Глава 2. Добро пожаловать в Блэйденсбург

«Добро пожаловать в Блэйденсбург» — светится ржавая вывеска в одиноком, только просыпающемся солнечном луче. Ева не спала — сколько там? А, уже 16 часов. И неизвестно, сколько ещё не будет. Кай всё так же сосредоточена на планшете. Но стоит им проехать первый домик, как её зеленые глаза тут же отрываются от экрана. Она следит. Как волчонок. Из-под ресниц. Ева косится на нее, но не лезет. Навигатор говорит, что цель достигнута, а машина всё еще едет 30 миль в час. Ева какое-то время продолжает молчать, а потом... — Куда нам д... — Третий поворот направо, прямо 4 проулка и опять направо. Хиггинг-драйв, 17/38. Отлично. Всё доступно и коротко. Только девчонка не сводит глаз с местности в рассвете за окном. Крутит не головой, а зрачками. Ева замечает, что скулы её ходят туда-сюда. Поворот. Прямо. Поворот. И... Кай застывает, пялится в окно Евы, и та следует траектории зеленых глаз. Пиздец. Рот доктора Канелли, женщины по натуре сдержанной и тактичной, неприлично кривится в брезгливости. Дом, к которому они подъехали, — в прямом значении архитектурный труп. Когда-то белый сайдинг теперь имеет цвет нестираного бинта. Весь покрыт серыми пятнами плесени и потеками ржавчины. Здание опасно накренено в левую сторону, словно пытается спрятаться от того самого одинокого солнечного луча, который вонзился в кучу мусора у крыльца, как обвиняющий перст. Особенно бросается в глаза использованный презерватив на самой верхушке. Рождественская звезда, черт ее дери. Окна первого этажа наглухо заколочены рассохшейся фанерой, исцарапанной чьими-то злыми именами и нецензурщиной. На втором этаже за грязным стеклом дрожит мертвенно-синий свет — там телевизор, единственный признак того, что внутри ещё есть что-то живое. Крыльцо прогнило настолько, что ступеньки превратились в труху. Под ними, в густой тени, — пустые бутылки и рваные мешки с мусором. Их пинает местный ветер и лениво гоняет по двору. Газона не существовало здесь со времен засухи — только серая, мертвая земля, перемешанная с окурками и битым стеклом. На одной из балок крыльца болтается старая детская качель, больше смахивающая на виселицу. Ветер дергает её с противным сухим скрипом, который бьет по нервам сильнее, чем вид мусора. Ева невольно сжимает руль. На фоне этого разложения её машина — белоснежная, стерильная, пахнущая дорогой кожей — выглядит инопланетным кораблем. Оскорблением. Как кусок сахара, брошенный в сточную канаву. — Пошли. Это голос Кай. Хриплый и в эту минуту отталкивающе другой. Ева поворачивается к ней — из-под капюшона теперь отчетливо виднеется болотная бини. Солнце позволяет разглядеть больше деталей. Не сказать, что девчонка как-то кардинально поменялась, но вот кольца на большом пальце и тонкого белого шрама на губе в темной машине видно не было. Ева медлит секунду, прежде чем нажать на ручку двери. Она выходит, и тяжелый, влажный воздух Блэйденсбурга мгновенно облепляет её лицо, стягивает кожу. На сидении под ней всё это время лежали кожаные дорогие перчатки. И самое время их сейчас натянуть. Шевелит изящными пальцами, запихивая руки глубже. Каблуки её безупречных черных сапог с сухим хрустом вонзаются в слой битого стекла и мелкого щебня. Звук кажется оглушительным в этой мертвой тишине. Тут даже птицы не щебечут. Конечно, первое блекло-зеленое дерево виднеется метрах в двухсот отсюда. Автоматическим, выверенным жестом она поправляет полы своего графитового пальто, словно пытаясь защититься от невидимой грязи, висящей в воздухе. Правая рука касается манжета. Поправляет тяжелые швейцарские часы — холодная сталь на запястье привычно успокаивает. Ева медленно осматривается. Глаза сканируют покосившиеся заборы, за которыми догнивает чье-то прошлое, и пустую детскую площадку, где ржавая недвижимая карусель крипово напоминает памятник. Здесь нет жизни — есть только ожидание конца. Ева ловит на себе чей-то взгляд из окна соседнего дома, но когда оборачивается, там только мутное стекло. Кай уже на крыльце — ловко перепрыгивает через ступеньку с дырой. Ева делает вдох, заставляет себя двигаться и идет следом. Каждая дощечка стонет под её весом, угрожая провалиться. Она замирает в дверном проеме, когда Кай толкает дверь. Глазам открывается нутро «архитектурного трупа». Внутри прихожая — склеп, который забыли запечатать. Обои, некогда светлые, с одуванчиками, свисают со стен рваными лоскутами, обнажая черную, трухлявую дранку, похожую на ребра скелета. Потолок в углах затянут жирной, почерневшей от пыли паутиной. Прямо перед ней стоит узкая тумба, на которой горой лежат вскрытые счета, пустые блистеры от дешманских таблеток и засаленные газеты десятилетней давности. Запах бьет в нос мгновенно: это густая смесь застарелого перегара, переработанного не один раз табака и немытого тела. Ева невольно прикрывает нос ладонью в тонкой кожаной перчатке. Линолеум под ногами вздулся пузырями, а в трещинах пола скопилась многолетняя пыль, в которую теперь намертво впечатаны следы Кай. В глубине дома, за тонкой перегородкой, слышится натужный, клокочущий кашель и тяжелое, хриплое дыхание. Это звук человека, который умирает медленно и совершенно сознательно. Ева фиксирует взглядом затылок Кай, её напряженную спину в серой толстовке и понимает: девчонка не просто забежала на «огонек». Она вернулась домой и с порога провалилась в свою персональную преисподнюю. Не двигаются обе. Кай только головой вертит, изучая пространство. Рука её сжимается и разжимается — это точно нервное. В левом углу — лестница наверх. Кай бросает на неё короткий взгляд и направляется к ступеням. К Еве не обращается — будто той нет. Медленно поднимается и пропадает в темноте второго этажа. Ева ждет разряда, но, кажется, дистанция в пятнадцать метров еще не пересечена. Хорошо. Она делает осторожный шаг внутрь. Справа кухня. Боже, крыса на столе — доедает остатки чего-то тухлого. Неискушенное элитное нутро врача заставляет Еву брезгливо поморщить нос и свернуть в противоположную сторону. Там гостиная. Повидавший виды диван, что-то вроде фиолетового цвета, столик без одной ноги, старый разобранный телик и полуразрушенный камин. Она приближается к нему. Фотография в рамочке сверху. Берет. Мужчина лет сорока и девочка с собранным хвостом, с бейсбольной битой в руках. Оба улыбаются во все зубы. Ева проводит пальцем по пыльному стеклу на уровне лица ребенка. Это Кай. Точно она. Глаза зеленые — видны даже на выцветшем снимке. Еще минуту Ева просто изучает фото. Потом возвращает назад. Рядом кубок с надписью. Берет его, протирает. Но тут её рука получает разряд, кубок падает на ковер, и Ева, выругавшись, поспешно движется к лестнице. Преодолевает ступени. Темно. Но где-то слышен звук телевизора. Направляется на шум и останавливается напротив дверного проема. Застывает, потому что там застыла Кай. Просто стоит и вглядывается в темноту. Куда? Ева с любопытством пытается заглянуть ей через плечо: свет экрана телевизора с матчем какого-то регби, кресло и мужчина в нем. Спит. Ему бы проверить носоглотку — такой храп всегда звоночек. Возле его ноги в старом кроссовке валяется пустая бутылка водки. Ева пытается рассмотреть детали, но вздрагивает, когда Кай резко разворачивается. — Идем. Нам уже пора, — говорит сухо и холодно. Поправляет рюкзак на спине (наверное, здесь нашла) и слишком резко обходит удивленную Канелли. Через секунду скрывается в темноте коридора. Ева провожает её взглядом и возвращается к человеку в кресле. Тихо, стараясь не шуметь каблуками, она подходит к нему. В его руках лист. Он сжимает его крепко. Но доктора — люди аккуратные. Ева вытягивает его виртуозно. Изучает. Это письмо. Глаза очень бегло проходятся по строчкам. Шрифт корявый, размашистый. Многим бы точно не разобрать. Но только не ведущему хирургу. И не такое встречала. На листе видны желтые пятна — либо под дождем писали, либо рыдали над строками. Ева не пропускает ни одного слова. Но её рука начинает жечь разрядом. Уже даже привычно. Ева терпит. Хочет дочитать. Разряд, ещё и ещё. Карие глаза летают по тексту. Заканчивают и так же тихо лист возвращается на прежнее место. Ева ретируется. Внизу Кай нет. Канелли закусывает губу, выходит на крыльцо, но и там пусто. Оборачивается — дверь напротив. Видимо, во двор. Направляется туда. Скрип противный и громкий. Взгляд невольно взметается вверх, и она замирает. Прислушивается. Нет. Не проснулся. Храпит. Быстро делает два шага и оказывается на террасе. Двор — всё та же помойка. Груды металла, какие-то коробки в дальнем углу. Дерево у забора, давно умершее. Где Кай? — Док, давай сюда, — голос звучит из-за угла дома. Ева следует на зов. Каблуки уже полностью в грязи. Дождь был вчера. Поворачивает и застывает. В углу двора, наполовину поглощенный разросшимся терновником, стоит остов старого пикапа. Это Chevrolet El Camino конца семидесятых — машина, которая, скорее всего, когда-то была гордостью, а теперь догнивает под открытым небом Мэриленда. Её кузов, покрытый слоями ржавчины и грязи, кажется серым в утреннем тумане. Одно переднее колесо давно спущено и вросло в землю, другое — заменено на ржавый диск без шины. Когда-то яркий вишневый лак сохранился лишь чудом на крыше, остальная поверхность напоминает запекшуюся кровь. Лобовое стекло иссечено паутиной трещин, сквозь которые виден заброшенный салон. Руль обмотан изолентой, на зеркале заднего вида висит выцветший освежитель воздуха в форме елочки. Кажется, он висит там вечно. Сиденья ободраны, сквозь дыры в обивке торчит пожелтевший поролон. Кай стоит перед открытым капотом. Она держит его рукой, и ржавые петли со скрипом сопротивляются её усилию. Фигура в серой толстовке выглядит хрупкой на фоне этого металлического мертвеца. Она не оборачивается, когда подходит Ева. Взгляд Кай прикован к двигателю, который выглядит так, словно его не заводили десятилетиями. Слой пыли и масла покрывает все детали. — Он всё собирался её починить, — тихо, почти про себя, произносит Кай. Её голос звучит безэмоционально, но Ева чувствует, как за этим спокойствием скрывается мгла. Резкий рваный хлопок металла — капот закрыт. Грохот разносится по двору, как выстрел. Кай поворачивается к Еве, и в её глазах нет и следа сентиментальности. — Нам нужно избавиться от твоего «Мерса». Он светит на всех спутниках, как рождественская елка. — И что ты предлагаешь? — Ева поправляет часы, стараясь не смотреть на грязь, липнущую к сапогам. — Пешком до границы? — Угоним что-нибудь на окраине города. Что-то серое, скучное и массовое. «Форд» или «Тойоту» десятилетней давности. Я сделаю на неё документы через пару часов — будут чище, чем твоя лицензия врача. А твой люкс на колесах бросим в паре миль отсюда, в промышленном районе. Пусть Идол думает, что нас там «развели». Ева бросает последний взгляд на ржавый пикап и на дом, который так и не стал для Кай крепостью. — «Идол»? — переспрашивает она, цепляясь за название. — Компания какая-то? Кай вздрагивает, и кольцо на её большом пальце совершает нервный оборот. — Это не компания, док. Это... забудь. Не твоя тема точно. У нас нет времени на лекции. Девчонка стремительно направляется обратно к выходу, обходя лужи с какой-то звериной грацией. Ева идет следом, чувствуя, как внутри растет напряжение. «Идол». Название звучит как-то знакомо. Кажется, это фирма, где они с Родни нанимали риэлтора. Они садятся в девственный от внешнего хаоса салон «Мерседеса». Кай тут же втыкает планшет в панель. — Гони к промзоне на юге. Я выберу нам новую «колесницу», пока ты крутишь баранку. И не вздумай тормозить на светофорах. Ева выезжает с Хиггинг-драйв, оставляя «архитектурный труп» позади. В зеркале заднего вида она видит, как единственный солнечный луч окончательно тонет в сером тумане Блэйденсбурга. — Не то. Не то. Херня. Старье, — перебирает Кай попадающиеся им машины. — Блин, тут что, всё замерло в семидесятых? Или это гетто никогда не эволюционирует в финансовом мире? Ева вздыхает: — Может, просто на моей машине номера поменять? Я не уверена, что смогу вести... — «консервную банку», хотела добавить она, но остановилась. — Что-то такое... раритетное, — кивает в сторону красного седана у обветшалого магазина. Кай прилипает к окну сильнее. Её босая нога в белом носке поджата под себя на сидении. — Научишься, док. Я буду иногда тебя подменять, не ссы. Господи, ну и сленг. Глаза Евы уже покраснели от усталости. Она снимает перчатки и со вздохом швыряет их на панель. Жарко. Солнце полностью выползло из-за горизонта. На часах почти 11. Она бы в это время уже готовилась к операции и проверяла аппараты с инструментами. Всегда дотошна до душноты. Её мало кто любит в больнице. Не любят, но уважают — большего не требуется. — Ну так на чем нам ехать? — Ева крепче сжимает руль, выруливая на разбитое шоссе. — Ты предлагаешь просто ткнуть пальцем в первую попавшуюся колымагу? — Почти, — Кай не отрывается от наблюдения. А код на планшете на коленях бежит быстрее, чем они едут. — Нам нужна «серая мышь». Что-то, чего в штате Мэриленд больше, чем бездомных собак. Старая «Тойота Камри» или «Хонда Сивик» годов так двухтысячных. — Она резко вскидывает руку, указывая вправо, где за сетчатым забором доживает свои дни полупустая парковка пригородного депо. — Вон та, серая. Видишь? Грязная, без одного колпака на колесе. Идеально. На таких ездят люди, у которых нет денег на страховку, а значит, они не сразу побегут в полицию. Ева паркует «Мерседес» в тени массивного грузового контейнера. Здесь, в царстве мазута и бетонной пыли, её машина выглядит как заложница. — Выходи, док. Оставь ключи в зажигании, — бросает Кай, всовывая ногу в сапог. — Зачем? — Чтобы тот, кто её найдет, решил, что нам пришлось очень быстро бежать. Это собьет их со следа на пару часов. — Щелчок двери. — Погоди! Ева дергается. Она столько раз не пугалась за всю жизнь, как за эти 7 часов. — Что? — Сколько у тебя налички? Кай смотрит в самую душу своей зеленью, и Ева немного теряется. — Э-э-э... Пара сотен, — кивает на бардачок. — В кошельке. — Пара сотен?! — хлопает пластик. — Ты ж этот... хирург! — Кай уже выудила из кошелька Евы двести тридцать семь долларов и недовольно смотрит на них. Ева вспыхивает раздраженно: — Мы живем в век цифровых технологий, Ами. Все деньги на карте. Можем доехать до банкомата... — Нет! Светиться мы не будем. Тебя вычислят, как только ты всунешь... И голос обрывается. Ева видит, как зрачки в зеленой оправе расширяются и замирают, глядя прямо в её карие. Она рефлекторно отодвигается назад. — Что? Нет, так нет. — Как ты меня назвала? Фак. Это непроизвольно. Она же не планировала. — По имени. А как ещё? Кай резко подается к ней. Их лица близко-близко. — Как. Ты. Меня. Назвала? Ну пиздец. Сейчас ткнет Еву ножом и бросит помирать в её же «Мерседесе». — Я... просто имя твое увидела в... том доме. — Имя?! — Ну да. Амелия Мерсер, — говорит она, пытаясь отвести взгляд. Кай не дает. Хватает её за подбородок. Рычит прямо в глаза: — И где же? Ева сглатывает. Судорожно соображает. — На кубке. Кубок на камине стоял. На нем и было написано. Фото рядом — ты лет 10 с битой, и мужчина. Логически... — Логичная, значит. На кубке, значит. — Да. А где бы ещё? Не вру я тебе, расслабься. Она врет. Имя увидела не там. Кай держит её и не двигается, испепеляя взглядом. Ева принимает нападение. Стойко. Ещё не хватало бояться какой-то нелепой девки. Через минуту пальцы на подбородке слабеют. — И понесло же тебя... Я надеялась, что ты со своей брезгливостью на месте постоишь, а не станешь шаркаться по дому и лапать вещи. Кай тяжело садится в прежнее положение. Ева трет подбородок. — Я и не трогала. Просто прочла. А что такого? Амелия — красивое имя. Злобный поворот головы: — Амелия сдохла давным-давно. Я — Кай. — Хватает рюкзак у ног. Нервно сует в него деньги. — Пошли. Выходит. А Ева ещё сидит. Наблюдает за тем, как девчонка ногой пинает какой-то увесистый мусор. Сложно это всё, но любопытство уже не остановить. Выходит следом через пару минут. Потягивается, разминая позвонки. Черная водолазка немного выбилась из-под пояса брюк, но, как ни странно, Ева ничего с этим не делает. Тем более в пригороде намного жарче, чем в столице, хотя и там, и там начало апреля. Они подходят к старой «Тойоте». Кай даже не достает отмычки. Прикладывает планшет к стеклу в районе стойки, что-то быстро вбивает, и замок щелкает с коротким сухим звуком. — Садись, давай, детектив очевидность. Теперь это наш лимузин до границы. Внутри «Тойоты» духота. Солнце успело нагреть старое кожзамовое сиденье. И воняет там — пока непонятно чем. После качественной работы системы кондиционирования и стерильного аромата дорогой кожи в «Мерседесе» эти условия кажутся Еве почти невыносимыми. Но когда Кай заводит мотор без ключа, просто коснувшись контактов под рулевой колонкой, Ева понимает: комфорт закончился надолго. Началось выживание. — Сейчас я перебью её идентификатор в городской сети, — Кай быстро стучит по клавишам. — Для всех камер мы будем числиться как машина службы доставки, которая списана пять лет назад. А теперь — гони. Нам нужно пересечь черту города до того, как все поймут, что мы сменили шкуру. «Тойота» захлебывается кашлем, выбрасывает облако сизого дыма и, наконец, трогается. Ева с трудом втыкает передачу — рычаг ходит ходуном, словно в кастрюле с кашей. — Газу давай! — прикрикивает Кай, не отрываясь от планшета. — У нас три минуты, пока система не зафиксировала несоответствие номеров. Ева выжимает педаль. Машина ревет, дребезжит всем пластиком салона, но ускоряется. Они вылетают с парковки, оставляя белоснежный «Мерседес» гнить среди ржавых контейнеров. Блэйденсбург мелькает за окном серыми пятнами заколоченных домов. Через сорок минут пейзаж меняется на бесконечную однообразную трассу. Солнце жарит нещадно. В салоне становится душно, запах старой еды и залежалой пыли смешивается с ароматом жженого масла. Ева чувствует, как капля пота медленно ползет по позвоночнику под дорогой тканью водолазки. Она, меняя руки, чтобы удержать это корыто, снимает пальто и швыряет назад, на рюкзак Кай. — Нам нужна остановка, Ами, — Ева вытирает лоб тыльной стороной ладони. — Я не ела вечность, хочу в туалет, а эта машина... она звучит так, будто сейчас развалится. Кай резко дергает головой в её сторону. Зеленые глаза вспыхивают злостью. — Я же сказала: не называй меня так. Ещё раз услышу — пойдешь пешком. Ева только крепче сжимает дребезжащий руль. — Хорошо, Ами. Но есть нам всё равно нужно. Кай издает какой-то нечленораздельный рык и снова утыкается в экран. — Через пять миль будет «У Джо». Дыра для дальнобойщиков. Сворачивай туда. Там нас никто не запомнит. Они паркуются у заправки, которая выглядит так, будто пережила обстрел. Одна колонка обмотана сигнальной лентой, под ржавым навесом стоит облезлый тягач. Ева останавливает «Тойоту» в тени огромного рекламного щита. Она не выходит, а вываливается из машины и едва не стонет — спина затекла. Ноги гудят, потому что педали слишком тугие. Руки ноют. Кажется, она так не уставала даже после десятичасовой операции. Кай уже стоит у входа в кафетерий, нетерпеливо пиная ногой автомат с газировкой. Ева догоняет её, на ходу поправляя часы. — Блин, сними их, — шипит ей на ухо Кай. — Светят ценником. Тут многие знают, сколько можно получить за такую приблуду. Ева вздыхает. Она давно уже не чувствует тяжесть дорогого аксессуара — слилась с ним. Но Кай права: лучше не отсвечивать. Ева снимает часы и прячет в карман брюк. Колокольчик над входом звенит, и в нос сразу бьет неприятный запах пережаренного масла. Да что ж такое? Раньше вокруг пахло дорогим парфюмом, а теперь — тяжелой сдобой мамочки Камарэнно. Кай кивает на крайний угловой столик. — Иди садись. Там как раз всё видно. Схожу за меню. Ева смотрит на неё, потом на столик. Вскидывает бровь: — А что, нам его не принесут, разве? По скептически-раздражённому взгляду Кай она понимает, что НЕ ПРИНЕСУТ. Идет к указанному месту. Садится и осматривается. Она в этом заведении как её бедный «Мерседес» на той стоянке — абсолютно чужеродна. И все посетители пялятся. Кай возвращается через десять секунд. Плюхается напротив. — На. Выбирай. Но не разгоняйся. У нас денег мало. А ещё ночлежку искать. Ева открывает засаленное меню. Липкие страницы, бурые пятна. Её подташнивает. — Мне надо руки помыть, — говорит она, с трудом проглатывая тошнотворную слюну. Кай тем временем выуживает из корзинки на столе кусок бесплатного засохшего хлеба и буднично откусывает. — О боже. Ты зеленая. Вон дверь, — тычет она в противоположный угол. — Иди освежись. Ева сползает с диванчика, ноги заплетаются, на коже под одеждой россыпь мурашек. Она влетает в уборную, останавливается перед заляпанным зеркалом и часто дышит. Ей нужно ополоснуть лицо или кровь из носа хлынет, но кран грязный, покрытый ржавчиной. Ева скулит тихо от досады. Натягивает рукав водолазки, чтобы не касаться металла, и поворачивает вентиль. Вода идет желтая. Да ты издеваешься??? Ева замирает, брезгливо глядя на струю, и ждет, пока желтизна сойдет. Спустя тридцать секунд это происходит. Она жадно умывается, пытаясь смыть с себя этот бесконечный день. Вдруг дверь туалета открывается. Ева оборачивается, ожидая увидеть Кай, но в дверном проеме стоит невысокий мужчина в поношенной кепке. Он не уходит. Он внимательно рассматривает её — от безупречно ухоженных волос до грязных, но явно дорогих сапог. — Заблудилась, красавица? — хрипло спрашивает он, медленно закрывая за собой дверь на засов. Ева чувствует, как рука в кармане сжимает корпус часов. Браслет на другой руке молчит, но в висках уже начинает стучать кровь. Мужчина делает шаг вперед. От него несёт. Всё в этой реальности смердит. Ева отступает спиной к раковине, чувствуя, как холодный фаянс упирается в поясницу. Рука в кармане сжимает тяжелые часы — единственное, что сейчас похоже на оружие. — Это женский, — голос Евы звучит твердо, тверже, чем она ожидала. Кровь стучит в висках сильнее, но страха нет — только алгоритм и траектория удара этому пидору часами в кадык. — Вы ошиблись дверью. Мужчина скалится, обнажая редкие зубы. — О, нет, красавица. Я точно по адресу. Давно в наши края такие... породистые не заезжали. Он протягивает руку к её лицу, грязные ногти почти касаются кожи. Ева замирает, готовая уже нанести удар. Если не промахнется, и он рухнет без сознания. Но не успевает — запертая дверь за его спиной содрогается от мощного удара. Петли скрипят, но засов держится. — Эй, урод! Выметайся, пока я тебе яйца не отстрелила! Голос Кай. Звучит он хрипло и опасно. Мужчина вздрагивает, оборачивается на дверь, и его уверенность моментально испаряется. Он понимает: та, что так яростно долбит ботинком по старым доскам, вряд ли на голом энтузиазме собирается с ним бороться. В этих краях даже у каждого ребенка заточка в кармане имеется. Он злобно сплевывает на пол, бросает на Еву последний, обещающий взгляд и дергает засов. Дверь распахивается, бьется о стену. Кай влетает внутрь. В её руке нет пистолета, но в её глазах — та самая зеленая бездна, которая пугает Еву сильнее любого оружия. Она толкает мужчину плечом, заставляя его отшатнуться в коридор. — Ты чё, престарелый импотент, совсем берега потерял??? А ну пшел отсюда в свой свинарник долбить тюки сена! — Она с силой выпихивает его вон из туалета, и Ева замечает, как народ в этом заведении расслабленно и любопытно пялится на них. Мужчина что-то бормочет и быстро скрывается в главном зале кафе. Кай захлопывает дверь и поворачивается к Еве. Та всё еще стоит у раковины, тяжело дыша. Вода продолжает течь, унося желтизну в канализацию. — Ты в порядке? — спрашивает Кай. Её голос звучит непривычно тихо, почти... заботливо? Нет, это показалось. Ева кивает, наконец отпуская часы в кармане. — Да. Спасибо, Ами. Кай цокает, и шрам на её губе снова натягивается. — Я же просила... Ладно, забудь. Пошли есть. Достаточно с тебя приключений. За ручку теперь тебя водить, что ли? Выходят из туалета, проходят к своему столу. Кай садится лицом к входу, Ева — спиной. — Это место... оно проклято. Но сэндвичи тут сносные. Кай швыряет на стол меню. — Я заказала, кстати. Самое дешевое. Сэндвич с курицей, и не говори, что ты веган. Вытащишь тогда мясо и съешь всё остальное. И кофе. Нам нужно продержаться до границы. А там... там будет видно. Ева садится на край дивана, стараясь лишний раз не соприкасаться с липким кожзамом. Она достает из другого кармана брюк антисептик. Маленький флакончик выглядит здесь нелепо, как деталь из космолета. Кай молча наблюдает за тем, как доктор втирает гель в ладони. — Ты бы ещё тут всё хлоркой залила, — Кай морщится и откусывает кусок хлеба. — Думаешь, поможет? Ева закрывает флакон, игнорируя подколку. Она машинально разглаживает салфетку, пытаясь создать хоть какое-то подобие чистого пространства. — Это просто привычка. Не хочу подцепить заразу в первом же придорожном шалмане. Кай хмыкает, поджимая одну ногу под себя прямо на сиденье. Она не расслабляется: глаза постоянно бегают по залу, цепляются за входную дверь, за мужиков у барной стойки. — Ты можешь хоть на минуту перестать дергаться? — тихо спрашивает Ева, дотирая оставшийся гель между пальцев. — Тот придурок из туалета ушел. — Придурок — это даже не соринка. Это песочек под подошвой. — Кай лениво крутит кольцо на пальце. — Я смотрю, чтобы мы не прозевали кого-то посерьезнее. Здесь у всех слишком много свободного времени и мало денег. Такие, как ты, для них — ходячий лотерейный билет. Тебя, блять, переодеть надо. Слишком! Слишком много Версаче, Ева! Ева вздыхает и отодвигает кончиком ногтя засаленное меню. — Это Том Форд. — Игнорирует прищур напротив. — Слушай, ты всегда такая... на взводе? Словно ждешь, что сейчас потолок обвалится. Кай на секунду жевать перестает. Потом вскидывает голову. — А ты всегда такая... зажатая? Словно лом проглотила. Расслабься, док. Твои шмотки уже пахнут этой дырой, смирись. Это не отстираешь. Ева невольно касается манжета водолазки. — Я просто пытаюсь не сойти с ума, Ами. В этом бардаке правила — единственное, что меня держит. — Твои правила здесь не работают, — Кай подается вперед, понижая голос до уровня всезнайки. — Есть только дорога. Пока мы едем — всё нормально. Как только начнешь раскладывать всё по полочкам и думать «как правильно» — БАХ! — стучит по столу ладонью, и Ева вздрагивает. Снова. — Нам крышка. Официантка в чепчике молча ставит перед каждой тарелку со слегка подгоревшим сэндвичем и почти швыряет на стол две чашки мутной жижи. Ева с подозрением смотрит на плавающую сверху пенку, а Кай тут же обхватывает красно-зеленую кружку ладонями. — Пей, — командует. — Тебе силы нужны. Водишь ты, конечно, как пенсионерка. Слишком дергаешься на поворотах. Ева пробует кофе. Горько, отдает жжеными зернами, но хотя бы горячо. — Я вожу так, чтобы нас не загребли за превышение. — Ты водишь так, будто боишься поцарапать этот полудохлый тазик. Забудь, чему тебя учили в твоих операционных. Тут по-другому всё. Ева делает глоток. На языке сразу же собирается налет обычного рассыпного кофейного порошка. Морщится. Берет салфетку, протирает губы и смотрит на Кай — на этот шрам, на усталые глаза под сдвинутой к бровям бини. — А где ТЕБЯ учили «по-другому»? Кай за секунду теряет всю свою напускную важность и застывает с чашкой у губ. Она долго смотрит на Еву в упор, словно решая, стоит ли хамить или просто промолчать. В итоге просто кривится и отворачивается к окну. — Жизнь научила, док. — Пододвигает ей сэндвич. — Ешь давай, время идет.