Александр

      Я сидел в кабинете, просматривал отчёты, но мысли были далеко. Последние дни всё шло наперекосяк. Рита была другой — уставшей, молчаливой, с этим синяком на скуле. Она сказала, что вписалась в дверь, и я сделал вид, что поверил. Но я не поверил. Я видел, как она двигается — плавно, точно, как хищник перед броском. Она не могла вписаться в дверь. Она вообще не могла быть неуклюжей. Её тело было тренировано так, как тренируют тело профессионального бойца. Дверь распахнулась, и Кир ввалился в кабинет с той самой наглой усмешкой, которую я знал двадцать лет. — Опять работаешь? — он плюхнулся в кресло напротив, закинул ногу на ногу. — Ты хоть спишь когда-нибудь? Выглядишь как зомби. Рита, наверное, жалуется, что ты по ночам ворочаешься. Я отложил ручку. Рита. Последние дни она была другой. Я чувствовал это — как чувствуют приближение грозы. Сначала тот бой. Потом синяк на скуле. Потом этот странный разговор в парке, когда я спросил про Куклу и она ответила: «Это не моя тайна, Саша». Не «я не знаю, о ком ты». Не «понятия не имею». А «это не моя тайна». Как будто она знала, но не могла сказать. — Кир, — сказал я, откидываясь в кресле. — Помнишь тот бой? Куклы? — Такое забудешь, — он присвистнул. — Двадцать три человека за вечер. Я до сих пор под впечатлением. Никогда такого не видел. Она двигалась как машина — раз, два, труп. Раз, два, труп. И плечо себе вправила сама. Сама, Саша! Ты представляешь, какая для этого нужна сила духа? — Представляю, — сказал я тихо. Он посмотрел на меня внимательнее. Мы слишком давно знали друг друга, чтобы он не заметил, что я кручу кольцо быстрее обычного. Кольцо отца, которое всегда было моим якорем — когда я нервничал, когда думал, когда принимал решения. Сейчас оно крутилось почти непрерывно. — Ты чего? — спросил он, прищурившись. — Опять о ней думаешь? О Кукле? — Да. И не только о ней. — А о ком ещё? Я помолчал, собирая мысли. Я ещё ни с кем не обсуждал то, что крутилось у меня в голове последние дни. Даже с самим собой не решался произнести это вслух — потому что произнести вслух означало признать: всё, что я знал о Рите, может быть ложью. Или не ложью — а только половиной правды. Но Кир был единственным, кому я мог сказать. Единственным, кто выслушает и не осудит. — О Рите, — сказал я. Кир поднял бровь. — А что с Ритой? Поругались? — Нет. Дело не в этом, — я провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами напряжение собирается в складки. — Слушай, давай по порядку. Что мы знаем о Кукле? Всё, что накопали. Кир задумался, загибая пальцы. У него была привычка считать по пальцам, когда он анализировал информацию — старая, ещё с тех времён, когда мы пацанами работали на моего отца. — Женщина. Высокая, метр семьдесят, может, чуть больше. Стройная. Плечи узкие, талия тонкая, но сила немереная. Двигается как профессиональный боец — не уличный драчун, а именно профессионал. Левую руку не использует в первых раундах, но когда использует — ломает кости. Правая рука — в татуировках. Паук, сломанная лилия, колючая проволока, чёрные точки на суставах. Всегда в маске. Голос низкий, ровный. Убивает только тех, кто заслужил. Оставляет метки — номер статьи на теле. Всегда работает одна. Носит протез. — Протез на левой руке, — повторил я. — Стальной. Чёрный металл, медные вставки на суставах. — Ну да. Ты же сам видел. — Видел, — я сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — И не только на ринге. На складе. Она стояла надо мной с занесённой стальной рукой, и в свете тусклых ламп я видел этот протез. Чёрный. С медными вставками. С гравировкой. Я тогда ещё подумал: какая тонкая работа. Кир слегка нахмурился, но промолчал. Я видел — он уже начал складывать два и два. — А теперь подумай о Рите, — сказал я. И сам почувствовал, как от этих слов внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Кир замер. Я видел, как он прокручивает информацию в голове — быстро, как компьютер. Его лицо менялось постепенно: сначала любопытство, потом удивление, потом потрясение. Он всегда был умнее, чем казался. Просто прятал это за маской шута. — Рита, — начал он медленно, — высокая, стройная. Носит длинные рукава, даже летом. Помню, когда я пришёл знакомиться, она была в лёгкой майке, но на левую руку накинула кофту. Дома. В тепле. Зачем? Левую руку всегда прячет. Ты мне сам говорил — никогда не спрашивай про руки. — Говорил. — А ещё… — он осёкся. Что-то мелькнуло в его глазах — он вспомнил. — Что «ещё»? — Татуировки, — сказал Кир тихо. — На правой руке. Паук. Сломанная лилия. Колючая проволока. Чёрные точки на суставах. Я видел их, когда ты нас знакомил. Она показывала мне их. Точки на пальцах. Боевые точки, Саша. Я тогда ещё подумал — странные татуировки для дочери мафиози. Но промолчал. А теперь… — Да, — кивнул я. — Она показывала. А ещё у неё на спине крылья. Чёрные ангельские крылья. И текст на латыни. — «Per vulnera, fortitudo. Per umbram, lux. Per mortem, vita», — процитировал Кир по памяти. — Через раны — сила. Через тень — свет. Через смерть — жизнь. — Ты запомнил? — Такое не забывается, Саша. Это не просто татуировка. Это манифест. Кир уставился на меня. Молчал секунду, другую. Потом выдохнул: — Саша, ты хочешь сказать… — Я ничего не хочу сказать, — перебил я. — Я просто сопоставляю факты. Дочь Соболя. В тринадцать лет пропала, вернулась инвалидом. Что, если ей ампутировали руку? Что, если она носит протез? Тот самый протез. Чёрный металл, медные вставки, гравировка. Что, если я сплю с Куклой и не знаю об этом? — Тогда почему ты никогда не видел его? Ты же с ней… ну… ты понимаешь, о чём я. — Она никогда не снимает длинные рукава. Даже когда мы спим. Даже когда мы… — я осёкся. — Она прячет левую руку. Всегда. Я думал, это как-то связано с тем, что с ней случилось. Думал, шрамы. Думал, ожоги. Думал, что-то, чего она стыдится. Я не давил. Я хотел, чтобы она сама показала, когда будет готова. Но теперь… Я замолчал. В голове крутились картинки, которые теперь складывались в жуткую, идеально логичную мозаику. — Она устаёт, — сказал я, глядя в одну точку. — Последние дни она плохо спит. Я думал, это из-за того разговора с отцом. Но что, если это из-за боя? Она уложила двадцать три человека за вечер. Ты знаешь, какая это нагрузка? Даже для профессионала. Даже для машины. А на следующий день она появилась с синяком на скуле и сказала, что вписалась в дверь. — Она соврала. — Я знаю, что соврала. Я видел её синяк. Это не удар о косяк. Это удар кулаком. Профессиональный, точный, в скулу — тот самый, который прилетел от двенадцатого противника. Кир молчал. Он видел, что со мной творится. — Но есть ещё кое-что, — сказал я. — Кроме протеза. Кроме татуировок. Кроме синяка. Есть кое-что, что не даёт мне покоя. — Что? — Голос. Кир нахмурился. — Когда Кукла говорила со мной через дверь, она использовала голосового помощника. Знаешь, что она сказала? «Если я заговорю — ты узнаешь мой голос. Не хочу рисковать». Понимаешь? Она боялась, что я узнаю её голос. А чей голос я слышу каждый день? Чей голос я узнаю из тысячи? — Ритин, — выдохнул Кир. — Ритин, — подтвердил я. — Но это ещё не всё. Она сказала ещё одну вещь. Я спросил, почему она не откроет дверь. И она ответила: «Потому что ты знаешь меня без маски. И я не хочу это разрушить». Понимаешь? Она не хотела разрушить то, что есть между нами. Между мной и Ритой. Между мной и женщиной, которую я люблю. Тишина. Глубокая, звенящая. Кир медленно опустился обратно в кресло, как будто ноги не держали его. — Бля, — выдохнул он. — Бля-я-я. — Именно. Мы сидели молча. Я крутил кольцо — быстро, почти лихорадочно, металл обжигал пальцы. Кир тёр переносицу, пытаясь переварить. В кабинете тикали часы отца. За окном шумел ночной город, ничего не знающий, ничего не понимающий. — Ты давно это понял? — спросил Кир наконец. — С того самого вечера. Сперва это было просто странное чувство — что-то знакомое в том, как она двигается, как держит голову. Но я гнал его от себя. Потом она вправила плечо, Кир. Ты видел это? Одно движение — и она вправила вывихнутое плечо, даже не поморщившись. Кто способен на такое? Только тот, кто делал это десятки раз. А на следующий день я вижу Риту — с синяком на скуле. Говорит, в дверь вписалась. Я хотел поверить. Правда хотел. Но факты… Они как пазл. Сначала разрозненные куски, но если подойти ближе и приглядеться… — Они складываются, — закончил Кир. — Да. — И что ты теперь? Я встал, подошёл к окну. За ним горели огни ночного города — равнодушные, жёлтые, холодные. Где-то там, в своей панельной девятиэтажке, сейчас спит Рита. Или не спит. Может, тоже смотрит в потолок и думает о том же самом. — Я люблю её, — сказал я. — Это не изменилось. — Саша, она — Кукла. Та самая Кукла. Она убила Серебрякова. Шустрого. Уложила двадцать три человека за вечер. Она — та, кого мы искали. Та, о ком шепчется весь город. Она — машина для убийства. — Она — та, кто спасает детей, — перебил я резче, чем хотел. — Та, кто чистит этот город от мрази, на которую у меня не хватает времени. Та, кто плачет по тем, кого не смогла спасти. Я слышал её голос, Кир. Там, через дверь. Она сказала: «Я плачу по тем, кого не смогла спасти». Это не голос убийцы. Это голос человека, который прошёл через ад и теперь пытается уберечь от этого ада других. — Она убивает людей, Саша. Собственными руками. — Я тоже убиваю людей. Ты убиваешь людей. Мы все в этом дерьме. Просто она делает это не ради денег или власти. Она делает это ради справедливости. И это, — я повернулся к нему, — достойно уважения. Кир смотрел на меня долгим взглядом. Он знал меня двадцать лет. Видел в бою, видел в гневе, видел сломленным после смерти отца. Но сейчас он смотрел на меня как на незнакомца. — Ты её не боишься? — спросил он тихо. — Совсем? — Нет, — ответил я. И это было правдой. — Я боюсь за неё. Боюсь, что однажды она не справится. Боюсь, что её убьют. Но её саму — нет. Я никогда не боялся Риту. Даже когда она приставила нож к моему горлу. Даже когда она стояла надо мной с занесённой стальной рукой на складе. Я знал — она не ударит. Потому что я чувствовал её. Чувствовал то, что она прячет внутри. Кир откинулся в кресле. — Я тебя не понимаю, Громов. Но я тебя уважаю. Что ты собираешься делать? — Хочу проверить свою теорию. Поможешь? — Как? — Ты говорил, у тебя есть фотографии Серебрякова из морга. С метками Куклы. — Есть, — Кир кивнул. — И что? — Покажи их Рите. Кир уставился на меня так, будто я предложил ему голыми руками разрядить мину. — Ты охренел? Саша, это пиздец. Ты понимаешь, что ты предлагаешь? — Понимаю. — Если она не Кукла — она решит, что ты извращенец, который коллекционирует фотографии трупов. Если она Кукла — она поймёт, что ты догадался. И тогда… я не знаю, что тогда. Она уложила двадцать три рыгаря за вечер. Двадцать три, Саша! Что она сделает с нами, если решит, что мы представляем угрозу? — Она не сделает нам ничего, — сказал я. — Потому что мы не враги. И потому что она любит меня. Так же, как я люблю её. Кир выдохнул. — Ты слишком доверяешь ей. — Я доверяю ей свою жизнь. Каждую ночь, когда засыпаю рядом с ней. Кир покачал головой, но спорить не стал. — Ладно. Допустим. Допустим, Рита и есть Кукла. Что ты будешь делать с этой информацией? Заявишь ей, что всё знаешь? Потребуешь объяснений? Запрёшь в доме? — Ничего. — Что? — Ничего, — повторил я. — Если она Кукла — это ничего не меняет. Я не заставлю её признаваться. Не потребую отчёта. Не буду допрашивать. Я просто буду рядом. Буду ждать, когда она сама расскажет. Кир посмотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. — Ты изменился, Громов. — Знаю. — Раньше ты бы прижал её к стенке и вытряс правду. Раньше ты бы использовал это знание как рычаг. — Раньше я не любил, — сказал я. — Теперь люблю. Кир встал, прошёлся по кабинету. Я видел, как он переваривает информацию, как его губы шевелятся — он проговаривал что-то про себя. Потом он остановился и повернулся ко мне. — Ладно. Когда ты хочешь это провернуть? — Завтра. Она будет у меня вечером. Приезжай. Привези фотографии. Сделаем вид, что это случайно — ты приехал обсудить дела, привёз материалы по Серебрякову, ну и… — И случайно покажу их твоей невесте, которая, возможно, убила его, — закончил Кир. — Гениальный план, Громов. Просто гениальный. Надеюсь, ты знаешь, где у тебя лежит аптечка. — Она не тронет тебя. — А кого тронет? Я не ответил. Кир всё понял без слов. — Тебя, — сказал он. — Она будет в ярости на тебя. За то, что ты копал. За то, что проверяешь. За то, что не спросил прямо. — Возможно, — согласился я. — Но я готов. Я лучше получу её ярость, чем ещё один месяц неизвестности. Я хочу знать правду. Всю. Кир покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — Пропал Громов, — сказал он. — Окончательно. Безнадёжно. Я говорил тебе это в первый раз, когда ты увидел её фото. И ещё раз — когда ты сидел в кафе и ждал её. И ещё раз — когда ты отдал ей свой пиджак. А теперь говорю снова. Ты пропал. И знаешь что? — Что? — Я за тебя рад. Он хлопнул меня по плечу и вышел из кабинета. Его шаги затихли в коридоре, хлопнула входная дверь. Я остался один. Подошёл к окну. Смотрел на ночной город, на огни, на тёмное небо без звёзд. Думал о Рите. О Кукле. О том, что завтра я узнаю правду. Или нет. — Ты знаешь, — сказал я своему отражению в тёмном стекле. — Ты уже знаешь. Просто боишься признать. Отражение молчало. Но я знал — оно было согласно. Я сел обратно в кресло, но работать уже не мог. Откинул голову, закрыл глаза. Передо мной встали её глаза — голубые, пустые от усталости после боя. Её руки — правая, с татуировками, и левая, стальная, блестящая под софитами. Её голос, механически зачитывающий: «Я плачу по тем, кого не смогла спасти». Она была Куклой. Я знал это. И завтра я получу доказательство. Но важнее было другое: она была моей. И это не изменится. Ни завтра. Никогда. Я уже собирался набрать её, когда телефон завибрировал сам. Рита. Я взял трубку. — Саша. И по одному этому слову — по тому, как она его произнесла, — я понял: что-то случилось. Голос был глухим, надломленным, с той хрипотцой, которая бывает, когда долго плачут или кричат. У меня внутри всё сжалось в тугой комок. — Что случилось? — спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится. — Я сейчас дома. У себя. Я… можно я просто расскажу? Я не хочу быть одна, но и ехать сейчас никуда не могу. — Рассказывай. Я слушаю. Она замолчала на несколько секунд. Я слышал, как она дышит — прерывисто, тяжело, как будто каждое слово даётся ей с трудом. — Там был ужин, — начала она. — Мама позвала. Сказала — как раньше. Сказала, что приготовит утку с яблоками и пирог с корицей. Сказала, что отец согласился. Что мы просто посидим, поедим, поговорим. Без ссор. Как нормальная семья. — Ты поверила? — Я хотела поверить, — в её голосе была горечь. — Я очень хотела поверить, Саша. Мама так старалась. Она надела своё лучшее платье, зажгла свечи, достала фарфор, который мы не использовали с моего детства. Она испекла пирог. Мой любимый. С яблоками и корицей. Запах был на весь дом. И я подумала: может, правда получится. Может, мы сможем хотя бы один вечер побыть семьёй. Она замолчала. Я слышал её дыхание и ждал. — Сначала всё было нормально, — продолжила она. — Мы сидели за столом, ели утку. Мама рассказывала про сад, про пионы, про новые розы. Я кивала, улыбалась. Отец молча резал мясо. Тишина была… напряжённой, но терпимой. Я думала — может, пронесёт. Может, обойдётся без скандала. — Но не обошлось, — сказал я. — Нет, — она горько усмехнулась. — Не обошлось. Он отложил нож, посмотрел на меня и спросил: «Когда уже Громов твой на коленях приползёт просить разрешения? Или вы без моего ведома распишетесь?» Я сжал челюсть. Соболь. Старая гнида. Даже один вечер не мог выдержать. — И что ты ответила? — Сказала, что не буду с ним это обсуждать. Он начал давить. Сказал, что ты враг. Что ты женишься на мне не из любви, а ради рычага. Что ты выбросишь меня, как только получишь своё. Что я наивная дура, которая не видит дальше своего носа. Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Каждое его слово было как удар — не по мне, по ней. Он бил в самые больные места. В страхи, которые она, наверное, прятала даже от себя. — Это неправда, — сказал я. — Ты же знаешь. — Знаю, — ответила она тихо. — Но он умеет бить туда, где больнее всего. Он мой отец. Он знает меня. — Что было дальше? — Дальше мама вступилась, — голос Риты дрогнул. — Впервые в жизни, Саша. Впервые она повысила на него голос. Сказала: «Андрей, перестань. Дай девочке спокойно жить». А он… он повернулся к ней и заорал. Я почувствовал, как внутри закипает холодная, знакомая ярость. Громовская. Та, которую я научился контролировать много лет назад, но которая никогда не уходила до конца. — Он сказал, что она привечает тебя за его спиной, — продолжила Рита. — Что она печёт пироги для врага. Что она впустила тебя в его дом. А мама… — она замолчала на секунду. — Мама взорвалась. Я никогда не видела её такой, Саша. Она кричала на него. Говорила, что он не видит ничего, кроме своей чёртовой гордости. Что я наконец-то улыбаюсь, а он этого даже не замечает. Что она жалеет, что не развелась с ним много лет назад. Когда он начал эту войну. Когда он втянул в неё меня. У меня перехватило дыхание. Екатерина Викторовна — тихая, мягкая женщина, которая пекла пироги и выращивала розы, — сказала это. Сказала вслух то, что, наверное, копила годами. — А он? — спросил я. Рита замолчала. Пауза затянулась, и я почувствовал неладное. — Рита. Что он сделал? — Он вскочил, — её голос стал ниже, глуше. — Стул отлетел к серванту. Хрусталь зазвенел. Он пошёл на маму. Саша, он… он замахнулся. Мир сузился до одной точки. До её голоса в трубке. До того, что она только что сказала. — Он замахнулся на твою мать? — переспросил я. Мой голос был тихим. Слишком тихим. Таким, какой бывает перед самым страшным. — Да. Я никогда не видела его таким. Я никогда не видела, чтобы он поднимал на неё руку. Ни разу за всю мою жизнь. А тут… он был в ярости. В настоящей, дикой ярости. И она испугалась. По-настоящему испугалась. Прижалась спиной к серванту, закрылась руками. Я увидела её лицо, Саша. Она смотрела на человека, с которым прожила двадцать пять лет, и не узнавала его. Я молчал. Внутри у меня горело. Холодным, белым пламенем. Соболь. Старый, больной ублюдок. Поднял руку на собственную жену. На мать своей дочери. На женщину, которая отдала ему всю жизнь. Которая прощала его, ждала, верила. — Что ты сделала? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Я встала между ними. Достала пистолет. Сказала: «Только попробуй её хоть пальцем тронуть — пристрелю, не раздумывая». Направила на него. Я закрыл глаза. Передо мной встала картина: Рита, моя Рита, стоит между отцом и матерью, сжимая пистолет, защищая самого родного человека от другого самого родного человека. И я почувствовал, как грудь распирает от гордости пополам с яростью. — Ты невероятная, — сказал я. — Что? — Ты слышала. Ты встала и защитила мать. Ты сделала то, на что не у каждого хватило бы духу. Направила пистолет на собственного отца, чтобы защитить мать. Это… я горжусь тобой. Она молчала. Я слышал, как она дышит — всё ещё тяжело, но уже спокойнее. — Он остановился, — сказала она наконец. — Убрал руку. Сказал, что никогда бы не ударил её. Что любит её. Всегда любил. Я хочу ему верить, Саша. Но я видела его лицо. Я видела этот… этот гнев. Я никогда не думала, что он способен на такое. А теперь я не знаю, что думать. — Я знаю, что думать, — сказал я. — Если он ещё раз посмеет поднять руку на твою мать или на тебя — я убью его. — Саша… — Я убью его, — повторил я жёстко. — Мне плевать, что он твой отец. Мне плевать на войну, на переговоры, на всё. Есть черта, которую нельзя переходить. Он перешёл. И если он сделает это снова — я приду за ним. Своими руками. И меня ничто не остановит. Тишина. Долгая, звенящая. Я слышал только её дыхание. — Ты говоришь как он, — сказала она тихо. — Нет, — я покачал головой, хотя она не могла видеть. — Он замахнулся на беззащитную женщину. А я говорю о том, чтобы наказать того, кто это сделал. Это разные вещи, Рита. Совершенно разные. Рита не ответила, но я знал — она понимает. Понимает разницу. Просто ей больно. Потому что человек, которого она любила и уважала всю жизнь, оказался способен на то, чего она никогда от него не ожидала. — Что было потом? — спросил я. — Я сказала ему, что выйду за тебя. С благословением или без. Что ты не враг. Что ради меня ты готов терпеть всё это. Он ответил: «Я не благословлю, но попробую не мешать. Посмотрим». — Это больше, чем я ожидал. — Я тоже. Но я всё равно чувствую себя… предателем. По отношению к нему. По отношению к маме. Я разрываюсь, Саша. Я люблю их обоих. И ненавижу то, что он делает. И я не знаю, как с этим жить. — Мы справимся, — сказал я. — Вместе. Ты не одна. — Знаю, — прошептала она. — Именно поэтому я позвонила тебе. Потому что только с тобой я могу быть… просто Ритой. Не дочерью Соболя. Не Ку… Не тем, кем я привыкла быть. Просто собой. — Тогда будь просто собой, — сказал я. — Я люблю тебя. Любую. Она выдохнула. Я услышал, как этот выдох переходит в тихий, сдавленный всхлип. Мы помолчали. Я слышал, как она дышит — уже ровнее, спокойнее. Буря внутри неё утихала, уступая место усталости. — Ты как сейчас? — спросил я. — Хочешь, я приеду? — Нет. Я хочу побыть одна. Просто… полежать в тишине. Я очень устала, Саша. — Хорошо. Но если передумаешь — я приеду в любое время. Просто набери. — Я знаю. Спасибо. За всё. — Не за что. Она сбросила вызов. Я ещё минуту сидел с телефоном в руке, глядя в тёмный экран. А потом встал, подошёл к окну и уставился на ночной город. Соболь. Старый, больной ублюдок. Он разрушил жизнь своей дочери, довёл жену до нервного срыва и теперь чуть не перешёл последнюю черту. Я знал, что Рита любит его, несмотря ни на что. И знал, что ради неё не трону его — пока он не даст повода. Но если он даст повод… Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Только попробуй, Соболь, — прошептал я в темноту. — Только попробуй ещё раз поднять на них руку. И я приду за тобой. Я отошёл от окна, налил себе виски. Руки дрожали — от гнева, который не мог выплеснуть. Я сделал глоток, потом ещё один. В голове шумело, но я знал — сегодня не усну. Потому что где-то там, в своей панельной девятиэтажке, Рита лежала в одиночестве и пыталась собрать себя в кучу после того, что устроил её отец. А я ничем не мог ей помочь. Только ждать. Ждать, когда она снова наберёт мой номер. Я стоял у окна и пил, глядя на ночной город. За стеклом горели жёлтые фонари, равнодушные ко всему. Я сделал ещё глоток, потом ещё. Обычно я мог выпить полбутылки и оставаться трезвым. Годы практики, годы переговоров с людьми, которые перережут горло при первом признаке слабости, научили меня держать алкоголь. Это был мой навык, моя броня. Но сегодня что-то пошло не так. Усталость навалилась внезапно. В последние дни я почти не спал — встречи с поставщиками, разборки с конкурентами, бесконечные мысли о Рите. Я ничего не ел с самого утра, а может, и со вчерашнего вечера — не помнил. Организм, ослабленный недосыпом и напряжением, впитал алкоголь мгновенно, как сухая губка. Уже после третьего стакана в голове зашумело сильнее обычного. Виски ударил в виски тяжёлой, пульсирующей волной. Стены кабинета поплыли, теряя чёткость очертаний. Я опустился в кресло, не сводя глаз с тёмного окна. Мысли путались, слипались в один тягучий ком — Соболь, Рита, её мать, пистолет в её руке, её голос в трубке. Я представлял, как она стояла там, в столовой с фарфоровыми тарелками и свечами. Как отец надвигался на мать — огромный, страшный, с перекошенным лицом. Как мама вжималась спиной в сервант, закрываясь руками. Как Рита шагнула вперёд и достала пистолет. Я видел эту картину так ясно, будто сам был там. И от этого видения меня захлёстывала волна бессильной ярости. Меня не было рядом. Я не смог защитить ни её, ни Екатерину Викторовну. Она справилась сама — но какой ценой? Я откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Алкоголь делал своё дело — сознание плыло, распадалось на фрагменты. Передо мной мелькали лица: Соболь с перекошенным от гнева ртом, Рита с пистолетом в правой руке, её мать в красивом платье, с размазанной по щекам тушью, свечи на столе, которые всё ещё горели, ничего не зная. — Только попробуй ещё раз, — прошептал я в пустоту. — Только попробуй. Язык заплетался. Я попытался встать, но ноги не слушались — чужие, ватные, непослушные. Я снова рухнул в кресло. В голове гудело, перед глазами всё расплывалось. Это было странно и почти унизительно. Я, Александр Громов, который никогда не терял контроль, сейчас сидел в своём кабинете пьяный до беспомощности. Абсурд. Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты растягивались, как резина. Я то проваливался в полудрёму, то снова открывал глаза, глядя на размытые очертания кабинета: книжные полки, стол, тёмное окно. Может, прошло полчаса. Может, час. Может, два. Время перестало иметь значение. Я пил, чтобы заглушить гнев, а в итоге заглушил самого себя. Потом я услышал шаги. Тихие, почти невесомые. Они не принадлежали ни Киру — тот вваливался с грохотом, ни Илье — охранник передвигался тяжелее, ни домработнице Ольге — её шаги были другими. Кто-то шёл осторожно, бесшумно, словно тень. Кто-то, кто знал мой дом и знал, где я нахожусь. Кто-то, у кого были ключи. Я медленно, с трудом поднял голову. Комната качнулась, но я заставил себя сфокусировать взгляд. В дверях кабинета стояла женщина. Высокая, стройная. С распущенными волосами, которые в тусклом свете торшера отливали тёмным золотом. Она не двигалась. Просто стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на меня. Я моргнул. Пьяный мозг отказывался верить. Она сказала, что останется у себя. Сказала, что хочет побыть одна. Я не ждал её. Я вообще уже ничего не ждал. — О, — голос прозвучал хрипло, сбито. Я не узнал собственного голоса. — Моя любимая Риточка пришла. Она не ответила. Просто смотрела на меня — на пустой стакан, на полупустую бутылку на столе, на моё лицо, которое, должно быть, выглядело сейчас жалко. В её глазах читалось что-то сложное. Она шагнула в комнату. Медленно, бесшумно, как тень. Её походка была знакомой — плавной, хищной, с той особой грацией, которую я узнал бы из тысячи. Так ходила Рита, когда думала, что никто не видит. Так ходила Кукла по рингу. Я не знал, мерещится ли мне это в пьяном бреду или она действительно здесь. Она подошла ближе, и в неярком свете торшера я разглядел её лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Веки всё ещё припухшие после слёз. Но глаза были сухими. И в них стояло что-то новое. Что-то, чего я не видел раньше. Решимость. Она остановилась у моего кресла. Посмотрела на меня сверху вниз — долгим, изучающим взглядом, который как будто проникал под кожу. Я чувствовал себя голым под этим взглядом — пьяный, жалкий, беспомощный. Но мне было всё равно. Она была здесь. Это единственное, что имело значение.