Маргарита

Телефон зазвонил, когда я уже начала засыпать. Номер незнакомый, но что-то заставило меня ответить. — Маргарита? — голос мужской, напряжённый, я узнала его не сразу. — Это Кирилл. Друг Саши. Я молчала, ожидая продолжения. Внутри шевельнулась тревога. — Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Приезжай, — сказал он, и в его тоне не было привычной нагловатой усмешки. — Саша тут пьяный в дупель. Тебя всё ищет. Короткие гудки. Он сбросил вызов. Я сидела на кровати, сжимая телефон в правой руке. Левая — стальная, скрытая перчаткой — лежала на одеяле неподвижно. Внутри Мара заворочалась, но промолчала. Она чувствовала то же, что и я: это не похоже на него. Громов не пьёт до беспамятства. Громов контролирует себя всегда. Даже когда кажется, что он расслаблен, он на чеку. — Что-то случилось, — сказала я вслух. — Езжай, — ответила Мара. — Иначе не успокоишься. Я оделась на автомате. Длинные рукава, перчатка, тёмные джинсы. Волосы собрала в низкий хвост, чтобы не мешали. Ключи от машины нашлись на тумбочке — там, где я их оставила после того, как приехала от отца. Дорога до его дома заняла полчаса. Охраны не было. Внутри было темно, только в кабинете горел тусклый свет. Я прошла на голос — он звал меня, требовал. В коридоре пахло чем-то сладковатым, приторным, но я не придала значения. Он сидел в кресле. Рубашка расстёгнута, волосы растрёпаны, глаза мутные, бессмысленные. Я никогда не видела его таким. — Саша, — я подошла ближе. — Что происходит? Он поднял голову. Взгляд скользнул по мне — и остановился. В нём не было узнавания. Только тупая, животная тяжесть. — О, — протянул он. Голос чужой, низкий, сбитый. — Моя любимая Риточка пришла. Он встал, покачнулся. Я протянула руку, чтобы поддержать, но он перехватил её сам, рванул к себе. Я оказалась в шаге от него, чувствуя запах перегара и чего-то ещё — приторного, незнакомого. — Отпусти, Саша. Ты пьян, тебе нужно лечь. — Не лечь, — он наклонился, дыша мне в лицо. — Ты мне нужна. — Ты напился, — я попыталась высвободить руку, но он сжал пальцы сильнее. — Прекрати. Он вдруг рассмеялся — коротко, страшно. — Кому ты улыбаешься в телефон, когда думаешь, что я не вижу? — спросил он. — У тебя кто-то есть? — Никого нет. Только ты. Саша, посмотри на меня. — Врёшь! — он рванул меня на себя, схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я чувствую, Рита. Ты вся на иголках. — Саша, нет, — я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. — Ты не в себе. Пожалуйста, отпусти. — Заткнись. Он ударил ладонью по стене рядом с моей головой. Я вздрогнула, но не отшатнулась. — Хватит бегать, — прорычал он мне в губы. — Хватит прятаться. Я хочу тебя. Прямо сейчас. Не спрашивая. Он рванул мою футболку вверх. Ткань затрещала по шву. Я дёрнулась, но он держал крепко. — Саша, нет, пожалуйста, — мой голос сел до шёпота. — Ты делаешь мне больно. Он не слышал. Его рот впился в мою шею — грубо, с прикусом, засасывая кожу до синяков. Я застонала — от боли, от унижения, от того, как тело предательски отзывалось на эту жестокую ласку. — Пусти, — я ударила его ладонью в грудь. — Саша, пусти! Он схватил мои запястья — и живое, и стальное, — сжал так, что кости хрустнули. Я вскрикнула, дёрнулась, но он удержал. — Не уйдёшь, — прорычал он мне в ухо. — Никуда ты не уйдёшь. Он рванул мои джинсы, расстегнул пуговицу, стянул вместе с трусиками одним рывком. Ткань больно царапнула бёдра. Я оказалась открытой перед ним, только левая рука в чёрной маске-чехле, скрывающая сталь. Он даже не посмотрел на неё. Он толкнул меня на диван. Я упала на спину, он навалился сверху — тяжёлый, горячий, чужой. Его колено раздвинуло мои ноги. Я попыталась сжать бёдра, но он не позволил. — Саша, прошу, — слёзы текли по щекам. — Остановись. Ты меня пугаешь. Он расстегнул ширинку, достал себя. Твёрдый, напряжённый, с блестящей головкой. Я зажмурилась. — Открой глаза, — приказал он. — Смотри на меня. Я не открыла. Тогда он сам разлепил мои веки пальцами — грубо, больно. — Смотри, — сказал он. — Смотри, кто тебя трахает. Запомни. Он вошёл резко, одним толчком, на всю длину. Я вскрикнула — сухо, больно, без смазки. Внутри всё горело, мышцы свело судорогой, но он не остановился. — Саша, больно, — выдохнула я. — Терпи, — он начал двигаться. Жёстко, глубоко, вбиваясь в меня с такой силой, что диван съезжал к стене. — Ты моя. Слышишь? Моя. Я вцепилась в его плечи — ногтями, до крови. Он не замечал. Его глаза были мутными, красными, с расширенными зрачками. Он смотрел сквозь меня. — Скажи, — прорычал он, ускоряясь. — Скажи, что никого нет. — Никого нет, — прошептала я. — Громче. — Никого нет, Саша! Только ты! — Скажи, что моя. — Твоя. Вся твоя. Только твоя. Он схватил меня за бёдра, задрал выше, забился ещё глубже. Я чувствовала, как его головка упирается в шейку матки, и внутри нарастало что-то горячее, нестерпимое. Тело предавало меня — сжималось вокруг него, пульсировало, требовало продолжения, даже когда разум кричал «нет». Я кончила с тихим, сорванным стоном, выгибаясь дугой. Он не замедлился. — Ещё, — приказал он. — Кончай ещё. Я не закончил. Он перевернул меня на живот, задрал бёдра вверх и вошёл сзади. Грубо, глубоко, до рвотного рефлекса. Я уткнулась лицом в подушку, сжимая её зубами. Его рука скользнула вперёд, нашла клитор и начала тереть — жёстко, без жалости, в такт толчкам. — Саша, слишком… — прохрипела я. — Молчи. Вторая волна накрыла меня быстрее первой. Я закричала в подушку, чувствуя, как тело выгибается, как мышцы сводит судорогой. Он кончил через несколько секунд. Вдавился до упора, замер, и я почувствовала, как горячие струи бьют глубоко внутрь. Он держал меня за бёдра, не отпуская, пока не кончил полностью. Потом обессиленно рухнул рядом. Мы лежали в темноте. Я чувствовала, как его семя вытекает из меня, пачкает простыни. Внутри всё горело и саднило. Он тяжело дышал рядом — пьяный, чужой, незнакомый. — Ты не предохранялся, — сказала я в потолок. Он не ответил. Через минуту его дыхание выровнялось — он уснул. Прямо так, не раздеваясь, в расстёгнутой рубашке и спущенных штанах. Я лежала рядом, глядя в тёмный потолок, и не могла пошевелиться. Тело болело. Внутри было пусто — так пусто, как не было никогда. Мара молчала. Не было ни её привычного ворчания, ни холодной ярости, ни желания защититься. Только тишина. — Что с тобой? — прошептала я в пустоту. — Почему ты не отвечаешь? Никто не ответил. Только часы тикали на стене, да Саша тяжело дышал во сне. Я медленно села. Каждое движение отдавалось болью внизу живота, в запястьях, в шее. Я натянула разорванную футболку — бесполезно, она висела лохмотьями. Нашла его рубашку на полу, накинула на плечи. Встала. Ноги дрожали. Я прошла в ванную, включила воду. Смотрела, как розовая вода уходит в слив. На шее темнели засосы — там, где он впивался зубами. На запястьях — красные полосы от его пальцев. — Кто ты? — спросила я своё отражение. Бледное лицо, растрёпанные волосы, пустые глаза. И тишина внутри. Мара не вернулась. Я не знала, ушла ли она навсегда или просто спит слишком глубоко. Но сейчас, в этой тишине, я чувствовала себя так, будто потеряла половину себя. Я вернулась в кабинет. Саша спал — разметавшись, с открытым ртом, с мокрыми дорожками от слёз на щеках. Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Боль. Страх. Любовь. Ненависть. Всё вместе и ничего по отдельности. Я села в кресло у окна, поджала ноги, укуталась в его рубашку. Внутри всё ещё болело. Между ног — саднило, напоминало о том, что произошло. — Ты здесь? — прошептала я. — Мара? Пожалуйста. Ответь. Тишина. Только ветер за окном, да моё собственное дыхание. Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. Без снов. Без голосов. Без неё. Утро ворвалось в спальню серым светом из незашторенного окна. Я лежала на боку, свернувшись в комок, и чувствовала каждый синяк, каждый укус, каждую царапину на своём теле. Всё ныло. Между ног саднило так, что при малейшем движении подкатывала тошнота. Я смотрела, как он спит — спокойный, расслабленный, с полуоткрытым ртом. Беззащитный. Красивый. Мужчина, который несколько часов назад рвал моё тело как зверь. Он пошевелился, потянулся. Открыл глаза — серые, чистые, без тумана. Увидел меня. Улыбнулся той утренней, сонной улыбкой, от которой у меня раньше таяло сердце. — Рита, — прошептал он хрипло. — Ты осталась. Доброе утро. Я не ответила. Он сел на диване, потёр лицо ладонями, поморщился — голова, наверное, раскалывалась с похмелья. Потом перевёл взгляд на меня. И замер. Я видела, как его лицо меняется. Как улыбка сползает. Как глаза расширяются. Как кровь отливает от щёк. — Рита… — его голос сел. — Что это? Он подошел и протянул руку, чтобы коснуться моего плеча — там, где темнел огромный синяк в форме пальцев. Я дёрнулась назад, вжалась в спинку кресла. — Не трогай. — Что случилось? — он смотрел на мою шею, на мои запястья. — Рита, что с твоим телом? Это… это я сделал? — Не подходи ко мне, — повторила я, и голос дрожал, хотя я пыталась держать его ровным. Он побледнел. Схватился за голову, пытаясь вспомнить. — Я ничего… я не помню, — прошептал он. — Я был пьян, я… боже, Рита. Я сделал тебе больно? — Ты ничего не помнишь, — я усмехнулась горько. — Конечно. А я помню всё. Каждый удар. Каждый укус. Каждый раз, когда ты кричал, что я твоя, и вбивался в меня как животное. — Рита… — Не подходи ко мне! — закричала я, и он отшатнулся, как от удара. — Я думала, ты другой. Я думала, ты не такой, как все. А ты… ты такой же. Ты просто взял меня силой. Потому что мог. Потому что я слабая. Потому что я… У меня перехватило горло. Слёзы душили, но я не дала им пролиться. Не при нём. — Рита, прости меня, — он протянул руки, умоляюще. — Я не хотел. Я никогда не хотел сделать тебе больно. Я не помню, что делал, но я… я знаю, что не должен был. Пожалуйста, прости. — Простить? — я сползла с кресла, на негнущихся ногах, собирая с пола свою одежду. — Ты хоть знаешь, что ты мне говорил? Что у меня кто-то есть. Что я тебе изменяю. Ты ревновал меня к кому-то, кого нет, и решил наказать меня своим членом. Он закрыл лицо руками. Плечи дрожали. — Рита, я не помню… но я верю тебе. И мне так стыдно. Я никогда… — Молчи, — Джинсы налезли с трудом, ноги не слушались. — Не оправдывайся. Не проси прощения. Ты сделал это. Своими руками. И мне плевать, помнишь ты или нет. — Рита, пожалуйста, не уходи. Давай поговорим. Я сделаю всё, чтобы… — Что? — я обернулась на пороге, посмотрела ему в глаза. — Что ты сделаешь, Саша? Починишь меня? У тебя не получится. Ты меня сломал. Не в первый раз. Но в первый раз это сделал тот, кому я поверила. Я вышла в коридор, на ходу застёгивая джинсы. Голова кружилась, перед глазами плыло, но я шла. К выходу. Подальше от него. В гостиной я налетела на Кирилла. Он стоял у окна с чашкой кофе, видимо, только приехал — в куртке, с сигаретой за ухом. Увидел меня — и чашка выпала из рук, разбилась о паркет. — Твою мать, — выдохнул он, глядя на мою шею, на руки, на лицо. — Рита… что с тобой? Я промолчала. Поправила рукав, прикрывая синяки на запястьях. Левая рука с маской онемела от напряжения. — Это он сделал? — спросил Кир, и в голосе его была холодная ярость. Я опустила глаза. Кивнуть не смогла. Но молчание было громче слов. Кир выругался — матом, грязно, смачно. Отшвырнул стул, который стоял на его пути, и рванул в спальню. Я слышала, как открылась дверь. Как он зашёл. Как Саша сказал: «Кир, я…» А потом — глухой удар. И ещё один. — Ты охренел, Громов! — заорал Кир. — Разве так обращаются с девушками? Ты посмотри, что ты с ней сделал! Она вся в синяках, ты, мудак! — Я не помню, — голос Саши был глухим, разбитым. — А ей от этого легче, да? Она помнит! Я тебя предупреждал! Я говорил: не смей, Громов! А ты… твою мать, Саша. А как же твоё правило? Нельзя поднимать руку на женщину. А ты? Ты даже хуже сделал. Ты её трахнул силой, пока она пыталась тебя оттолкнуть! — Кир, я… — Нельзя так вести себя с девушкой, которую ты любишь, идиот! Нельзя! Я не стала слушать дальше. Развернулась и вышла из дома. На улице было холодно, серо, моросил дождь. Я села в машину, завела двигатель, но не поехала. Смотрела на свои руки, лежащие на руле — правую, живую, дрожащую, и левую, стальную, неподвижную. Маска на протезе осталась на месте. Он даже её не тронул. Всю ночь не тронул. Но это не имело значения. — Ты как? — спросила Мара. Голос внутри. Спокойный. Осторожный. Как ни в чём не бывало. И тут меня прорвало. — Ах ты… — я ударила ладонями по рулю, и боль отскочила в пальцы. — Ты ещё спрашиваешь, как я?! — Рита… — Где ты была?! — закричала я. — Где ты была, когда он ко мне лез?! Когда я его отталкивала, когда кричала, когда просила остановиться?! Где ты была, Мара?! Молчание. Такое же пустое, как вчера. Как тогда, в кабинете. Как всю эту чёртову ночь. — Я была здесь, — ответила она наконец растерянно. — Я всегда здесь. — Врёшь! — я сжала руль так, что побелели костяшки. — Тебя не было! Я звала тебя! Я кричала внутри — ничего! Пустота! Ты отключилась, Мара! Ты меня бросила! — Рита, я не понимаю, — в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на страх. Растерянность. Настоящая, неподдельная. — Я ничего не помню. Я просто… уснула? Или меня не было? Я не знаю. Я правда не знаю, о чём ты говоришь. — Ты не знаешь? — я рассмеялась — горько, надрывно, почти истерично. — Ты — это я. Ты всегда знаешь всё, что происходит. Ты чувствуешь мою боль быстрее, чем я сама. А тут — «не знаю»? Как это — не знаю?! — Рита, — Мара замолчала на секунду. — Я правда не знаю. Последнее, что я помню — ты ехала к нему. А потом — пустота. А сейчас я открыла глаза — и ты сидишь здесь, вся в синяках, и кричишь на меня. — Вся в синяках, — повторила я. — Да. Вся. Потому что меня… потому что он… Я не договорила. Слова застряли в горле, как ком колючей проволоки. — Рита, — голос Мары стал тише, осторожнее. — Он что… он сделал это? Прямо сейчас? Пока меня не было? — Ты правда не помнишь? — спросила я, и голос мой сорвался. — Правда. Клянусь тебе. Я не знаю, что произошло. Я не понимаю, как это могло случиться. Я никогда не отключалась. Никогда, Рита. Даже когда спала — я чувствовала тебя. А тут… ничего. Я закрыла глаза. Откинула голову на подголовник. Дождь барабанил по крыше машины — мерно, успокаивающе, как будто ничего не случилось. — Ты меня подвела, — сказала я тихо. — В первый раз за одиннадцать лет ты меня подвела. — Я не знаю, что сказать, — Мара растерянно замолчала. — Я не знаю, как это объяснить. — Ничего не говори, — я выдохнула. — Просто… не исчезай больше. Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Не хочу чувствовать эту пустоту. — Не исчезну, — ответила Мара. — Обещаю. Я не ответила. Просто сидела в машине, сжимая руль, и смотрела на капли дождя, стекающие по стеклу. Внутри снова было двое. Но что-то изменилось. Что-то сломалось — и, возможно, навсегда. Я выехала со стоянки, оставляя позади дом, где был человек, который поклялся меня не трогать. И разбил эту клятву в щепки. Пьяный, злой, ревнивый. Но всё равно — разбил. И теперь я не знала, смогу ли когда-нибудь собрать себя заново. Дом встретил меня тишиной. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Ключи выпали из рук, грохнули о паркет, но я даже не вздрогнула. Внутри всё онемело. Я подтянула колени к груди, обхватила их правой рукой. Левая — стальная, в чёрной маске — безвольно лежала рядом. Я смотрела на неё и не видела. Перед глазами стояло его лицо. Когда он проснулся. Когда увидел синяки. Когда сказал: «Я не помню». — Не помню, — прошептала я вслух. — Удобно. Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота, а потом что-то щёлкнуло, и они потекли. Тихо, без всхлипов, без истерики. Просто влага на щеках, которую я не могла остановить. Мара молчала. Она не лезла с советами, не требовала выхода. Она просто была рядом — чувствовала то же, что и я. Боль. Унижение. Я подняла голову и посмотрела на подоконник. Белые розы. Те самые, которые он прислал утром после того, как мы впервые… Нет. Не надо об этом. Они стояли в вазе, поникшие, с осыпавшимися лепестками. Я не меняла воду. Не хотела. Теперь они казались насмешкой. Красивой, нежной, лживой насмешкой. — Ты был прав, папа, — сказала я в пустоту. Голос дрожал. Слова выходили с трудом, будто я выплёвывала их сквозь сломанные зубы. — Ты говорил, что он такой же. Что он враг. Что он сделает мне больно. А я не слушала. Я думала, ты просто не понимаешь. Что ты видишь только врага, а я вижу человека. Я закрыла лицо руками. Плечи затряслись. — А оказалось, что ты видел правильно. А я — нет. Я поверила ему. Я легла с ним в постель. Я позволила ему… я хотела его. А он взял меня силой. Пьяный, злой, ревнивый. Он даже не помнит, что сделал. А я буду помнить всегда. Слёзы потекли сильнее. Я разревелась в голос — первый раз за много лет. Не сдерживаясь, не зажимая рот, не боясь, что кто-то услышит. Здесь никого не было. Только стены, которые видели всё. И белые розы, которые медленно умирали на подоконнике. — Он кричал, что я ему, — всхлипывала я. — Что у меня кто-то есть. Что я должна ему. Он вбивался в меня как животное, а я не могла оттолкнуть. Потому что он сильнее. Потому что я слабая. Потому что я… Я не договорила. Горло свело судорогой. Мара зашевелилась внутри. Осторожно, как будто боялась меня спугнуть. — Ты не слабая, — сказала она. — Ты доверилась. Это не слабость. — Это глупость, — выдохнула я. — Папа говорил. А я не слушала. Я думала, что он другой. Что он не такой, как те, кто смотрел на меня как на мясо. А он оказался даже хуже. Те хотя бы не притворялись, что любят. Я поднялась на ноги. Ноги дрожали, между ног всё саднило. Я прошла на кухню, опираясь о стены. Села на стул, посмотрела на телефон. Чёрный экран. Ни одного сообщения. Он не звонил. Не писал. Может, потому что не помнит номера. Или потому что ему плевать. — Он ревновал тебя к придуманному мужику, — сказала Мара. — Это значит, что ты ему не безразлична. — А мне теперь какая разница? — я усмехнулась горько. — Он меня трахнул силой. Избил. Искусал. Я теперь вся в синяках, как… как после боя. Только в бою я знаю, за что дерусь. А здесь — за что? За то, что он напился? За то, что ему показалось? Я посмотрела на свою левую руку. Маска на протезе была цела. Он даже не пытался её снять. Ни в тот раз, когда я сама пришла к нему. Ни вчера, когда насиловал. Ему было всё равно, что под ней. Ему было нужно только тело. Моё тело, которое он мог брать, кусать, царапать. — Ты думала, он не такой, как все, — прошептала Мара. — А он оказался таким же. — Таким же, — повторила я. — Как те, кто купил меня у отца. Как те, кто резал меня в подвале. Как все, кто смотрел на меня как на вещь. Он просто делал это красивее. Пока не напился. Я встала, подошла к подоконнику. Схватила вазу с белыми розами, занесла руку, чтобы швырнуть об стену. И замерла. Лепестки упали на пол — белые, нежные, мёртвые. Я поставила вазу обратно. Не смогла. Почему — не знаю. Может, потому что он подарил их трезвым. Может, потому что тот Саша, который дарил цветы, и тот, который вчера… это были два разных человека. И я не знала, кого из них я любила. И любила ли вообще. — Что ты будешь делать? — спросила Мара. — Не знаю, — ответила я. — Папа скажет: «Я же говорил». И будет прав. Но если я скажу ему, что случилось… он убьёт Громова. Не пожалеет. Не посмотрит, что я люблю его. Или любила. — Ты его защищаешь? Даже после этого? Я закрыла глаза. Передо мной снова было его утреннее лицо — испуганное, растерянное, когда он увидел синяки. Он правда не помнил. Я видела это. Он не притворялся. — Я не защищаю, — сказала я тихо. — Я просто не хочу, чтобы папа сел в тюрьму из-за меня. Или чтобы Громов умер от его рук. А потом я буду винить себя всю жизнь. — Ты слишком добрая для этого мира, Рита. — Нет, — я покачала головой. — Я просто устала. Устала ненавидеть. Устала мстить. Устала быть Куклой. И Ритой. И дочерью Соболя. Я хочу… я хочу просто лечь и не просыпаться. Хотя бы один день. Я прошла в спальню, легла на кровать, не раздеваясь. Свернулась клубком, прижала колени к груди. Левая рука с маской ушла под подушку — холодная, чужая. Слёзы уже кончились. Осталась только тупая боль в груди. — Папа оказался прав, — прошептала я в подушку. — А я дура. И это было тяжелее всего. Осознание, что отец, которого я обвиняла во всех смертных грехах, видел Громова насквозь. А я, умная, взрослая, убивавшая людей, повелась на красивые глаза и слова о любви. — Засни, — сказала Мара. — Завтра будет новый день. — А если не будет? — Будет, — твёрдо ответила она. — Ты живучая. Мы живучие. Я закрыла глаза. Перед сном я подумала о нём. О том, как он целовал меня в парке. Как кормил пирогом. Как сказал: «Ты мне нравишься, Маргарита». И как потом рычал: «Ты моя». — Где та грань, Саша? — спросила я пустоту. — Где тот момент, когда ты перестал быть человеком и стал зверем? Пустота не ответила. Я заснула. И мне снились белые розы, которые падали с подоконника один за другим, как счётчик моих ошибок. Меня разбудил стук в дверь — резкий, требовательный, но не злой. Так стучат те, кто волнуется, но не хочет этого показывать. Я не пошевелилась. Лежала на кровати, свернувшись клубком, и смотрела в стену. Может, уйдёт. Стук повторился. — Рита, открывай. Я знаю, что ты дома. Кир. Я закрыла глаза. Он был последним, кого я хотела видеть. Потому что он видел меня утром — разбитую, в синяках, с мёртвыми глазами. И потому что он был его другом. И сейчас, наверное, пришёл защищать Сашу. Говорить, что он не со зла, что он любит, что это всё виски. — Рита, я не уйду. Открывай нормально или я выломаю дверь. Ты знаешь, я могу. Я знала. Он мог. И сделает — не пожалеет. Я встала. Ноги затекли, голова кружилась. Прошлёпала босиком к двери, посмотрела в глазок. Кир стоял, прислонившись плечом к косяку, в руке — пакет. Один. Без охраны. Без оружия. Лицо усталое, помятое. Я открыла. Он вошёл, молча оглядел меня с ног до головы. Я видела, как его глаза цепляются за синяки на шее, за разбитую губу, за то, как я держусь за косяк, потому что ноги не слушаются. Его взгляд задержался на моей левой руке — скрытой длинным рукавом и перчаткой, как всегда. Он не знал, что под тканью. Никто не знал. Для него это была просто рука, которую я прятала — может, из-за шрамов, может, из-за чего-то ещё. Он не спрашивал никогда. И сейчас не спросил. — Боже, Рита, — выдохнул он. — Не надо, — сказала я хрипло. — Не жалей. Не оправдывай его. Просто скажи, зачем пришёл. Кир прошёл на кухню, поставил пакет на стол. Достал аптечку, бутылку воды, какой-то свёрток — кажется, еду. — Пришёл проверить, жива ли ты, — сказал он, не глядя на меня. — И принести это. Ты вряд ли соображаешь сейчас, чем себя лечить. — Я справлюсь. — Вижу, — он повернулся ко мне. В его глазах не было жалости. Была злость. Но не на меня. — Садись. Выглядишь хреново. — Спасибо за комплимент. — Не за что. Он сел на стул, я осталась стоять у стены, скрестив руки на груди. Правая — живая — дрожала. Левую я прижала к себе, пряча ещё глубже. Кир смотрел на моё лицо, на синяки, но не на руку. Он уважал границы. Или просто боялся спросить. — Он ничего не помнит, — сказал Кир. Я усмехнулась. — Удобно. — Я не оправдываю его, — жёстко сказал Кир. — Я просто говорю факты. Он был в отключке. Не соображал, что творит. Это не делает его менее виноватым. Но он правда не помнит, как тебя… как он тебя. — А мне от этого легче, да? — я повысила голос. — Ты пришёл сказать, что он не хотел? Что он любит меня? Что это всё проклятый виски? Кир, я вся в синяках. У меня между ног всё горит так, что я хожу как разбитая кукла. А он не помнит. Замечательно. — Я не за этим пришёл, — Кир подался вперёд. — Я пришёл потому, что ты мне не безразлична, Рита. Не как подруга Саши. А как человек, который попал в дерьмо. И я хочу убедиться, что ты не наделаешь глупостей. — Каких глупостей? — Не знаю. — Он пожал плечами. — Не выпьешь таблеток. Не порежешь себя. Не позвонишь отцу и не скажешь, чтобы он приехал с людьми и разобрался с Громовым. Я промолчала. Потому что последний вариант был самым соблазнительным. Отец. С его людьми. С его стволами. Он бы не спрашивал, он бы просто стёр Сашу с лица земли. — Не надо, Рита, — Кир встал, подошёл ко мне. — Если твой отец узнает — он убьёт Сашу. Я не прошу тебя его прощать. Я прошу тебя подумать. Ты же любила его. Может, ещё любишь. Хочешь, чтобы он умер? — А почему я должна его защищать? — мой голос сорвался. — Он меня не защитил. Он меня… Я не договорила. Слёзы снова подступили к горлу, но я сдержалась. Не при нём. — Потому что ты не такая, как он, — тихо сказал Кир. — Ты не мстишь бездумно. Ты… ты лучше этого. Он замолчал. А потом сделал то, чего я от него не ожидала. Шагнул вперёд и обнял меня. Осторожно, боясь коснуться синяков, но крепко. Его руки легли мне на спину, прижали к широкой груди. От него пахло табаком и холодным утром. Ничего общего с запахом Саши. Ничего, что могло бы вызвать новую боль. Я замерла на секунду. А потом моё тело само расслабилось. Правая рука повисла, левую я так и держала прижатой к себе — не могла позволить ему почувствовать, что под тканью не живая плоть. Голова упала ему на плечо. — Всё будет хорошо, — сказал Кир в мои волосы. — Не сразу. Но будет. Ты сильная. Я знаю. — Откуда ты знаешь? — прошептала я. — Ты дочь Соболя. Ты пережила такое, что нам и не снилось. Ты справишься и с этим. Он говорил о моём прошлом, о похищении, о том, что он знал про мою руку только то, что она искалечена. Для него я была просто сломленной девушкой, которая выжила. И сейчас ему было достаточно этого. Он отпустил меня. Посмотрел в глаза. — Садись. Я обработаю твои ссадины. Ты вся в крови. Я не сопротивлялась. Села на стул, позволила ему взять ватку, перекись. Он работал молча — аккуратно, почти нежно, хотя руки у него были грубые, привыкшие к оружию. Левую руку я держала на коленях, подальше от него. Он не пытался её трогать. Умный парень. — Он поклялся больше не пить, — сказал Кир, обрабатывая ссадину на моём запястье правой руки. — Поздно, — ответила я. — Может быть, — он не спорил. — Но он пытается. Впервые в жизни — пытается стать лучше. Ради тебя. — А мне теперь какая разница? — Не знаю, — Кир убрал ватку, посмотрел мне в глаза. — Но если ты когда-нибудь захочешь ему сказать, что он чудовище — скажи. Он заслужил. А если когда-нибудь захочешь его простить — он будет ждать. Сколько понадобится. Я отвела взгляд. — Ты слишком хороший друг для такого мудака. — Знаю, — Кир усмехнулся, но грустно. — Идиотка ты, Рита. Влюбилась в Громова. Сама виновата. — Не напоминай, — я закрыла глаза. — Ладно, — он встал. — Мне пора. Я оставлю здесь аптечку, еду. Возьми себя в руки. И если что-то понадобится — звони. Он протянул визитку. Я взяла. — Спасибо, Кир, — сказала тихо. — Не за что, — он направился к двери, остановился. — Рита? — Что? — Он правда тебя любит. По-своему. Идиотски. Животно. Но любит. Если бы не любил — ему было бы всё равно, что он натворил. А ему не всё равно. Поверь. Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна. С аптечкой на столе. С едой, которую принёс друг моего насильника. С мыслью, что он правда пытается. И с болью, которая не утихала. Я взяла аптечку и пошла в ванную. Смотреть на себя в зеркало. На синяки. На разбитую губу. На то, что он сделал со мной за одну ночь. И на то, что никто никогда не узнает, что под длинным рукавом — не просто шрамы. А оружие. — Но он не помнит, — прошептала я. — Это не оправдание, — ответила Мара. — Я знаю. Я включила воду и начала смывать кровь. Чужую. Свою. Ту, что осталась на коже после него. И плакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Даже Мара. После ухода Кира я долго сидела на кухне, глядя на белые розы. Они почти осыпались. Лепестки лежали на столе, на полу, на подоконнике — белые, мёртвые, как и та девочка, которой я была когда-то. Мара молчала. Она чувствовала мою боль и не лезла. Хорошая. Иногда она умела быть почти человеком. Я посмотрела на телефон. Десяток пропущенных от отца. Он звонил весь день, но я не брала трубку. Не могла. Не хотела объяснять, почему голос дрожит. Не хотела врать. Я набрала его номер сама. — Рита? — голос отца был напряжённым, встревоженным. — Ты где? Я звонил тебе сто раз. — У себя, папа. Всё нормально, — соврала я. — Можно я приеду? Соскучилась. Он помолчал. Наверное, почувствовал ложь. Но не стал давить. — Приезжай. Мама пирог испекла. Я усмехнулась. Пирог. Корица. Яблоки. Детство, которого не вернуть. — Еду. Я оделась тщательнее обычного — водолазка с высоким воротником, чтобы скрыть синяки на шее. Длинные рукава, перчатка на левую руку. В зеркале — бледная, с тёмными кругами под глазами, с разбитой губой, которую не спрятать. Скажу, что упала. Или ударилась. Мама поверит. Она всегда верит. Дорога до родительского дома заняла полчаса. Я ехала на автопилоте, не замечая ни светофоров, ни машин. В голове — карусель из его лица, его рук, его голоса: «Я не помню». Отец встретил меня у ворот. Смотрел хмуро, но промолчал про синяки. Только спросил: — Кто? — Никто, — ответила я. — Сама. Он не поверил. Но не стал спрашивать при маме. Мама суетилась на кухне, пахло корицей и яблоками. Она обняла меня, поцеловала в щёку, и я еле сдержала стон — её губы коснулись синяка. — Ты похудела, — сказала она, отстраняясь. — И бледная. — Работа, мам. Всё нормально. Она вздохнула, но отстала. Мама умела не задавать лишних вопросов. Особенно когда видела, что я не готова отвечать. Мы сели ужинать. Пирог, чай, варенье — мамино, из смородины. Я ела через силу, чувствуя, как кусок застревает в горле. Отец молчал, мама рассказывала про соседку, про цветы в саду, про то, что скоро похолодает. За её спиной на стене висело наше старое фото. Я маленькая, с косичками, в школьной форме. Мама обнимает меня за плечи, отец стоит рядом, серьёзный, но с лёгкой улыбкой. Я смотрела на ту девочку и не узнавала себя. Телефон мамы зазвонил. Она извинилась, вышла в коридор. Голос стал тише, я слышала только обрывки — «да», «конечно», «завтра». Мы остались с отцом вдвоём. Я смотрела в свою чашку, потом подняла глаза. — Пап, — сказала я тихо. — Почему ты так ненавидишь Громова? Он замер. Рука с чашкой застыла на полпути. — Что? — Ты всегда говорил, что он враг. Что он хочет уничтожить нашу семью. Но почему? Из-за бизнеса? Из-за территории? Или есть что-то ещё? Отец поставил чашку. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как он колеблется — говорить или нет. — Ты правда хочешь знать? — спросил он. — Хочу. Он выдохнул. Глубоко, тяжело, как перед прыжком в ледяную воду. — Это его отец, — сказал он. — Владимир Громов. Он заказал твоё похищение. Когда тебе было тринадцать. Мир остановился. Я слышала, как в коридоре мама говорит по телефону. Как тикают часы на стене. Как бьётся моё сердце — сначала гулко, потом часто, потом, кажется, вообще перестало. — Что? — переспросила я. Голос был чужим, далёким. — Владимир Громов, — повторил отец. — Он хотел надавить на меня. Забрать мой бизнес. Заставить отдать каналы. Он знал, что ты — моя слабость. И он использовал это. Как и положено Громовым. Я смотрела на него. На его лицо, на которое вдруг упали тени. На его руки, которые дрожали — я видела это впервые. — Ты знал? — прошептала я. — Ты всё это время знал, кто это сделал? — Знал, — сказал он глухо. — Не сразу. Но узнал. Через год. Когда зачистил тех, кто был на месте. Они рассказали всё перед смертью. Кто заказчик. Кто организатор. Кто заплатил. — И ты ничего не сделал? Отец поднял на меня глаза. В них была такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Я сделал, — сказал он. — Владимир Громов мёртв. Я убил его. Своими руками. Но смог добраться только пять лет назад. Я замерла. — Ты… ты убил отца Саши? — Да, — он не отвёл взгляд. — И не жалею. Ни дня. Он заслужил смерть. Медленную. Болезненную. Я хотел, чтобы он мучился так же, как мучилась ты. Внутри меня что-то взорвалось. Мара закричала. Я почувствовала, как она рвётся наружу — холодная, яростная, жаждущая крови. Не той, которую мы проливали на ринге. Не той, которой метили педофилов. А настоящей. Кровью Громова. Саши. — Тихо, — прошептала я ей мысленно. — Тихо. Не сейчас. — Он — сын того, кто сломал нас, — зашипела Мара. — Он — сын того, кто отрезал нам руку. Кто привязал к кровати. Кто позволил этим тварям… — Я знаю, — перебила я. — Но сейчас — не время. Отец смотрел на меня. Видел, как побелело моё лицо, как дрожат руки. Он не знал, что внутри меня бушует буря. Он думал, что я просто в шоке от правды. — Рита, — сказал он осторожно. — Я не хотел тебе говорить. Думал, что так будет лучше. Что ты не захочешь знать, что человек, который… который тебя… был связан с Громовыми. — А Саша знает? — спросила я. Голос сел до шёпота. — Не знаю, — отец покачал головой. — Может, знает. Может, нет. Но это не важно. Он — Громов. Кровь — не вода. Он такой же, как его отец. Я всегда это знал. Я закрыла глаза. Передо мной снова был Саша. Его лицо, когда он сказал: «Я не помню». Его руки, которые сжимали моё горло. Его член, который входил в меня, пока я кричала «нет». — Ты прав, папа, — прошептала я. — Он такой же. Отец нахмурился. — Что случилось, Рита? Ты какая-то… не такая. Я открыла глаза. Посмотрела на него. На человека, который убил Владимира Громова. Который ненавидел его сына. Который был прав всё это время. — Ничего, папа, — соврала я. — Просто устала. Мама вернулась в комнату, улыбаясь. — Извините, работа. Она села за стол, налила себе чай. Не заметила напряжения. Или сделала вид. — Какой вкусный пирог, мам, — сказала я, отламывая кусочек. — Спасибо. Она улыбнулась. А я смотрела на неё и думала о том, что она так долго хотела мне счастья. Так надеялась, что Саша тот самый. — Приезжай чаще, — сказала мама. — Приеду, — ответила я. Мы допили чай. Я помогла убрать со стола. Обняла маму на прощание, поцеловала в щёку. Отец вышел проводить меня до машины. — Рита, — сказал он, когда мы остановились у ворот. — Береги себя. И держись подальше от Громова. Он принесёт тебе только боль. Я посмотрела на него. На его седые волосы, на морщины, которых раньше не было. На глаза, в которых застыла вечная тревога за меня. — Ты прав, папа, — сказала я. — Он уже принёс. Я села в машину и уехала. В зеркале заднего вида отец стоял у ворот, смотрел мне вслед. Маленький, постаревший, одинокий. Человек, который убил ради меня. И который оказался прав. — Он знал, — сказала Мара. — Он всегда знал, что Громовы — зло. — А мы не знали, — ответила я. — Мы поверили красивым глазам и сладким словам. — Мы дуры. — Мы дуры, — согласилась я. Я ехала по ночному городу, сжимая руль. Левая рука — стальная, скрытая перчаткой — лежала неподвижно. Правая дрожала. — Что будем делать? — спросила Мара. — Я убью его, — сказала я. Тишина. Мара не спорила. Не уговаривала. Не спрашивала, уверена ли я. — Хорошо, — сказала она просто. — Тогда нужно подготовиться. — Нужно, — согласилась я. Я приехала домой. Поднялась в квартиру. Не включала свет. Села на подоконник, глядя на ночной город. Белые розы почти осыпались. Лепестки лежали на подоконнике, на полу — белые, мёртвые. — Он должен узнать, — сказала я вдруг. — Что — узнать? — не поняла Мара. — Кто я. Настоящая. Кукла. Та, кого боятся. Та, кто вершит правосудие. Он должен увидеть моё лицо перед смертью. Узнать, чьими руками умрёт. Что сын Громова — того самого Громова, который сломал меня, — будет убит той, кого он сломал. Мара молчала долго. — Ты хочешь, чтобы он знал, — сказала она наконец. — Да, — я сжала подоконник стальной рукой. — Чтобы помнил. В последнюю секунду. Что Кукла — это я. Что женщина, которую он… которую он взял силой, — это та, кто его убьёт. — Это опасно. — Всё, что я делаю, опасно, — ответила я. — Но если он умрёт, не зная, кто я — он умрёт как жертва. А я хочу, чтобы он умер как наказание. Как приговор. Как та справедливость, которую он видел на теле Серебрякова. — Ты оставишь метку? — Оставлю, — кивнула я. — Статью. 131. И свои инициалы. Пусть знают, кто это сделал. Пусть боятся. Пусть помнят, что Кукла не прощает. Я слезла с подоконника, подошла к шкафу. Открыла фальшивую стенку. Винтовка — «Винторез», бесшумная, точная. Разобрана, уложена в кейс. Нож — на пояс. Пистолет — в кобуру под левую руку, поверх протеза. Маска — во внутренний карман куртки. Я достала всё, разложила на столе. — Ты не собираешься стрелять издалека, — сказала Мара, глядя на нож. — Нет, — я провела пальцем по лезвию. — Я хочу посмотреть ему в глаза. Когда он поймёт. Когда страх появится. Когда он узнает меня. — Это глупо. — Это правильно, — я подняла глаза к потолку. — Он заслужил видеть моё лицо. Заслужил знать, кто его убивает. — А если он не испугается? — Испугается, — я усмехнулась. — Громовы боятся только одного — потерять контроль. А когда он увидит, что контроль не у него, а у меня — он испугается. Я хочу это видеть. Я взяла телефон. Пролистала контакты до буквы «Г». Гена. Распорядитель из клуба. Тот, кто знал всё о всех в этом городе. — Кукла, — сказал он, беря трубку. — Редко звонишь. Что случилось? — Мне нужна информация, — ответила я. — О Громове. Александре. Гена помолчал. — Это дорого. — Я заплачу. — Не в деньгах дело, Кукла. Ты в своём уме? Громов — не тот, с кем стоит связываться. Даже тебе. — Это тебя не касается, — мой голос был ровным, холодным. — Ты даёшь информацию — я плачу. Всё просто. Гена вздохнул. — Что именно тебя интересует? — Его расписание. Где бывает. Когда. С кем. Где он будет в ближайшие дни. Гена зашуршал бумагами. — Завтра вечером у него встреча. На старом складе за городом. Там, где он держит товар. Оружие. — Во сколько? — В девять. Он будет не один. С ним его люди — водитель Илья и ещё трое. И Кирилл — его правая рука. — Адрес. Гена продиктовал. Я записала на листке, хотя запомнила бы и так. Старый склад на окраине. Заброшенный цех. Место, где он хранил стволы. — Спасибо, — сказала я. — Кукла, — Гена остановил меня. — Если ты собралась против Громова — ты одна. А он не один. — Я всегда одна, Гена. Это не новость. Я сбросила вызов. Села на кровать, положила нож рядом. Включила ноутбук, открыла карту города. Нашла склад — удалённое место, лес рядом, крыша соседнего ангара даёт хороший обзор. Но я не собиралась стрелять издалека. Я хотела войти внутрь. — Ты сумасшедшая, — сказала Мара. — Возможно, — я обвела на карте маршрут отхода. — Но я хочу, чтобы он увидел меня. — А если он успеет выстрелить первым? — Не успеет, — я закрыла ноутбук. — Я быстрее. Я всегда была быстрее. Я встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с остатками синяков на шее. Уже не жертва. Ещё не палач. — Ты готова? — спросила Мара. — Почти, — ответила я. — Мне нужно кое-что сделать. Я взяла телефон. Набрала отца. — Пап, — сказала я, когда он ответил. — Ты говорил, что убил Владимира Громова. Расскажи мне. Как это было. Отец молчал долго. Потом сказал глухо: — Зачем тебе, Рита? — Хочу понять, — ответила я. — Как убивают Громовых. Он выдохнул. Я слышала, как он закурил — впервые за много лет при мне. — Я выследил его, — начал он. — В его же доме. Ночью. Прошёл мимо охраны — они меня не видели. Я был тенью. Зашёл в спальню. Он спал. Я разбудил его. Хотел, чтобы он знал, кто его убивает. Чтобы он увидел моё лицо. Чтобы понял — за что. — Он испугался? — Да, — отец усмехнулся. — Очень. Он просил пощады. Предлагал деньги. Каналы. Всё, что угодно. Я смотрел на него и видел тебя. Твою руку. Твои глаза, когда тебя нашли. И я не мог остановиться. — Что ты сделал? — Сначала перерезал сухожилия на руках. Чтобы не сопротивлялся. Потом — на ногах. Чтобы не убежал. Потом… потом долго, Рита. Очень долго. Так, чтобы он чувствовал каждую секунду. Каждый удар. Каждый порез. Я закрыла глаза. Передо мной стояла картина — отец с ножом, Владимир Громов в луже крови. И маленькая девочка в подвале, которой отрезают руку. — Спасибо, папа, — сказала я. — Ты сделал правильно. — Рита… — его голос дрогнул. — Ты не собираешься сделать то же самое с его сыном? — Не знаю, — соврала я. — Пока не знаю. — Не надо, дочка. Я убил отца. Не надо убивать сына. Хватит крови. — Он сам выбрал свою судьбу, папа, — сказала я. — В ту ночь. Когда не услышал моё «нет». Отец замолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто. — Береги себя, Рита, — сказал он наконец. — И если ты решишь… сделай так, чтобы он знал. За что. — Обязательно, папа, — ответила я. — Он узнает. Я сбросила вызов. Посидела на кровати, сжимая телефон. Потом встала, подошла к своему тайнику. Достала оттуда старую фотографию — себя в тринадцать лет, с косичками, с бантом. До того, как мир рухнул. — Посмотри на неё, — сказала Мара. — И запомни. Ты делаешь это для неё. — Для нас, — поправила я. — Для всех, кого сломали Громовы. Я положила фотографию в карман куртки. Рядом с маской. — Завтра, Александр, — прошептала я в пустоту. — Завтра ты узнаешь, кто такая Кукла. И кто та женщина, которую ты осмелился тронуть. Я легла спать, положив нож под подушку. Завтра Громов умрёт. От руки Куклы.