куклу как на чужую. С интересом, с уважением, но без узнавания. Он не знал. Пока. Я села на скамейку, попыталась унять дрожь в руках. Нужно было переодеться, собраться и уехать домой раньше, чем он решит искать Куклу после боя. Я уже потянулась за своей одеждой, как вдруг услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные. Я знала эти шаги. Слышала их каждое утро. Саша. Я замерла. Он остановился у двери. Я чувствовала его присутствие — такое знакомое, такое родное, что сердце заколотилось быстрее. Он поднял руку, чтобы постучать. Я должна была открыть. Должна была сказать: «Это я. Кукла — это я». Но не могла. Потому что если открою — он увидит меня. Увидит синяки, протез, уставшее лицо. Увидит всё. И тогда он начнёт задавать вопросы. А я не готова отвечать. Не сегодня. Я выхватила телефон, открыла приложение. Пальцы дрожали, я набрала первое, что пришло в голову. Голосовой помощник зачитал: — «Громов. Я знаю, что это ты. Я слышу твои шаги». Он усмехнулся за дверью. Я слышала эту усмешку — ту самую, которую он всегда прятал, когда я говорила что-то дерзкое. — Открой, — сказал он. — «Не могу», — набрала я. — «Ты меня знаешь. Если я заговорю — ты узнаешь мой голос. Не хочу рисковать». Он прислонился к косяку — я услышала шорох ткани. Он не уйдёт. Он пришёл поговорить с Куклой. И он будет стоять там, пока не получит то, за чем пришёл. — Ты думаешь, я тебя знаю? — спросил он. Я задумалась. Что ответить? Правду? «Да, я сплю в твоей постели, и ты узнаешь мой голос через секунду»? Нет. Не сейчас. — «Возможно. Ты умный. Лучше не проверять». — Хорошо, — сказал он. — Тогда через телефон. Я смотрел бой. Ты была… невероятна. У меня внутри всё сжалось. Он смотрел бой. Он видел, как я ломала кости. Как вправляла плечо. Как укладывала одного за другим. И он говорит «невероятна». — «Ты пришёл посмотреть или поговорить?» — набрала я. — И то, и другое. — «Говори». Он помолчал. Я слышала, как он дышит за дверью. Медленно, спокойно. Он не боялся. Никогда не боялся. Даже когда я приставила нож к его горлу. Даже когда я стояла над ним с занесённой стальной рукой на складе. Даже сейчас, когда он знал, что за дверью — Кукла, которая только что уложила двадцать два человека. — Ты плачешь по ночам? — спросил он тихо. — От всех тех убитых людей? Я замерла. Пальцы зависли над экраном. Он спросил именно то, что я сама себе задавала каждую ночь. Я посмотрела на свой протез. На чёрные точки на суставах правой руки. На сломанную лилию. Сорок семь убитых. Двадцать три спасённых. Семь, до которых я не дошла вовремя. Плачу ли я по убитым? Нет. Я плачу по тем, кого не успела. Я набрала ответ. Телефон зачитал: — «Нет». И следом: — «Я плачу по тем, кого не смогла спасти». Он замолчал. Я слышала, как он вздохнул — тяжело, глубоко. Потом он спросил: — Сколько их? — «Много». — Ты считаешь? — «Каждого. Сорок семь убитых мразей. Двадцать три спасённых ребёнка. И ещё семь, до которых я не дошла вовремя». Он сжал кулаки — я услышала хруст костяшек. Он был зол на тех, из-за кого мне приходится это делать. — Ты ведёшь учёт, — сказал он. — «Кто-то должен. Никто другой не ведёт». Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Он спросил: — Почему ты? — «Потому что когда-то никто не пришёл за мной», — напечатала я и нажала «озвучить». Телефон произнёс это ровным, бездушным голосом. Но я знала — он услышал. Он понял. Он всегда понимал больше, чем я говорила. — Я не враг тебе, — сказал он. — И ты это знаешь. — «Знаю. Иначе ты был бы уже мёртв». — Тогда почему не откроешь? Я закусила губу. Потому что я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Потому что я не хочу, чтобы ты знал, что женщина, которую ты любишь, — убийца. Потому что я боюсь потерять тебя. — «Потому что ты знаешь меня без маски. И я не хочу это разрушить», — набрала я. Он нахмурился — я знала это, даже не видя. Я знала каждое его выражение лица. — Ты говоришь загадками, — сказал он. — «Ты тоже не прост, Громов». Он усмехнулся. Я слышала эту усмешку — тёплую, с хрипотцой. — Как ты выходишь на след? Откуда берёшь информацию? — «Люди приходят. Матери. Отцы. Те, кому отказала полиция. Я слушаю. Проверяю. Если вина доказана — выношу приговор». — Ты сама всё проверяешь? — «Сама. У меня есть помощники. Но приговор — только мой». — Тебе нужна защита. Информация. Ресурсы. Ты работаешь в одиночку, но так не может продолжаться вечно. Я нахмурилась. К чему он клонит? — «К чему ты клонишь?» — набрала я. Он глубоко вдохнул — я услышала этот вдох, тяжёлый, решительный. — Я предлагаю сотрудничество. Я замерла. Он — что? Сотрудничество? С Куклой? С женщиной, которая убила его человека? С той, кто переломала шею Шустрому прямо у него в кабинете? Я не знала, что ответить. Телефон молчал вместе со мной. Наконец я набрала: — «Сотрудничество? Ты — торговец оружием. Я — убийца. Что общего?» — Мы оба чистим этот город, — сказал он. — Ты убираешь мразей, на которых у меня нет времени. Я могу дать тебе информацию, которую ты не достанешь сама. Связи. Данные. Людей. — «У меня есть свои люди». — Двое? Трое? Этого мало, Кукла. Ты выгоришь. Или тебя убьют. Сегодня ты уложила двадцать три человека, а завтра их будет тридцать. Или сорок. Или кто-то умнее и быстрее, чем эти бугаи. Я сжала телефон. Он был прав. Я уставала. Каждый бой, каждый заказ, каждая бессонная ночь за отчётами — это всё забирало часть меня. Но я не могла остановиться. Потому что если я остановлюсь — кто будет спасать? — У нас есть общие враги, — продолжал он. — Ты уже убила двоих моих людей — Серебрякова и Шустрого. Я не мстил тебе за это, потому что знаю: они заслужили. Но есть и другие. В моём окружении. Люди, которых не достать без ресурсов. — «Ты предлагаешь мне своих врагов?» — набрала я. — Я предлагаю тебе доступ к информации. Я не буду приказывать тебе. Не буду указывать, кого убивать. Ты сама решаешь. Сама проверяешь. Сама выносишь приговор. Но я могу дать тебе то, чего у тебя нет: легальное прикрытие, документы, доступ к закрытым базам. — «А что взамен?» — Ничего. Я уставилась на экран. Ничего? Он предлагает мне всё это — и ничего не просит взамен? Так не бывает. — «Ничего — это ложь. Все чего-то хотят», — напечатала я. — Я хочу, чтобы этот город стал чище. У меня есть власть, деньги, оружие. Но я не могу сделать то, что делаешь ты. Не потому, что боюсь. Потому что это не моя война. Я закрыла глаза. Его голос за дверью — спокойный, твёрдый — звучал так же, как когда он уговаривал меня выбросить наркоту. Терпеливо. Настойчиво. Без давления. — «Красиво говоришь», — набрала я. — Я редко вру. Знаю. Он редко врёт. Почти никогда. Даже когда это невыгодно. — «Это опасно. Для нас обоих. Если кто-то узнает, что Кукла связана с Громовым…» — Никто не узнает. Я умею хранить секреты. — «Я тоже. Но я не доверяю никому». — Я знаю. И не прошу доверия сразу. Просто подумай. — «А если ты захочешь найти меня?» — Я уже пытался. Ты не открыла дверь. Я не сдержалась. Короткий смешок вырвался сам. Я набрала: — «Ха». Он усмехнулся за дверью. — Ты смеёшься? — «Возможно. Ты забавный, Громов. Стоишь под дверью и предлагаешь сотрудничество убийце». — Я стою под дверью и предлагаю сотрудничество женщине, которая спасла двадцать три ребёнка. Убийца — это не всё, что ты есть. Мои пальцы дрогнули. Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Он всегда так делал. Всегда говорил то, что пробивало мою броню. — «Ты не знаешь, кто я. Не знаешь, что я сделала. Не знаешь, почему я это делаю». — Расскажи. — «Нет». — Тогда я подожду. Я умею ждать. — «Я знаю». — Откуда? — «Я всё знаю». — Почему ты не убила меня тогда? Я вспомнила: его лицо в свете тусклых ламп, кровь на его губе, его пиджак, который я бросила ему перед уходом. Я долго смотрела на экран. Он ждал. Я знала — он не уйдёт, пока не услышит ответ. Набрала: — «Потому что ты не заслужил». — А Серебряков заслужил? — «Да. Шустрый — да. Те двадцать два человека в клетке — заслужили. Ты — нет». — Откуда ты знаешь? — «Я проверяю. Всех. Ты прошёл проверку». Он выдохнул — этот выдох получился медленным, облегчённым. Он не боялся моей проверки. Он знал, что ему нечего скрывать. — Спасибо. — «Не за что. Это просто факт». — Ты невыносима, Кукла. Я улыбнулась. Саша говорил мне это сотни раз. Саша. Мой Саша. Который стоит за дверью и не знает, что Кукла — это я. — «Мне говорили», — набрала я. Мы помолчали. Потом он сказал: — Я ухожу. Но моё предложение в силе. Если тебе понадобится информация, защита, ресурсы — ты знаешь, где меня найти. — «Я подумаю». — Это всё, что я прошу. Я услышала, как он оттолкнулся от двери. Его шаги — первый, второй. А потом он остановился. — Ещё одно. Ты сказала, что я знаю тебя без маски. Когда-нибудь ты мне расскажешь. Кто ты. Когда будешь готова. Я смотрела на экран. Пальцы дрожали. Хотела набрать «да». Хотела открыть дверь. Но не смогла. — «Возможно», — напечатала я. Я услышала его шаги — он пошёл по коридору. Я стояла у двери, прижав телефон к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Ты ему почти сказала, — произнесла Мара. — Почти, — прошептала я. — Но пока нет. — Он догадается. Он умный. — Знаю, — я провела рукой по лицу. — Но пусть догадывается. Я не готова. Я надела свою одежду — чёрный свитер с длинными рукавами, джинсы, ботинки. Убрала протез под рукав. Собрала волосы в хвост. Посмотрела в зеркало — снова Рита, которая возвращается домой. — Поехали, — сказала я. — Домой. Я вернулась глубокой ночью. В квартире было тихо и темно. Я не стала включать свет, просто скинула кроссовки, прошла в ванную и встала под горячий душ. Вода смывала кровь, пот, запах ринга. Плечо всё ещё ныло, несмотря на то что я вправила его. На скуле расцветал синяк — тёмно-фиолетовый, с жёлтым по краям. Я потрогала его пальцами и поморщилась. Хороший синяк. Заметный. Саша не звонил. Я смотрела на тёмный экран телефона и думала — знает ли он уже? Догадался? Нет. Если бы догадался — был бы здесь. Или позвонил бы. Он не из тех, кто молчит. Я легла в кровать и долго смотрела в потолок. Мысли крутились вокруг его слов за дверью. «Я хочу, чтобы этот город стал чище». «Убийца — это не всё, что ты есть». «Я подожду». Он ждал. Всегда ждал. Сколько бы времени мне ни требовалось. Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Утром меня разбудил звонок. Я нащупала телефон, даже не глядя на экран. — Алло, — голос был хриплым, сонным. — Доброе утро, — голос Саши низкий, спокойный. — Ты ещё спишь? — Уже нет, — я села на кровати, поморщилась от боли в плече. — Который час? — Одиннадцать. Я хотел предложить прогуляться. Погода хорошая. Парк, кофе? Ты вчера рано легла, я поздно вернулся. Соскучился. Я провела рукой по лицу. Синяк на скуле. Чёрт. Он же сразу заметит. — Рита? — Да, — я встала, подошла к зеркалу. Синяк стал ещё заметнее — тёмный, с багровым отливом. Такой не спрячешь. — Да, давай. Через час? В нашем парке? — Договорились. Я заеду за тобой. Я сбросила вызов и уставилась на своё отражение. Синяк на скуле, уставшие глаза, плечо ноет. Отлично. Просто отлично. Что я ему скажу? «Не вписалась в дверь»? Он не поверит. Он слишком хорошо меня знает. Но правду я сказать не могла. Пока не могла. Я надела джинсы и лёгкий свитер с длинными рукавами, попыталась замазать синяк тональником. Получилось не очень — он всё равно просвечивал. Я вздохнула, смирилась и вышла из дома. Саша ждал меня у подъезда. Высокий, в светлой футболке и тёмных джинсах, руки в карманах, на лице — та самая мягкая улыбка, которую он приберегал только для меня. Я сделала шаг навстречу, и он сразу нахмурился. — Что это? — он протянул руку и осторожно коснулся моей скулы. Пальцы были тёплыми, почти невесомыми, но я всё равно поморщилась. — Ничего, — я отвела взгляд. — Не вписалась в дверь. Глупо вышло. Он убрал руку. Я подняла глаза — он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Тем самым, которым он всегда смотрел, когда знал, что я вру. — В дверь, — повторил он. Голос был ровным, но в нём появилась та самая стальная нотка, которую я хорошо знала. — В дверь, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Темно было, не заметила косяк. Я иногда бываю неуклюжей. — Ты — неуклюжей? — он приподнял бровь. — Ты двигаешься как хищник. Я видел, как ты ходишь. Ты не могла вписаться в дверь. — Значит, могла, — я пожала плечами, отводя взгляд. — Все мы иногда ошибаемся. Он взял меня за подбородок, мягко, но настойчиво повернул лицо к себе. Его серые глаза смотрели прямо в мои, и под этим взглядом я чувствовала себя так, будто стою голая перед всем миром. — Рита, — сказал он тихо. — Это не похоже на удар о косяк. Это похоже на… Он не договорил. Я высвободилась, отступила на шаг. — Саша, всё в порядке. Правда. Ничего страшного. Заживёт. Он молчал. Я видела, как он борется с собой — хочет спросить ещё, надавить, но не решается. Потому что знает: если он надавит, я закроюсь. А он не хотел, чтобы я закрывалась. — Ладно, — сказал он наконец. — Не хочешь говорить — не говори. Но если кто-то сделал это с тобой… — Никто не делал, — перебила я. — Честно. Это просто случайность. Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул. — Хорошо. Пошли. Мы шли по парку. Солнце пробивалось сквозь листву, воздух пах летом и влажной землёй. Он держал меня за правую руку, переплетая пальцы. Я чувствовала тепло его ладони и думала о том, что он чуть не узнал всё вчера. Что он стоял за дверью и предлагал сотрудничество Кукле. Мне. — О чём думаешь? — спросил он, покосившись на меня. — О вчерашнем вечере, — честно ответила я. — Ты поздно вернулся. — Была встреча, — сказал он. — В клубе. — И как? Интересно было? Он помолчал. — Очень, — ответил он сдержанно. — Там выступала одна женщина. Легенда подпольных боёв. Кукла. Слышала о такой? Я заставила себя не дрогнуть. — Слышала, — ответила я ровно. — И как она? — Впечатляет, — он посмотрел куда-то вдаль, на аллею, по которой мы шли. — Она уложила двадцать три человека за вечер. Я таких бойцов не видел никогда. Ни мужиков, ни женщин. — Двадцать три? — я подняла брови, изображая удивление. — Это… много. — Очень много, — он перевёл взгляд на меня. — А ещё я говорил с ней. После боя. Через дверь. Она не открыла, общалась через голосового помощника. Сказала, что боится, что я узнаю её голос. У меня внутри всё сжалось. Я смотрела на него и ждала, что он скажет дальше. — И что она тебе сказала? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Сказала, что я её знаю. Без маски. — И ты знаешь? Он посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Таким, от которого у меня всегда захватывало дыхание. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но, кажется, начинаю догадываться. Я отвела взгляд. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит. — Не всё сразу, — сказала я, не зная, к кому это обращено — к нему или к себе. — Не всё сразу, — согласился он и сжал мою руку крепче. — Пошли. А то кофе не успеем попить. Мы подошли к парковому кафе, где когда-то кормили друг друга пирогом. Он заказал два кофе и круассаны. Мы сели за столик у окна. Он протянул мне чашку, и его пальцы задержались на моих. — Знаешь, — сказал он, глядя на меня поверх своей чашки. — Я много думал о той женщине. О Кукле. — И что надумал? — спросила я, отпивая глоток. — Что она делает то, на что у других не хватает смелости, — он откинулся на спинку стула. — Что она сильная. Что она видела такое, чего не видел я. Что она плачет не по тем, кого убила, а по тем, кого не спасла. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна. Он повторял мои собственные слова. — И ещё я подумал, — добавил он тихо, — что где-то я её уже встречал. Но не знаю где. Я ничего не ответила. Просто смотрела на него и думала: «Ты встречаешь её каждый день. Она сидит напротив тебя с синяком на скуле и врёт, что вписалась в дверь». — Ты знаешь, кто она? — спросил он вдруг. Я замерла. Кофе обжёг пальцы. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что ты тоже из этого мира, — сказал он. — Ты дочь Соболя. Ты могла слышать о ней. Может, даже встречала. Я опустила глаза в чашку. Чёрный кофе, горький, без сахара. Такой же, как правда. — Возможно, — сказала я тихо. — Но это не моя тайна, Саша. Если она не открылась тебе — значит, у неё есть причины. Он кивнул. — Я понимаю. Но я подожду. Я умею ждать. — Ты всегда это говоришь. — Потому что это правда. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — спокойный, терпеливый, любящий. И я вдруг поняла: он знает. Или почти знает. Но он не давит. Он ждёт. Он всегда ждёт, когда я буду готова. Я потянулась через стол и накрыла его руку своей. — Ты странный, Громов, — сказала я. — Саша, — поправил он. — И ты это уже говорила. Много раз. — Потому что это правда. Он улыбнулся. Перевернул руку ладонью вверх и переплёл свои пальцы с моими. — Когда-нибудь, — сказал он, — ты расскажешь мне всё. Не сейчас. Когда будешь готова. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, там, где жила Мара, что-то дрогнуло. Что-то похожее на надежду. — Возможно, — сказала я. — Когда-нибудь. Он поднёс мою руку к губам и поцеловал каждый палец — медленно, нежно. И в этот момент я почти поверила, что всё может быть хорошо. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Мы сидели в парковом кафе, и солнце пробивалось сквозь листву, рисовало золотые узоры на столе. Две пустые чашки из-под кофе, недоеденный круассан на тарелке, его пальцы, всё ещё переплетённые с моими. Мой синяк на скуле, который он трогал так осторожно, будто я была фарфоровой. Я думала о том, что он сказал. «Когда-нибудь ты расскажешь мне всё». Он ждал. Он всегда ждал. И я когда-нибудь расскажу. Но не сегодня. — Рита, — сказал он вдруг, и его голос изменился. Стал мягче, но в то же время твёрже. Так он говорил, когда принимал решение. — М? — я подняла глаза от чашки. — Я хочу спросить тебя кое о чём. Я напряглась. Он редко начинал так. Обычно он говорил прямо, без предисловий. А тут — «кое о чём». Значит, что-то важное. — Спрашивай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он помолчал, глядя на наши переплетённые пальцы. Его большой палец гладил мои костяшки. Потом он поднял глаза и посмотрел на меня — серьёзно, открыто, с той самой уязвимостью, которую он позволял себе только рядом со мной. — Когда ты хочешь сыграть свадьбу? Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто где-то в горле. Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли. Он смотрел на меня и ждал. Как всегда. Терпеливо, без давления. И от этого было ещё страшнее. — Свадьбу? — переспросила я. — Да, — он чуть сжал мою руку. — Ты согласилась. Помнишь? В машине, когда я вёз тебя из больницы. Ты сказала: «Я согласна стать твоей женой». Я не забыл. — Я тоже не забыла, — прошептала я. — Тогда давай назначим дату. Я не тороплю тебя. Просто хочу знать — когда. Через месяц? Через три? Через год? Мне нужно понимать, к чему готовиться. Я закрыла глаза. В голове пронеслась тысяча мыслей. Свадьба. Я — невеста. Белое платье. Длинные рукава, скрывающие сталь. Мама будет плакать от счастья. Отец… отец не придёт. Или придёт и устроит скандал. Или попытается убить Сашу прямо у алтаря. — Ты боишься, — утвердил он. — Боюсь, — призналась я, открывая глаза. — Всего, что за этим последует. — Чего именно? — Мой отец, — я сжала его руку. — Он не примет тебя. Никогда. Если мы поженимся — это будет объявление войны. Настоящей, открытой. Он не простит мне этого. — Рита, — он перегнулся через стол, взял моё лицо в ладони. — Я не боюсь войны с твоим отцом. Я боюсь потерять тебя. Всё остальное — решаемо. — Ты не понимаешь, — я покачала головой. — Он не просто мой отец. Он… я всем ему обязана. Он спас меня. Он поднял меня, когда я была сломлена. Он дал мне смысл жить, когда я не хотела жить. И если я выйду за тебя — я предам его. В его глазах. — Ты не предашь его, — Саша провёл большим пальцем по моей щеке, стирая невидимую слезинку. — Ты просто выберешь себя. Впервые в жизни — себя. Я смотрела в его серые глаза и чувствовала, как внутри что-то ломается. Старая стена, которую я строила годами. Стена между мной и счастьем. — Я не знаю, когда, — сказала я честно. — Я не могу назвать дату. Но я хочу. Понимаешь? Я правда хочу стать твоей женой. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри. — Этого достаточно, — сказал он. — Я подожду. Месяц, три, год — сколько нужно. Только скажи мне одно. — Что? — Ты правда этого хочешь? Не ради меня — ради себя?. — Ради себя, — я накрыла его ладони своими. — Ради нас. Ради того, чтобы просыпаться с тобой каждое утро и знать, что это навсегда. Он наклонился через стол и поцеловал меня. Мягко, нежно, прямо посреди кафе, при всех. И мне было всё равно. — Тогда я начну готовиться, — сказал он, отстраняясь. — Выберу место. Закажу кольца. Поговорю с твоим отцом. — С отцом я поговорю сама, — сказала я. — Вместе, — настоял он. — Он должен понять, что я не враг. Что я люблю тебя. Что я не отступлю. Я кивнула, хотя внутри всё сжалось от страха. Разговор с отцом будет трудным. Самым трудным в моей жизни. Но я знала — с Сашей рядом я справлюсь. Даже с этим. Через два дня. Я лежала на диване в своей квартире, перебирала в голове наш разговор с Сашей — его вопрос о свадьбе, мой ответ, его терпеливую улыбку. Телефон завибрировал, и я увидела на экране «Мама». — Рита, — её голос был тёплым, но с той осторожной ноткой, которую я научилась распознавать ещё в детстве. Она что-то задумала. — Приезжай сегодня. Папа дома, поужинаем вместе. Как раньше. — Как раньше? — я невесело усмехнулась, глядя в потолок. — Когда мы в последний раз ужинали «как раньше»? Когда мне было тринадцать? — Ну… давно, — в её голосе мелькнула надежда, которую она хранила все эти годы. Надежда, что однажды всё наладится. Что отец перестанет воевать. Что я перестану прятаться. Что мы снова станем семьёй. — Но я хочу, чтобы мы собрались. Без ссор. Просто поедим, поговорим. Я приготовлю твоё любимое — утку с яблоками. И пирог. С корицей. Я закрыла глаза. Утка с яблоками. Пирог с корицей. Запах дома, которого у меня не было уже много лет. — Я приеду, — сказала я. — Но ничего не обещаю. — Я знаю, родная. Просто приезжай. Я буду ждать. Я сбросила вызов и ещё минуту лежала, глядя в потолок. Отец будет дома. Значит, разговор будет трудным. Он всегда был трудным, когда мы оставались в одной комнате дольше десяти минут. Но мама просила. И ради неё я была готова выдержать этот вечер. Она заслужила хотя бы попытку. Я встала, подошла к шкафу. Долго выбирала одежду — как будто это имело значение. В итоге надела тёмно-синий свитер с длинными рукавами, скрывающий протез, чёрные джинсы. Собрала волосы в низкий хвост. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, с тёмными кругами под глазами, с едва заметным остатком синяка на скуле. Та, кем я стала. Та, кем меня сделали. Саше написала коротко: «Еду к родителям. Буду вечером». Он ответил сразу: «Удачи. Если что — звони». И я знала — он сорвётся сразу, стоит мне только набрать его номер. От этой мысли становилось спокойнее. У меня был человек, который придёт, если понадобится. Дорога до родительского дома заняла сорок минут. Я вела машину медленно, оттягивая момент. За окном проплывал летний город — тротуары, залитые солнцем, зелень деревьев, которая только набирала силу, прохожие в лёгких футболках и платьях, щурящиеся от яркого света. Обычная жизнь, которой у меня никогда не было. Я смотрела на них и думала: кто из них знает, что такое война внутри собственной семьи? Дом встретил меня запахом жареного мяса и специй. Тот самый запах, который я помнила с детства. Мама всегда готовила утку по воскресеньям, когда мы ещё были нормальной семьёй. Когда отец ещё не вёл свою страшную войну, а я не была его оружием. Когда всё было просто. — Рита! — мама выбежала в прихожую, обняла меня так крепко, будто не видела год. От неё пахло ванилью и корицей — она уже пекла. Её руки дрожали, и я чувствовала эту дрожь даже через ткань свитера. — Проходи, папа в столовой. Я как раз заканчиваю с уткой. — Пахнет вкусно, — сказала я, разуваясь. — Давно не ела твою утку. — Потому что ты редко приезжаешь, — она провела ладонью по моей щеке, задержалась пальцами у виска, где ещё виднелся желтоватый след от сошедшего синяка. Её глаза на мгновение потемнели, но она ничего не спросила. Она никогда не спрашивала. Просто смотрела с той молчаливой материнской болью, которую я научилась читать без слов. — Иди. Он ждёт. Я прошла в столовую. Отец сидел во главе стола — массивный, тяжёлый, в белой рубашке с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Седые волосы зачёсаны назад. Лицо каменное, но я видела то, что другие не замечали: сеточку морщин вокруг глаз, усталые складки у рта, сероватый оттенок кожи. Он постарел. Сильно постарел за последний год. — Здравствуй, дочь, — сказал он сдержанно. Ни объятий, ни поцелуя в щёку. Мы давно перестали обниматься. — Здравствуй, папа. Я села напротив. Между нами — белая скатерть, свечи в серебряных подсвечниках, фарфоровые тарелки с золотой каймой. Хрустальные бокалы для вина, хотя вина никто из нас не пил. Идеальная картинка. Идеальная семья. Только внутри всё искрило, как оголённые провода перед грозой. Мама принесла утку — румяную, фаршированную яблоками, истекающую соком. Поставила на стол, села рядом с отцом, начала рассказывать про сад, про новые розы, про то, как она пересадила пионы и боится, что они не приживутся к зиме. Её голос был лёгким, почти беззаботным — она старалась заполнить пустоту, разрядить напряжение, которое висело в воздухе, как грозовая туча. Я слушала, кивала, улыбалась краем губ. Отец молча резал мясо. Его нож скрежетал по фарфору — резкий, неприятный звук, от которого у меня сводило зубы. Тишина между нами была плотной, как вата. Я ждала. И дождалась. — Ну что, — сказал отец, откладывая нож с таким стуком, что мама вздрогнула. — Когда уже Громов твой на коленях приползёт просить разрешения? Или вы без моего ведома распишетесь? Я замерла с вилкой в руке. Внутри всё напряглось — медленно, как пружина, которую сжимают до предела. Спокойно. Ровно. Он провоцирует. Он всегда провоцирует. Я положила вилку на край тарелки — медленно, аккуратно, чтобы не выдать дрожи в пальцах — и посмотрела ему прямо в глаза. — Я не буду с тобой это обсуждать. — Не будешь? — его бровь дёрнулась вверх, на виске запульсировала жилка. — А что так? Нечего сказать? Или боишься, что правда вылезет? — Мне есть что сказать, — мой голос был ровным, но внутри уже поднималась знакомая горячая волна, что предшествовала выходу Мары. Она ворочалась где-то в глубине, настороженная, готовая. — Но ты не услышишь. Ты никогда не слышишь. Ты задаёшь вопросы, чтобы потом всё равно сделать по-своему. — Я слышу, — он подался вперёд, и его глаза стали холодными, колючими, как осколки льда. — Я слышу, что ты готова выйти за врага. За человека, который убивал моих людей. За того, кто хочет уничтожить всё, что я строил тридцать лет. — Саша не хочет уничтожать, — сказала я, сжимая вилку так, что побелели костяшки. — Он хочет мира. — Мира? — отец усмехнулся, и усмешка эта была страшной — кривой, надломленной, полной горечи. — Громов — и мир? Ты наивная, Рита. Всегда была наивной. Думаешь, он женится на тебе из любви? Ему нужен рычаг. Ему нужна дочь Соболя, чтобы додавить меня. А когда он получит своё — ты станешь не нужна. Он выбросит тебя, как выбрасывают отработанный материал. Каждое его слово било точно в цель. В самые старые, самые глубокие страхи, которые я годами хоронила внутри. Но я не показала. Не доставила ему такого удовольствия. — Ты не знаешь его, — сказала я тихо. — Ты видишь только врага. А я вижу человека, который три дня спал в больничном кресле, пока я была без сознания. Который вытащил меня из наркотической ямы. Который ни разу не спросил, почему я ношу длинные рукава, и ни разу не попытался заглянуть под них. — Андрей, перестань, — тихо сказала мама. Её голос дрожал, но она старалась держаться. — Дай девочке спокойно жить. Ты обещал, что сегодня будет тихий ужин. Ты обещал мне. Отец повернулся к ней — резко, всем корпусом. Его глаза вспыхнули новой яростью, и я увидела, как мама сжалась под этим взглядом. Как её плечи опустились, а пальцы вцепились в край скатерти. — А ты вообще молчи! — рявкнул он так, что пламя свечей дрогнуло. — Ты пироги печёшь, когда он приходит в мой дом! Ты за моей спиной приглашаешь врага за мой стол! — Я пеку пироги, потому что моя дочь наконец-то улыбается! — мама повысила голос, и это было так неожиданно, так резко, что я замерла с вилкой в руке. Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как тикают старинные часы в гостиной — размеренно, глухо, отсчитывая секунды. Отец застыл. Он смотрел на маму, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видела. Растерянность. Он не ожидал. За двадцать пять лет брака мама ни разу не повышала на него голос. Ни разу. А она продолжала. Её голос дрожал, но она не останавливалась — слова, которые копились годами, рвались наружу, как вода через прорванную плотину. — Ты этого не видишь! Ты вообще ничего не видишь, Андрей! Ты видишь только врагов, только войну, только деньги, только свою чёртову гордость! А я вижу свою девочку! Я вижу, как она улыбается, когда говорит о нём! Как её глаза светятся — впервые за одиннадцать лет, Андрей! Одиннадцать лет она была мертва внутри, а ты этого даже не замечал, потому что тебе нужен был солдат, а не дочь! — Катя… — его голос сел до шёпота. — Что «Катя»?! — она встала. Её щёки горели, в глазах стояли слёзы, но она не вытирала их. — Я жалею, Андрей! Жалею, что не развелась с тобой много лет назад! Когда ты начал эту чёртову войну! Когда ты втянул в неё нашу дочь! Когда ты сделал из неё оружие вместо того, чтобы дать ей нормальную жизнь! Я каждую ночь лежу и думаю: если бы я тогда ушла — может, у Риты были бы обе руки. Может, она не просыпалась бы в холодном поту. Может, она была бы счастлива! Тишина. Такая тишина, что я слышала, как бьётся моё собственное сердце — быстро, тяжело, с перебоями. Отец резко встал. Стул с грохотом отлетел назад, ударился о сервант, и хрустальные бокалы на полках испуганно зазвенели. Он шагнул к маме — массивный, страшный, с перекошенным от ярости лицом. Кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Жилка на виске пульсировала часто-часто, как предвестник бури. — Ты с ума сошла? — прорычал он, надвигаясь на неё. Мама отшатнулась и вжалась спиной в сервант. Её руки взметнулись к груди, защищаясь. Я увидела её глаза — расширенные, полные ужаса. Настоящего, животного ужаса, которого я никогда не видела на её лице. Она смотрела на человека, с которым прожила четверть века, и не узнавала его. И в этот момент время остановилось. Я увидела всё сразу. Его ярустную фигуру. Её испуганное лицо. Свечи на столе, которые всё ещё горели, ничего не знали, ничего не понимали. Утку с яблоками, остывающую на фарфоровом блюде. Идеальную картинку идеальной семьи, которая треснула и посыпалась осколками на пол. Внутри меня что-то щёлкнуло. Мара рванулась вперёд — яростная, холодная, готовая убивать. Но я не дала ей выйти. Я сделала это сама. В одну секунду — одно движение. Я не помнила, как встала, как оказалась между ними, как моё тело заслонило маму, оттеснив её назад. Только холод стали в правой руке. Пистолет, который я всегда носила с собой. Тот самый, который подарил отец, когда мне исполнилось восемнадцать. «Для защиты», — сказал он тогда. Теперь я направила его на него. Отец замер. Он смотрел на меня — и не узнавал. Или, наоборот, узнавал слишком хорошо. — Рита… — выдохнул он. — Только попробуй, — сказала я. Мой голос был тихим — настолько тихим, что он звучал громче любого крика. В нём звенела сталь, которая убила сорок семь человек, которую он сам во мне выковал. — Только попробуй её хоть пальцем тронуть. Пристрелю, не раздумывая. Отец стоял в шаге от меня. Я видела всё. Как его кадык дёрнулся в судорожном глотке. Как на виске пульсирует жилка — быстро-быстро, словно загнанный зверь. Как его кулаки — что крушили врагов, ломали кости, подписывали приговоры, — сейчас дрожали. Он не мог их сжать. Пальцы то скрючивались, то бессильно распрямлялись, а на тыльной стороне ладони проступили вены — толстые, синие, напряжённые. В его глазах ярость сменялась болью, а боль — чем-то, чего я никогда не видела за все двадцать четыре года своей жизни. Страхом. Открытым, обнажённым, беззащитным страхом. Он боялся меня. Того, во что он сам меня превратил. — Ты… ты направила на меня ствол, — сказал он глухо. В его голосе не было гнева — только потрясение. Как будто земля ушла у него из-под ног. — Ты хотел ударить маму, — ответила я. — Ты никогда не поднимал на неё руку. Никогда. За двадцать пять лет — никогда. А сейчас ты был готов. — Я не хотел её ударить! — его голос сорвался на крик, а в углах глаз блеснуло что-то, чего я никогда не видела у отца — влага. — Я просто… я… — Ты просто что? — я не опускала пистолет. Моя рука не дрожала. Голос не дрожал. Внутри был лёд. Холодный, спокойный, смертельный. — Ты просто довёл её до слёз? Ты просто пятнадцать лет не замечал, как она угасает рядом с тобой? Ты просто превратил эту семью в руины, а теперь хочешь разрушить и то единственное, что у меня есть? Он молчал. Смотрел на меня снизу вверх — потому что теперь я стояла между ним и мамой, я была стеной, о которую разбилась его ярость. Его плечи опустились — медленно, как сдувающийся воздушный шар. Гнев уходил, оставляя только усталость. Огромную, многолетнюю, иссушающую усталость, которая копилась десятилетиями и теперь выплеснулась наружу. — Ты сама, — прошептал он. — Ты сама стала против меня. — Нет, папа. Это ты стал против нас. Мама плакала за моей спиной. Тихо, почти беззвучно. Я слышала, как она всхлипывает, зажимая рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. Слышала, как её плечи вздрагивают, как ногти царапают дерево серванта, в который она вжималась. Я чувствовала её дрожь, её страх, её боль. Боль женщины, которая двадцать пять лет жила с человеком, превратившимся в монстра, но продолжала любить его. Которая копила эти слова пятнадцать лет — с того самого дня, как началась жестокая война. Которая молчала. Ради меня. Ради семьи. Ради него. — Убери пистолет, — сказал отец тихо. В его голосе больше не было угрозы. Только просьба. Сломленная, вымученная просьба. — Не сейчас. — Я не трону её. Клянусь тебе. Клянусь чем хочешь. Я смотрела на него. На человека, который когда-то был для меня богом. Который ворвался в тот подвал, когда мне было тринадцать, закутал в свою куртку и вынес на руках, прижимая к груди, как самую большую драгоценность. Который сказал: «Ты выживешь. Ты сильная. Ты моя дочь». Который потом, сам того не понимая, год за годом превращал меня в оружие — потому что не знал другого способа спасти. Который сейчас стоял передо мной — сломленный, растерянный, чужой. Постаревший на десять лет за один вечер. — Ты никогда не поднимал на неё руку, — повторила я. — Ни разу. За всё моё детство. За всё, что я помню. Ты мог кричать, мог крушить мебель, мог уходить на недели. Но ты никогда не бил её. Если бы ты это сделал сейчас… — Я бы никогда, — перебил он. В его глазах стояла мольба. — Я люблю её. Я всегда её любил. С первого дня. Она единственное, что у меня есть. Кроме тебя. — Тогда почему? — я наконец опустила пистолет. Медленно, не убирая его, просто переставая целиться. — Почему она плачет? Почему она жалеет, что не ушла от тебя пятнадцать лет назад? Почему я стою здесь с пистолетом в руке и защищаю маму от собственного отца? Как мы дошли до этого, папа? Отец закрыл глаза. Я видела, как дрожат его веки — мелко, беспомощно. Как его грудь тяжело вздымается под белой рубашкой. Как он пытается найти слова — и не находит. Как воздух вырывается из его лёгких рваными, судорожными толчками. — Я не знаю, — сказал он наконец. Голос был глухим, надтреснутым. — Я не знаю, как мы дошли до этого. Я думал… я думал, что защищаю вас. Всегда. От всего. Я думал, что если я буду сильным, если я уничтожу всех врагов, если я построю империю — вы будете в безопасности. А вместо этого… Он осёкся. Поднял руку и провёл ладонью по лицу — медленно, как будто стирая невидимую грязь. — А вместо этого я сам стал для вас угрозой, — закончил он тихо. — Это не ответ, — сказала я. — Это признание. Но не ответ. — Это всё, что у меня есть. Я выдохнула. Длинно, тяжело — выдох, в котором было всё: злость, боль, любовь, ненависть, страх, надежда. Убрала пистолет обратно в кобуру под длинным рукавом. Пальцы всё ещё дрожали от напряжения, и я сжала их в кулак, чтобы унять эту дрожь. Повернулась к маме. Она стояла, прижавшись спиной к серванту. Бледная, как полотно. Тушь размазалась по щекам чёрными дорожками. Губы дрожали, она закусывала их, но это не помогало — слёзы всё равно текли. На её шее билась жилка — часто-часто, как у испуганной птицы. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было столько благодарности и столько боли одновременно, что у меня защемило в груди. — Мам, — я взяла её за руку. Её пальцы были ледяными, и я накрыла их своей ладонью, пытаясь согреть. — Ты как? — Я в порядке, — прошептала она. Голос был слабым, срывающимся. — Я… я просто устала, Риточка. Очень устала. Я обняла её. Крепко. Так, как она обнимала меня, когда мне было тринадцать и я просыпалась от кошмаров — мокрая от пота, с криком, застрявшим в горле. Тогда она прижимала меня к себе и гладила по голове, и её голос был единственным, что пробивалось сквозь темноту: «Ты в безопасности, моя девочка. Ты дома. Я рядом». Теперь мы поменялись местами. Теперь я была старшей. Теперь я гладила её по спине и шептала в волосы: «Ты в безопасности. Я рядом». Она уткнулась лицом в моё плечо, и я чувствовала, как её плечи вздрагивают, как намокает ткань моего свитера от её слёз, как она вцепляется в меня пальцами, будто я — единственная опора в рушащемся мире. — Ты можешь уйти от него, — сказала я тихо, чтобы не слышал отец. — Если хочешь. Я помогу. У меня есть деньги. Я сниму тебе квартиру. Ты не обязана оставаться здесь только потому, что когда-то сказала «да». Она подняла голову. Посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на отца, который стоял посреди столовой — огромный, ссутулившийся, с трясущимися руками. Я увидела, как по её лицу пробежала тень сомнения. А потом она покачала головой. — Я люблю его, — сказала она. — Я не могу. — Мам… — Я люблю его, Рита, — повторила она. — Это мой крест. Я несу его двадцать пять лет. И я донесу до конца. Но я больше не буду молчать. И я больше не позволю ему разрушать твою жизнь. Понял? — она повернулась к отцу. Отец стоял у стола. Я перевела взгляд на него и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Как он постарел за эти минуты. Как его плечи опустились под невидимой тяжестью. Как руки, всё ещё сжатые в кулаки, бессильно повисли вдоль тела. Как на его лице застыло выражение, которого я никогда не видела — что-то похожее на запоздалое раскаяние. — Понял, — сказал он. Одно слово. Короткое, глухое. Но в нём было больше, чем во всех его речах за последние годы. Он не благословил. Не согласился. Не признал свою неправоту. Но он сказал «понял». И для человека, который никогда не извинялся, это было почти чудом. Я отпустила маму. Подошла к отцу. Остановилась в шаге. Посмотрела на него — на человека, который дал мне жизнь и почти её отнял. Который сделал меня сильной и сломал одновременно. — Я выйду за него, папа. С твоим благословением или без. Так, как хочу я. Не ты. Не клан. Не война. Я. Но я хочу, чтобы ты знал: Саша не враг. Он — человек, который любит меня. Ради меня он готов сесть с тобой за стол переговоров, хотя ты пытался его убить. Ради меня он терпит всё это. И ради меня он никогда не сделает тебе больно, если ты не тронешь его. Отец поднял глаза. В них всё ещё стояла влага, но он не позволял ей пролиться. Соболь не плачет. Никогда. — Я не благословлю, — сказал он. Голос был хриплым, но уже твёрже. — Пока не готов. Может, никогда не буду готов. Но я… — он запнулся. — Я попробую не мешать. Посмотрим. — Это всё, что я прошу, — сказала я. Я развернулась и пошла к выходу. Мамина утка так и осталась на столе — нетронутая, остывшая. Пирог с корицей, который она испекла, стоял на кухонном подоконнике, и его запах всё ещё витал в воздухе — горько-сладкий, как этот вечер. У двери я остановилась. Обернулась. — Я позвоню, мам. Завтра. И приеду. — Хорошо, родная, — её голос был слабым, но уже спокойнее. — Я буду ждать. Я всегда жду. Я вышла на крыльцо. Дверь закрылась за мной, отсекая тепло дома, запах утки, свет свечей. Воздух ударил в лицо, и я наконец-то выдохнула. Полной грудью. До головокружения. Ноги подкашивались. Я прислонилась спиной к холодной каменной стене дома, закрыла глаза. Внутри дрожало всё — руки, колени, голос, который я сдерживала весь вечер. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. Мама, вжавшаяся в сервант. Пистолет в моей руке. Мы дошли до этого. Мы — семья Соболей. Мы дошли до того, что дочь направляет пистолет на отца, защищая мать. — Ты в порядке? — спросила Мара. Её голос был тихим, почти заботливым. Она не злилась, что я не дала ей выйти. Она понимала. — Нет, — честно ответила я. — Но буду. Я достала телефон. Пальцы всё ещё дрожали, когда я набирала сообщение. «Я сейчас приеду. Расскажу всё». Ответ пришёл через три секунды: «Я тебя жду». Я села в машину и завела двигатель. А потом дала волю слезам. Слёзы о той девочке, которая когда-то сидела за этим столом и верила, что её папа — самый сильный и самый добрый. Слёзы о маме, которая носила свой крест двадцать пять лет и ни разу не пожаловалась. Слёзы об отце, который разрушил всё, что любил, и только сейчас начал это понимать. — Ты сильная, — сказала Мара. — Я знаю, — ответила я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Но иногда я так устаю быть сильной. — Он ждёт тебя. — Знаю. Я нажала на газ. Машина выехала на трассу. В зеркале заднего вида таял родительский дом — с тёплыми окнами, с уткой на столе и пирогом на подоконнике. С отцом, который, возможно, впервые в жизни понял, что он на грани. С мамой, которая обещала ждать. И впереди был Саша. Мой Саша. Который всегда ждал меня — сколько бы времени ни требовалось.