Александр

Следующие несколько часов я провёл, листая старые дела. Кир уехал — ему нужно было перевязать плечо нормально, а не той тряпкой, которую я намотал ему на скорую руку. Илья остался внизу, в машине, даже не заводил двигатель. Просто сидел и ждал, когда я закончу себя ненавидеть. А я сидел в кабинете. Дом встретил меня пустотой. В прихожей всё ещё пахло её духами — горьковатыми, цветочными, я вдыхал этот запах, и внутри всё переворачивалось. Куртка Риты висела на вешалке. Она ушла без неё. Или не захотела брать. Я смотрел на эту куртку — чёрную, длинную, с рукавами, которые скрывали её руки — и не мог заставить себя уйти в кабинет. Стоял и смотрел. Пока смотреть стало невыносимо. В кабинете я включил ноутбук. Открыл сейф, достал папку, которую не трогал годами. Ту, где были документы отца. Владимира Громова. Я ненавидел эту папку. В ней лежали его фотографии, контракты, списки врагов и друзей. В ней была вся его жизнь — грязная, кровавая, продажная. После его смерти я не хотел в неё смотреть. Мне было достаточно знать, что его убили. Что какой-то ублюдок подкрался ночью, перерезал ему сухожилия и оставил истекать кровью на собственной кровати. Пять лет я хотел найти этого ублюдка. Пять лет я мечтал отомстить. А теперь я сидел перед этой папкой и боялся её открыть. Потому что знал — внутри я найду подтверждение всему, что сказала Рита. Всему. Я открыл. Фотографии отца — последние, из морга. Я их не смотрел раньше. Отворачивался, когда Кир пытался показать. Закрывал глаза, когда врачи объясняли, что с ним сделали. Теперь я смотрел. Владимир Громов лежал на холодном столе. Его лицо было спокойным — того спокойствия, которое приходит только после смерти. Но тело... На руках — глубокие порезы, перерезанные сухожилия. На ногах — то же самое. Ему не давали умереть быстро. Ему давали чувствовать. Каждый удар. Каждый порез. Каждую секунду страха. И я подумал: «Он заслужил». Эта мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь пятилетнюю боль, сквозь ярость, сквозь желание мстить. Я смотрел на фотографии и вспоминал. Как злился, когда мне сказали, что отца убили. Как рвал и метал. Как клялся найти убийцу и сделать с ним то же самое — медленно, болезненно, чтобы он молил о смерти. Как я ненавидел того, кто это сделал. А теперь этот убийца был отцом женщины, которую я любил. И она сказала: «Он заплатил тем, кто отрезал мне руку. Кто держал меня в подвале. Кто насиловал меня, когда мне было тринадцать». Я листал дальше. И находил. Отец всегда был жесток. Я знал это. Видел, как он поднимал руку на мать. Слышал, как он кричал на людей. Знал, что он убивал, грабил, уничтожал. Но я думал — это бизнес. Это война. Это не моя вина. Я не такой. А потом я нашёл документы. Старые, пожелтевшие, с печатями и подписями. Переводы денег — крупные суммы, ушедшие на счета, которые я не знал. Имена людей, которых я не узнавал. И даты. Ей было тринадцать. Тринадцать. Я закрыл глаза и попытался представить её в том возрасте. Девочку с косичками, с бантом, с мечтами о книгах и путешествиях. Девочку, которая ела пирог с корицей и не знала, что её жизнь закончится через несколько часов. Что её украдут. Что её привяжут к кровати. Что ей отрежут руку. И мой отец заплатил за это. Я нашёл показания. Те самые, которые собирала Рита. Папку с доказательствами — такими же, какие она оставляла на телах своих жертв. Только здесь всё было в бумаге — распечатки, фотографии, свидетельские показания. Девушка Аня. Тринадцать лет. Пропала. Нашли в карьере. Сказали — несчастный случай. Серёжа, четырнадцать лет. Исчез по дороге из школы. Не нашли до сих пор. Катя, двенадцать лет. Вернулась, но никогда не была прежней. Я переворачивал страницы, и каждая была как нож в сердце. Дети. Мои ровесники. Которых мой отец продавал, использовал, уничтожал. Ради денег. Ради власти. Ради того, чтобы надавить на Соболя. Рита была не первой. Не единственной. Она — та, кто выжил. Та, кто восстал. Та, кто стала Куклой. А я — я стал сыном своего отца. Я носил его кольцо. Я торговал оружием. Я был таким же, как он. Только в чём-то хуже. Потому что он хотя бы знал, что делает. А я — нет. Я листал до тех пор, пока не нашёл её дело. Маргарита Соболева. Тринадцать лет. Похищена по пути из школы. Удерживалась в подвале неизвестного здания. Подвергалась насилию. Ампутация левой конечности. Фотографии прилагались. Я смотрел на снимки той комнаты — серые стены, бетонный пол, тусклая лампочка под потолком. Кровать с металлической сеткой. Веревки, которыми её привязывали. И кровь — на простынях, на стенах, на полу. На одном из фото была ножовка. Я поднёс его к экрану, присмотрелся.. Это им отрезали ей руку. Этой тупой, ржавой ножовкой. Я отбросил папку. Не смог больше смотреть. Откинулся в кресле, закрыл глаза. Пять лет я хотел найти убийцу отца. Пять лет я копил ярость, готовил месть. А теперь я узнал, что этого убийцу нужно благодарить. Что он не убил моего отца — он казнил его. За то, что он сделал с тринадцатилетней девочкой. С Ритами. Со всеми теми детьми, чьи фотографии лежали в этой папке. - «Твой отец заказал моё похищение», — сказала она. И она не врала. Я видел доказательства своими глазами. Переводы, имена, даты. Всё сходилось. Мой отец — Владимир Громов — был чудовищем. А я — его сын. Яблоко от яблони. Я заплакал. Снова. Второй раз за эту ночь. Сидел в своём кабинете, посреди оружия и денег, и плакал как ребёнок. Не потому, что моего отца убили. А потому, что его не убили раньше. Потому что он успел разрушить столько жизней. Потому что та девочка с косичками навсегда осталась в том подвале, а вместо неё появилась Кукла. Я взял телефон. Набрал номер Риты. Сбросил. Набрал снова. Снова сбросил. Что я ей скажу? «Я знаю, что мой отец — чудовище»? «Я не такой, как он»? Она знает. Она всегда знала. И она знает, какой я на самом деле. Телефон завибрировал. Кир. — Саша, ты где? — Дома, — ответил я. Голос был чужим — глухим, безжизненным. — Я всё нашёл. — Что? — Про отца. Про её дело. Всё правда, Кир. Мой отец заказал её похищение. Кир молчал долго. — И что ты теперь? — Не знаю, — я смотрел на фотографию девочки с косичками. — Я не знаю, что теперь делать. Как с этим жить. — Живи, — сказал Кир. — Дыши. Убивать себя не вздумай. — Я не собираюсь себя убивать, — я усмехнулся горько. — Она сказала, что я заслуживаю жить с этим. Она права. — Тогда живи. Я сбросил вызов. Сидел в темноте, сжимая в руке фотографию Риты — той, другой Риты, которой больше нет. Которую убили Громовы. И я — Громов. По крови. По имени. По вине, которая не моя, но которая на мне. — Прости меня, — прошептал я в пустоту. — За всё, что сделал мой отец. За всё, что сделал я. За то, что я не такой, как ты. И за то, что я не могу стать лучше. Пустота не ответила. Только дождь стучал в окно, да где-то в соседней комнате тикали часы отца. Которые больше не имели значения. Потому что время того человека прошло. Настало моё время — жить с тем, что я натворил. С тем, что натворил мой отец. С тем, что я его сын. Я убрал фотографии обратно в папку. Запер сейф. Выключил свет. И остался сидеть в темноте, потому что свет был не для меня. Не сегодня. Не завтра. Может, никогда. Я закрыл сейф, убрал папку подальше, но легче не стало. Нужно было чем-то себя занять. Отвлечься. Не сойти с ума. Я открыл ноутбук, зашёл в архив с записями с камер. Решил почистить старые файлы — заодно и себя загружу работой, чтобы голова не взрывалась от мыслей. Камеры у меня стояли везде — в коридоре, в гостиной, у входа, на лестнице. Старая привычка. Отец научил: «Всё записывай. Всё храни. Когда-нибудь пригодится». Я начал листать — вчерашний день, позавчерашний. Удалял, не глядя. Всё равно там ничего важного. Встречи, разговоры, пустой дом. И вдруг моя рука замерла над мышкой. Тот вечер. Тот самый вечер, который я не помнил. Который она помнила. Который разрушил всё. Я не хотел это смотреть. Каждая клетка тела кричала: «Закрой. Удали. Не смотри». Но я заставил себя. Мне нужно было знать правду. Как бы больно ни было. Я открыл файл за тем вечером. Нажал воспроизведение. Сначала на записи был только пустой диван. Потом я вошёл в кадр. Пьяный, злой, с мутными глазами. Налил себе виски, выпил. Потом ещё. Потом говорил по телефону — с кем, я не помнил. Бросил телефон на диван. А потом — темнота. Я вырубился. Прямо на диване. Тело обмякло, глаза закрылись, я замер неподвижно. На записи было видно, как я просто отключаюсь — резко, будто кто-то вырубил рубильник. Голова упала на грудь, руки повисли. И всё. Никаких движений. Никаких слов. Никакого — ничего. Я сидел и смотрел на себя — безжизненного, мёртвого, выключенного. И не узнавал. Я никогда так не спал. Я никогда не отключался так резко. Даже в самые страшные дни, после самых тяжёлых боёв — я засыпал постепенно, медленно, с мыслями. А тут — раз, и меня нет. Я перемотал вперёд. Час. Два. Три. Я всё ещё лежал на диване. Не шевелился. Только дыхание — редкое, глубокое — выдавало, что я жив. На записи появилась Рита. Она вошла в гостиную. Одна. Шаталась, держалась за стены, смотрела по сторонам. Её лицо было бледным, глаза — стеклянными, расширенными. Она смотрела на пустой угол комнаты и что-то шептала. Потом замерла. Потом начала кричать — на пустоту. Я лежал на диване. Не шевелился. Не слышал. Я закрыл ноутбук. Сидел в темноте и не мог дышать. В груди разрывалось — от облегчения, от ужаса, от непонимания. Я не трогал её. Не делал ничего. Потому что я был в отключке. Полностью. Вырубился раньше, чем она пришла. Она пришла, а меня уже не было. Что с ней произошло? Почему она кричала на пустой угол? Почему царапала себя? Что она видела? Что ей показалось? В моей крови был алкоголь. Много. Но я мог выпить полбутылки и оставаться в уме. Здесь я вырубился после двух стаканов. Кто-то добавил что-то в моё питьё. Что-то, что отключило меня. И что-то, что превратило её жизнь в кошмар. Я набрал номер Кира. — Кир, — сказал я, когда он ответил. — Я проверил камеры. — И? — Я отключился. Раньше, чем она пришла. Я ничего не делал. Я просто лежал без сознания всё это время. — Что значит — без сознания? — Я вырубился, Кир. Как свет выключили. Ничего не помню. На записи — я лежу на диване и не двигаюсь часами. А она приходит, кричит на пустое место, царапает себя. Кир, её кто-то накачал. Меня — тоже. Кир молчал долго. — Ты уверен? — Я видел запись. Я даже не пошевелился, когда она вошла. Не открыл глаза. Не встал. Ничего. Кир, я не делал этого. — Тогда кто? — Не знаю, — я провёл рукой по лицу. — Но я узнаю. Завтра еду в лабораторию, проверю кровь. Остатки веществ. — Покажи записи мне, — сказал Кир. — Завтра. — Покажу. Я сбросил вызов. Сидел в темноте, смотрел на закрытый ноутбук. В голове крутилась одна мысль — она не врала. Она правда помнила. Правда чувствовала боль. Но эти воспоминания были ложными. Ей дали что-то, что заставило её поверить в то, чего не было. А я в это время просто спал. Отключенный, беспомощный, ничего не видящий. Кто-то это сделал. Кто-то подсыпал нам обоим. Кто-то хотел, чтобы она думала, что я её — чтобы я думал, что виноват. Чтобы мы ненавидели друг друга. Чтобы мы никогда не узнали правду. Я достал телефон, нашёл номер старого знакомого из лаборатории. — Мне нужно проверить кровь. На остатки веществ. Сможешь? — Когда? — Завтра утром. — Приезжай. Я сбросил вызов. Посмотрел на свои руки. На них не было её крови. Никогда не было. — Кто ты, Рита? — прошептал я в пустоту. — Что с тобой сделали? И кто? Она не ответила. И не могла. Она помнила то, чего не было. А я не помнил ничего. Я закрыл ноутбук, подошёл к окну. За стеклом светало — серое, мокрое утро вползало в город. Я смотрел на рассвет и думал о том, что теперь всё изменилось. Я не чудовище. Но и не герой. Я был просто пьяным идиотом, который вырубился в самый важный момент и ничего не увидел. Теперь мне нужно было найти того, кто это сделал. И найти её. Сказать ей правду. Но поверит ли она? Я не спал всю ночь. Сидел в кабинете, смотрел в одну точку, прокручивал в голове запись с камер снова и снова. Каждый раз одно и то же — я лежу на диване без сознания, она входит, начинает кричать на пустоту. И меня нет. Я не могу ей помочь. Не могу остановить. Не могу ничего. Тело болело. После того, как она избила меня на складе, каждое движение отдавалось в груди, в животе, в лице. Ребра ныли при каждом вдохе. Скула распухла так, что левый глаз почти не открывался. Губа была разбита, из носа ещё сочилась кровь, когда я слишком резко поворачивал голову. Кир хотел отвезти меня в больницу ещё вчера — я отказался. Не до того. Но сейчас эта боль была даже полезна. Она напоминала, что я живой. Что она была рядом. Что она могла меня убить — и не убила. Под утро я позвонил Киру. — Приезжай. Поехали. — Куда? — В лабораторию. Нужно сдать анализы. И захвати чистые пакеты. — Зачем пакеты? — Простыня. Та, на которой была кровь. Она у меня дома. Кир помолчал. — Ты серьёзно хочешь отрезать кусок окровавленной простыни и везти в лабораторию? — Абсолютно. Он приехал через сорок минут. Выглядел почти так же плохо, как я — бледный, с красными глазами, плечо замотано бинтами. Посмотрел на меня, на моё разбитое лицо, и покачал головой. — Ты бы хоть лёд приложил. — Потом. Простыни всё ещё лежали на диване — смятые, в бурых пятнах. Я не менял их с того самого утра. Не мог. Каждый раз, когда видел эти пятна и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Теперь они были нужны. Я достал ножницы, аккуратно вырезал кусок ткани с самыми большими пятнами. Кровь уже высохла, стала тёмной, почти чёрной. Её кровь. Я сжимал этот лоскут в руке и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Внизу Кир ждал у машины. Я вышел с пакетом, сел на заднее сиденье — за руль не мог. Руки дрожали. — Поехали, — сказал я. Кир сел за руль, не споря. Лаборатория находилась на окраине — небольшое частное здание, которое работало на крупные заказы. Хозяина я знал лично — старый знакомый, который никогда не задавал лишних вопросов. Он встретил нас у входа. Увидел меня — разбитого, в крови, с пакетом в руках — и даже не моргнул. — Александр Владимирович. Что нужно? — Проверить кровь. На остатки веществ. Любых — наркотики, снотворное, галлюциногены. И это, — я протянул пакет с вырезанным куском простыни. — Здесь тоже. Он взял пакет, заглянул внутрь, кивнул. — Когда нужно? — Вчера. — Понял. Сделаем в течение дня. Я позвоню. Я кивнул, развернулся и пошёл к машине. Кир остался — объяснял детали, договаривался об оплате, о срочности. Я не слушал. Сидел в машине, смотрел на свои руки. На них не было её крови. Никогда не было. Они обсудили всё, сели в машину. Кир завёл двигатель. — Домой? — спросил он. — Домой. — Ты бы поел. И лёд приложил. Выглядишь как... — Как что? — Как труп, который ещё не понял, что умер. Я усмехнулся. Горько, надломленно. — Может, так и есть. Кир ничего не ответил. Просто нажал на газ. Я смотрел в окно на проплывающий город, на людей, которые спешили по своим делам, на серое небо, которое давило на плечи. В голове крутилась одна мысль — теперь оставалось только ждать. Ждать результатов анализов. Ждать, пока наука скажет, что нам подсыпали. Кто подсыпал. И зачем. А потом — найти её. И сказать правду. Но поверит ли она? Дом встретил меня тишиной. Я прошёл в спальню, сел на край, опустил голову. Тело болело — каждое движение, каждый вздох. Ребра ныли, скула пульсировала, губа распухла так, что трудно было говорить. Кир зашёл следом, принёс лёд, завёрнутый в полотенце. — Держи. И прекрати себя жалеть. — Я не жалею. — Жалеешь. Имеешь право. Но не перегибай. Я приложил лёд к лицу, зашипел от холода. Кир сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу. Смотрел на меня тяжело, устало. — Что будешь делать, когда получатся анализы? — Поеду к ней. Покажу. Расскажу. — А если не поверит? Я поднял на него глаза. — Тогда буду доказывать. Сколько понадобится. Кир покачал головой. — Ты её не переубедишь, если она правда верит, что ты это сделал. Она помнит, Саша. Не важно, что было на самом деле — она помнит. И эта память для неё реальнее любой записи. — Тогда найду того, кто это сделал. Приведу его к ней. Пусть он скажет. — А если не скажет? — Заставлю. Кир усмехнулся — без веселья. — Громов, который не умеет пытать, потому что не трогает беззащитных. И что ты будешь делать? Я замолчал. Он был прав. Я не умел пытать. Не потому, что не мог — потому что не хотел. Слишком много видел в детстве. Слишком хорошо знал, что такое боль, которую причиняют беззащитному. — Найду другой способ, — сказал я. — Есть люди, которые умеют. Я заплачу. — А если они убьют его раньше, чем он признается? — Значит, придётся искать доказательства самому. Кир вздохнул, откинулся на спинку кресла. — Ты уверен, что это не ты, Саша? Я посмотрел на него. В его глазах не было обвинения — только усталая, тяжёлая забота. — Уверен. Я видел запись. Я отключился раньше, чем она пришла. Моё тело не двигалось всё это время. А она... она кричала на пустоту. — А если запись подделали? Ты проверил? Я замер. — Что? — Ты проверил файлы? Может, их кто-то отредактировал? Удалил то, что не должен был видеть? Я не проверял. Мне даже в голову не пришло. Я увидел себя на диване без сознания — и поверил. Потому что так хотел верить. Потому что не мог вынести мысли, что я способен на такое. — Завтра проверю, — сказал я. — Сегодня уже нет сил. Кир кивнул, встал. — Я поеду. Спать. Ты тоже ложись. — Не усну. — Тогда просто лежи. Глаза закрой. Дыши. Он вышел. Хлопнула входная дверь. Тишина. Я сидел в спальне, прижимая лёд к лицу, и смотрел на простыни. На пятна. На дыру, где когда-то была её кровь. Завтра будут результаты. Завтра я узнаю, что нам подсыпали. Может, это объяснит её галлюцинации. Моё беспамятство. А может, просто добавит новых вопросов. Я лёг на кровать, закрыл глаза. Вдох — боль в рёбрах. Выдох — боль в груди. Тело помнило её удары. А память не помнила ничего. Кто-то хотел, чтобы мы возненавидели друг друга. Кто-то хотел, чтобы она думала, что я насильник. Кто-то хотел, чтобы я думал, что я чудовище. Зачем? Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Без сновидений. Без мыслей. Без неё. Утром меня разбудил звонок. Я схватил телефон, не глядя на экран. — Да. — Александр Владимирович, — голос из лаборатории. — Результаты готовы. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле. — Говорите. — В вашей крови обнаружены остатки вещества. Предварительно — производное бензодиазепина. Вызывает амнезию, глубокий сон, потерю контроля над телом. Дозировка была высокой — вас отключило полностью. Я молчал. Сжимал телефон так, что побелели костяшки. — Что насчёт другого образца? — спросил я. — Ткань с кровью? — Там другое вещество. Тоже производное, но другой группы. Вызывает галлюцинации, потерю связи с реальностью, паранойю. Очень сильное. Такое, что человек перестаёт различать, что реально, а что нет. Я закрыл глаза. — Разные вещества? — Разные, — подтвердил голос. — Кто-то хотел, чтобы вы оба потеряли контроль. Вы — над телом. Она — над сознанием. — Спасибо, — сказал я. — Счёт пришлёте. — Уже отправил. Я сбросил вызов. Сидел на кровати, сжимая телефон. В груди что-то разрывалось — от облегчения, от ярости, от непонимания. Я не делал этого. Она не сошла с ума. Нас обоих накачали. Разными веществами. С разными целями. Её — чтобы она видела кошмар, которого нет. Меня — чтобы я ничего не помнил. Кто-то хотел, чтобы мы уничтожили друг друга. И почти добился этого. Я набрал номер Кира. — Кир, — сказал я, когда он ответил. — Анализы готовы. Нас обоих накачали. Меня — одним, её — другим. Нас подставили. Кир молчал несколько секунд. — Твою мать, — выдохнул он. — Кто? — Не знаю. Но узнаю. — Что теперь? Я встал, подошёл к окну. За стеклом был новый день — серый, холодный, но уже не такой беспросветный, как вчера. — Теперь я еду к ней. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. — А если не откроет? — Буду ждать. Сколько понадобится. Я сбросил вызов. Оделся — джинсы, свитер, куртка. Посмотрел на себя в зеркало — разбитое лицо, распухшая скула, синяки. Она сделала это со мной. Имела право. Думала, что наказывает насильника. Теперь я должен был сказать ей правду. Я взял ключи, вышел из дома. Сел в машину, завёл двигатель. Руки всё ещё дрожали, но уже не от страха — от решимости. Впереди был её дом. И разговор, который мог всё изменить. Или всё разрушить окончательно. Я звонил раз за разом — короткие гудки, потом сброс. Короткие гудки, потом сброс. Она не хотела со мной говорить. Или не могла. Я не знал. Но мне нужно было сказать ей правду. Объяснить, что та ночь — не то, что она помнит. Что я не делал этого. Что кто-то другой разрушил её память, подкинул ложные воспоминания, заставил её ненавидеть меня. Я поехал к ней. Подъезд, старая деревянная дверь с облупившейся краской, знакомая лестница с запахом кошек и сырости. Я поднялся на пятый этаж. Постучал. Никто не ответил. Постучал снова — тишина. Дёрнул ручку — заперто. Её не было. Я прислонился лбом к холодной двери, закрыл глаза. Где она? Куда ушла? К кому? Может, к матери. Может, к отцу. Может, вообще уехала из города. Я спустился вниз, сел в машину. Руки дрожали — от злости, от страха, от бессилия. Я достал телефон, нашёл номер. Андрей Андреевич Соболь. Её отец. Я никогда ему не звонил. Мы не общались. Мы были врагами. Но сейчас мне было плевать. — Громов, — голос Соболя был холодным, как лёд. — Ты совсем охренел? Как ты смеешь мне звонить? — Рита у вас? — спросил я, не здороваясь. — Не твоё дело. — У вас? — повторил я, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Соболь молчал несколько секунд. Потом сказал: — Нет. Она не здесь. А если бы и была — я бы тебе не сказал. Ты последний, кто имеет право... — Мне нужно с вами встретиться, — перебил я. — Что? — Встретиться. Поговорить. Это важно. — Мы не разговариваем, Громов. Мы воюем. — Тогда заключим перемирие, — сказал я. — На один разговор. Соболь снова замолчал. Я слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто. — О чём? — О вашей дочери. О том, что с ней случилось. И о том, чего она вам не рассказала. Пауза стала длинной, почти бесконечной. — Через час. В моём доме, — сказал Соболь и бросил трубку. Я смотрел на телефон, потом на конверт с анализами. Через час. В доме человека, который меня ненавидит. Который убил моего отца. Который хотел убить меня. Я ехал к нему, потому что Рита была важнее. Потому что правда была важнее. Потому что если я не скажу — никто не скажет. Дом Соболей встретил меня тем же запахом цветов и свежести. Идеальный сад, идеальный газон, фонтан перед входом. Идеальная картинка, за которой рушились судьбы. Охрана пропустила меня без обыска — видимо, Соболь предупредил. Я прошёл в кабинет. Андрей Андреевич стоял у окна, спиной ко мне. В белой рубашке с закатанными рукавами, седые волосы зачёсаны назад. Он не обернулся, когда я вошёл. — Закрой дверь, — сказал он. Я закрыл. Он повернулся. Его глаза скользнули по моему лицу — разбитая скула, распухшая губа, синяки, которые Рита оставила на складе. Он усмехнулся. Криво, зло, с удовольствием. — О, — протянул он. — Кто ж тебя так, Громов? Неужели нашёлся кто-то смелый? Или это ты так неудачно упал, когда от меня бежал? Я молчал. Сжимал конверт в руке. — Впрочем, мне всё равно, — Соболь сел в кресло, закинул ногу на ногу. — Говори, зачем пришёл. И проваливай. У меня нет желания смотреть на твою рожу дольше необходимого. Я подошёл к столу. Положил перед ним конверт. — Что это? — спросил Соболь, даже не глядя. — Результаты анализов. — Чьих? — Моих. И Риты. Соболь замер. Его лицо напряглось, глаза сузились. — Что значит — Риты? Как ты получил её кровь? — У меня дома. Простыня. С той ночи. — С какой ночи? Я смотрел на него. На человека, который убил моего отца. Который ненавидел меня за то, что я ношу эту фамилию. Который сейчас смотрел на меня с подозрением и злостью. — Рита вам ничего не рассказала? — спросил я тихо. Соболь медленно поднялся из кресла. Его лицо стало белым — белее, чем было. — Не рассказала — что? — голос сел. — Громов, что ты от меня скрываешь? — Она была у меня в тот вечер, — сказал я. — Я не помню, что произошло. Совсем ничего. Я вырубился. А когда проснулся — она сидела в кресле, вся в синяках. И сказала, что я... что я сделал это. — Что сделал? — Соболь шагнул ко мне. — Громов, что ты с ней сделал? — Она сказала, что я её изнасиловал, — выдохнул я. — Пьяный. Без памяти. Что я бил её, кусал, кричал, что она моя. Соболь побелел. Его кулаки сжались, жилка на виске запульсировала. — Ты... — начал он, и голос его был тихим, страшным. — Ты посмел... — Не я, — перебил я. — Я не делал этого. Я не помню — но я не делал. Потому что я был в отключке. Я вырубился раньше, чем она пришла. На камерах видно — я лежу без сознания, пока она кричит на пустой угол. Соболь замер. — Я не двигался всё это время. Я вообще ничего не делал. — Тогда откуда у неё синяки? — его голос дрогнул. — Откуда, Громов? Я протянул руку к конверту, открыл его, достал бумаги. — Вот, — сказал я. — В её крови — вещество. Производное. Вызывает галлюцинации, потерю связи с реальностью, паранойю. Она видела то, чего не было. Она помнит то, чего не случалось. Ей дали наркотик, Соболь. Кто-то накачал её перед тем, как она приехала ко мне. В моей крови — другое вещество, — продолжил я. — Оно вызывает амнезию, глубокий сон, потерю контроля над телом. Меня вырубило. Я ничего не помню, потому что кто-то сделал так, чтобы я ничего не помнил. Соболь смотрел на бумаги. Его руки дрожали — я видел это. Он взял листы, поднёс к глазам, прочитал. Перечитал. Потом поднял на меня взгляд. — Кто? — спросил он. Голос был глухим, надтреснутым. — Не знаю. Но я узнаю. — Она не рассказывала, — тихо сказал Соболь. — Ничего. Я спрашивал — она молчала. Я видел, что с ней что-то не так, но она сказала: «Всё нормально, папа. Не лезь». А я не лез. Я подумал, она сама разберётся. Он отвернулся к окну, встал спиной. Я видел, как напряжены его плечи. — Идиот, — сказал он себе. — Старый идиот. Видел, что дочь страдает, и не вытащил из неё правду. — Она не хотела вам рассказывать, — сказал я. — Потому что думала, что я виноват. И боялась, что вы меня убьёте. А она не хотела, чтобы вы сидели в тюрьме из-за неё. Соболь резко повернулся. В его глазах блеснуло что-то — влага, которую он не позволял себе пролить. — Она защищала тебя? Даже после того, что думала, что ты сделал? — Она защищала вас, — поправил я. — От тюрьмы. А меня — от вас. Соболь закрыл глаза. Провёл рукой по лицу — медленно, тяжело. — Идиотка, — прошептал он. — Какая же она идиотка. Как и её мать. Всегда защищают тех, кто не заслуживает. — Я заслужил, — сказал я. — Не за то, в чём она меня обвиняла. Но за другое — заслужил. Я был пьян. Я не остановил её. Я сидел и смотрел, как она себя убивает, и ничего не делал. Потому что меня вырубило — но я всё равно не должен был пить в тот вечер. Не должен был её звать. Не должен был... — Заткнись, — перебил Соболь. — Я не хочу слушать твои оправдания. — Это не оправдания. Это факты. Соболь смотрел на меня долго, тяжело. Потом его лицо начало меняться — гнев уходил, уступая место чему-то другому. Усталости. Пониманию. — Ты тоже жертва, — сказал он. — Как ни крути. Тебя тоже накачали. Ты тоже ничего не помнишь. И она тебя избила за то, чего ты не делал. — Да, — сказал я. — Имела право. Думала, что наказывает насильника. — А теперь? — Теперь я должен ей сказать правду. Соболь усмехнулся — горько, надломленно. — Ты думаешь, она поверит? После того, что помнит? — Не знаю. Но я должен попробовать. Соболь отвернулся к окну, помолчал. Потом сказал: — Её нет в городе. — Что? — Она уехала на задание, — Соболь не оборачивался. — Киллеры не берут отпуск, Громов. Даже когда у них разбито сердце. Особенно когда у них разбито сердце. — Куда? — спросил я. — Куда она поехала? — Не скажу. Не потому, что не доверяю. Потому что она сама должна тебе рассказать. Если захочет. Я сжал кулаки. Внутри всё кипело — ярость, бессилие, страх. — Она может погибнуть, — сказал я. — А я даже не узнаю. — Она не погибнет, — голос Соболя был твёрдым. — Она Кукла. Она выживала и в таких передрягах. Выживет и сейчас. Я смотрел на его спину — прямую, напряжённую, одинокую. Он знал, где она. И не говорил. Потому что уважал её выбор. Потому что понимал — если она узнает правду сейчас, на задании, она может не вернуться. Слишком много эмоций. Слишком много боли. Слишком много вопросов. — Когда вернётся? — спросил я. — Не знаю. Через день. Через два. Через неделю. — Я буду ждать. Соболь повернулся ко мне. Посмотрел в глаза — долго, тяжело. — Знаешь, Громов, — сказал он. — Я ненавижу тебя. Ненавижу твою фамилию. Ненавижу, что ты сделал с моей дочерью — не в ту ночь, а до неё. Заставил её поверить, заставил её открыться, заставил её полюбить. А потом всё разрушил. Не специально. Не своей волей. Но разрушил. Он замолчал на секунду. — Но ты пришёл. Сказал правду. Пришёл к врагу и сказал правду. Это... это достойно уважения. Я молчал. — Не благодари, — добавил он. — Я всё равно тебя убью, если сделаешь ей больно. Сознательно. На этот раз. — Договорились, — сказал я. Соболь кивнул. Отвернулся к окну. — Жди. Она вернётся. А дальше... дальше решайте сами. Я не лезу. Устал лезть. Я вышел из кабинета. Прошёл по коридору мимо семейных фотографий — Рита в детстве с косичками, Рита с мамой, Рита с отцом. Остановился на секунду, посмотрел на ту девочку, которой больше нет. Которая выросла в Куклу. Которая сейчас где-то там, на задании, убивает чужих людей, потому что её отец не смог её защитить, а я не смог уберечь от лжи. — Прости, — прошептал я фотографии. — Я найду того, кто это сделал. И верну тебя. Обещаю. Фотография молчала. Только девочка с косичками улыбалась — беззаботно, счастливо, не зная, что ждёт её впереди. Я вышел на улицу. Сех в машину. Завёл двигатель. Ждать, когда она вернётся. Ждать, когда кто-то скажет мне, где она. Ждать, когда она решит, что готова меня услышать. Я не умел ждать. Я умел искать. Поэтому, когда я сел в машину, я поехал туда, где мог найти хоть какую-то зацепку. Я объездил все её старые места. Метрополь — пусто. Она там не появлялась. Парк — зелёная травка под ногами, пустые скамейки, холодный ветер. Её квартира — дверь заперта, окна тёмные. Я звонил её людям. Тем, кто знал её как Куклу. Гене из клуба. Её помощникам, о которых она когда-то обмолвилась. Никто не говорил. Или не знали. Или боялись. — Она не хочет, чтобы её нашли, — сказал Кир, когда я позвонил ему в очередной раз. — Может, стоит уважить её желание? — Нет, — ответил я. — Не стоит. Потому что она не знает правды. А если узнает — захочет, чтобы я её нашёл. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. Кир вздохнул. Не стал спорить. Я искал её два дня. Обзванивал всех, кто мог знать. Проверял старые адреса, которые всплывали в её деле. Те места, где она брала заказы. Те склады, где она встречалась с заказчиками. И нашёл. Старый знакомый из её сети — парень, который когда-то помогал ей с информацией. Сначала не хотел говорить. Потом я прижал его — не грубо, но настойчиво. — Она уехала на задание, — сказал он. — За город. Старый склад на северной окраине. Я не знаю, что за цель. Но она сказала, что это опасно. — Адрес, — сказал я. Он дал адрес. Я сидел в машине, сжимал в руке бумажку с адресом, и чувствовал, как внутри всё холодеет. Старый склад. Северная окраина. Она там одна. На задании. Без поддержки. Без меня. — Я еду, — сказал я Киру по телефону. — Саша, подожди. Давай соберём людей, подготовимся... — Нет времени. Она может уйти. Или её могут убить. Я еду один. — Ты с ума сошёл? Ты же безоружный. Ты даже пистолет с собой не взял! — У меня есть нож, — сказал я. — И ярость. Хватит. — Саша... — Кир, — перебил я. — Если я её не найду сейчас — я больше никогда её не найду. Она исчезнет. Навсегда. Я не переживу этого. Кир молчал долго. Потом сказал: — Я буду на связи. Как приедешь — скинь координаты. Если через час не выйдешь на связь — я приеду с людьми. — Договорились. Я сбросил вызов. Завёл двигатель. В зеркале заднего вида таял город — серый, холодный, равнодушный. Впереди была только дорога. И она. — Держись, Рита, — прошептал я. — Я еду. Я нажал на газ. Машина рванула вперёд, разрезая вечерние сумерки. Старый склад на северной окраине ждал меня. И она — женщина, которую я любил. Которая думала, что я чудовище. Которая не знала правды. Я расскажу. Я всё расскажу. Даже если придётся кричать сквозь её нож. Даже если придётся ловить пулю. Даже если она не поверит — я буду говорить. Пока не услышит. Дорога тянулась бесконечно. Каждая минута казалась часом. Я сжимал руль так, что побелели костяшки. — Держись, — повторил я. И поехал дальше.