Глава 3. Немного теснее

Солнце в зените. Жарко. Пальто Евы давно забыто на заднем сиденье. Она бы и водолазку сменила, будь на что. В туалет так и не сходила. Потерпит. Имеет опыт. Уже не так трудно воевать с коробкой передач. И вибрация от хреновой подвески кажется скорее массажёром, чем причиной смещения всех костей в теле. Они на трассе. Попутных и встречных не так много. Маршрут выбран идеальный, учитывая, кто они и куда движутся. Куда? Ева знает. Зачем?.. Пока выяснить не удалось. Кай по соседству закинула ноги в белоснежных носках на панель и, развалившись, сидит в планшете. Лицо сосредоточенное, руки быстрые и ловкие. Иногда она закусывает губу — на ней уже видна красная траншейка от острого клыка. Что-то беззвучно бормочет. Когда сильно задумчива — хмурится, а когда приходит озарение, кричит «туда тебя!» и напевает фанфарно-торжествующую концовку из какого-то шоу. Или мультфильма. Переговариваются сухо. В основном по поводу маршрута. В машине оказался кассетный проигрыватель с кассетой, и, конечно же, Кай её врубила. Spice Girls вперемешку с Backstreet Boys... Ева только закатила глаза. Скорее всего, владельцем машины была либо дама под полтинник, либо весьма инфантильный джентльмен. Возраст неизвестен. Часы Канелли снова на руке. Хотя бы что-то в этих реалиях она имеет право знать. 12:38. Близится время операции. Но, скорее всего, её уже ищут. Ей звонят по тысяче раз в день, если она не на работе. А если на работе — звонят те, с кем она работой не связана. К примеру, Родни. Он не отвлекает просто так. Всегда по делу или с вопросом. Обычно: «Детка, а ты не знаешь, куда Хуанна могла положить мои документы? Я их вчера забыл в прихожей». Или: «Патертон приглашает к себе на выходные. Решил спросить: мне одному ехать или ты свободна?» Мать звонит. Не часто, но метко попадает в момент, когда Ева либо сосредоточена, либо просто занята. «Ева, я второй раз звоню. Почему не берешь трубку? Вдруг я заболела или, может, меня похитили». Ага. Да, мам. Похитили. Только не тебя и не Николас Кейдж, как ты мечтала. А если она в кои-то веки дома — телефон перегревается от звонков из больницы: «Доктор Канелли, у пациента ухудшение и гемоглобин упал... Доктор Канелли, поступил сенатор-демократ, просит вас. Выйдете? Доктор Канелли, привезли оборудование, и Ризгери не доверяет приёмку и проверки другим. Вас ждут». Даже выпить некогда, не то что проваляться в постели целый выходной и ничего не делать. Только подруга — Кейси — может в открытую обозвать Еву фанатичной трудоголичкой и вытащить в свет. За покупками, новыми шмотками и ненужным барахлом, а потом в бар. Она работает в той же больнице, в отделе гинекологии — другой корпус, — и прекрасно справляется с ролью эдакой прагматичной совести. Ева сжимает руль сильнее, чем нужно. Пальцы ноют, резь в глазах — сухие слишком. Краем глаза изучает браслет на правом запястье. Чёрный, матовый, без единого стыка. Выглядит монолитно, но Ева знает: монолитов не бывает. У любой системы есть уязвимость. Вопрос времени и метода. «Если замкнуть контакты...» — думает она. Но где они? Под пластиком? Если ударить вон туда, где люминесцирует полоска... Может, сработает аварийное отключение? Ева с лёгкостью может завязать узел нитки одной рукой под столом, но ни хрена не подключит проводную клавиатуру к системнику. Она сидит, представляет схему хирургическим, анатомическим мышлением. Браслет — как инородное тело, которое нужно иссечь. Только вместо скальпеля и зажима — подручные средства, вместо стерильной операционной — ржавая «Тойота», несущаяся по хреновой трассе. Стратегический и прагматичный мозг Канелли уже прикинул, что можно использовать как рычаг. Ручка переключения передач — слишком громоздкая. Замок ремня безопасности — хлипкий. А вот металлическая пряжка на её собственных брюках... Если вставить край пряжки в щель между браслетом и кожей и резко надавить... То получишь в лоб от удивлённой хакерши по соседству. Надо дождаться, пока та свалит из машины. «Проверим на следующей остановке», — решает она. Кай увлечена планшетом. Пальцы долбят по экрану, но Ева замечает: иногда ритм сбивается. Короткая пауза. Ещё одна. Кай проводит ладонью по лицу — жест усталости, который она тут же гасит, словно поймав себя на слабости. Ева молчит. Но наблюдает. Это её работа — видеть то, что не видят другие. --- Сколько они уже в пути? Ева сбилась со счёта. После Блэйденсбурга прошло... пять часов? Шесть? Смотрит на часы. Полтора. Ощущается намного больше. Особенно если не спишь почти сутки. Глаза слипаются, веки тяжёлые, как свинцовые пластины. Она трёт переносицу одной рукой, второй продолжает держать руль. — Смотри на дорогу, — бурчит Кай, не поднимая головы от планшета. — Я смотрю. — Ага. А глаза красные, как у кролика. Ева не отвечает. Сбавляет скорость, потому что полоса начинает двоиться. Кай косится на неё. Молчит секунду, потом говорит: — Давай остановимся где-нибудь. Поспишь. — Нет. — Или поменяемся — я поведу. — Я в норме. Может, позже. — Упёртая, как... — Как кто? — Как я, — Кай криво усмехается. — Но я хотя бы не за рулём. А ты нас в кювет отправишь. Хотя... — чешет шапку со стороны затылка. — Не доверять мне руль — здравое решение. Правильное, я бы сказала. Я… не особо… ну давненько не водила, короче. Ева косится. — Насколько? Тишина. Кай щурит глаз. Считает. — Где-то лееет… 17. Ну или чуть меньше. Машину кидает, когда Ева закашливается. — Давненько??? — Ну последний раз отец меня учил. Больше не получалось. — Учил??? В три года, что ли? Кай супится: — Нет. С пяти до десяти. Сколько мне лет, по-твоему? Ева достает сигарету из пачки на панели. Закуривает. — Мы уже как-то это обсуждали. При «знакомстве» — показывает кавычки руками, — кажется. Больше 20 я тебе не дам. Кай снимает ноги с панели. И сразу пихает в ботинки. — Думала, ты прикалываешься. — Тоже открывает окно со своей стороны. Сквозняк убирает собравшийся в салоне дым. Ева затягивается и поворачивает голову направо в немом вопросе «ну?» Кай цокает и закатывает глаза. — Бля, мне 26. Ну не сильно и ошиблась доктор. 26 — не 44. Ева вздыхает. Затягивается последний раз и вышвыривает сигарету на обочину. — И ты ещё мне заливала, что будешь меня сменять… Нет уж. Слететь под фуру я не хочу. Начнут собирать дегенераты в этом захолустье, прямая кишка вместо желудка окажется. — Тогда тебе надо и отдыхать научиться. Деваться некуда с подводной лодки, а условия лютые. Не хер было в 4 утра в этот магаз заезжать. Правильно говорят: сигареты — медленная мучительная смерть. И впервые Ева согласна с этой противной сволочью рядом. — Ладно. На следующей дыре сделаем пит-стоп. Кай ухмыляется и снова утыкается в планшет. Ева замечает: пальцы у неё дрожат сильнее, чем час назад. Или ей кажется от усталости? --- Первая остановка. Харперс-Крик, население: 204 человека. Через полчаса они съезжают с трассы в место, которое даже городом назвать язык не повернётся. Пара домов, закрытая уродливая церковь и магазинчик с бензоколонкой, которая выглядит ровесницей коллекционного виски 18-го века в домашнем баре Родни. На въезде ржавый щит: «Добро пожаловать в Харперс-Крик. Основан в 1873. Население 204». Кто-то замазал цифру красным и дописал сверху «193». Потом тройку перечеркнули и исправили на 2. — Идеально, — Кай довольно кивает. — Ни камер, ни людей. Тормози у колонки. Ева глушит мотор. Тишина давит на уши, слышно только, как где-то далеко лает собака и ветер шелестит сухой травой на обочине. Она выходит из машины и едва не падает — ноги ватные, спина затекла так, будто её переломали и собрали заново. Тянется, хрустит позвонками. В пояснице стреляет — сиденье в «Тойоте» убитое, с торчащей пружиной, которая меньше чем за 2 часа впилась в позвоночник и высосала всё желание жить. Достаёт из кармана помятую пачку сигарет — осталось мало. Надо бы экономить. Но условия спокойствия тают с каждой минутой. Зажигалка заедает. Поддаётся только с третьего раза. Первая затяжка — оргазм. Вторая — жизнь возвращается в тело. Третья — она, наконец, замечает, как здесь пахнет: сухая пыль, бензин и почему-то яблоками. С дикой яблони за магазином, усыпанной мелкими зелёными плодами, которые всё равно никто не соберёт. Кай вылезает следом. Сапоги хрустят по гравию. Она оглядывается настороженно, серьёзно. Даже немного опасно. Ноздри раздуваются — тоже внюхивается в воздух. — Нормально тут, — говорит она будто бы себе. — Тихо. — Чего? — Тишина. Глухота. Никто не приедет. Кай идёт к магазину. На крыльце сидит тощий пёс, который даже не лает. Кай присаживается рядом и треплет его по голове и за ушами. — Красавчик. Маленький, — ласково бурчит. Потом встаёт и скрывается в магазине. Ева наблюдает за этим, и алгоритмы анализа в её голове вновь начинают пищать. Опирается на капот «Тойоты» — ей уже плевать, как сильно она испачкается. Одежда всё равно уже больше походит на пылевой мешок, чем на брэнд стоимостью 2,5 тысячи зелёных. Курит, глядит на вывеску магазина. Краска шелушится, трепыхается на ветерке, буквы «GENERAL STORE» читаются через раз. Изнутри доносится голос Кай — она с кем-то разговаривает. Не агрессивно, скорее устало. Ева не вслушивается. Возвращается Кай через пять минут. В руках — пакет с водой, пачка крекеров, шоколадки и пакет собачьего корма. Ева вскидывает бровь. — На, — Кай протягивает ей воду. — Пей. А то сдохнешь от обезвоживания, потом закапывай тебя. Разворачивается к собаке. Да, деньги, которых у них не очень, глупая девчонка тратит именно вот так. Нищим и обездоленным. Ева вздыхает, но не комментирует. Просто пьёт прохладную воду, обливая подбородок. Чувствует, как капли бегут по шее за воротник и остужают её перегретую кожу. — Туалет там? — кивает в сторону магазина. — Ага. Сказали, за углом. Только задержи дыхание. Отличный совет. Ева идёт. За углом обнаруживается классический американский деревянный домик с дверью, которая не закрывается до конца. Она задерживает дыхание, как посоветовала Кай. Внутри… пахнет хлоркой и чем-то ещё, о чём лучше не думать. Ладно, не впервые за сегодня. Возвращается, растирая антисептический гель ладонями — Кай стоит у машины, смотрит в планшет. Лицо сосредоточенное, пальцы бегают по экрану. — Что там? — спрашивает Ева. — Ничего. Чищу следы. Садись, едем дальше. Ева садится. Заводит мотор. Они выезжают обратно на трассу. --- — А чё ты куришь? — вдруг спрашивает Кай. — Сигареты. — Умная, да? Я вижу, что сигареты. Марка какая? — Parliament. Кай хмыкает. — Дорогие. Понтовые. — Мне плевать на понты. Просто привыкла. — Ага, да. Заливай, заливай. Давно? — Курю? Лет пятнадцать. — Ого. — Кай присвистывает. — Я думала, врачи не курят. Типа, вы ж за здоровье. Зожники, пп-шники. — Врачи — люди, — Ева затягивается, выпускает дым в приоткрытое окно. — У нас тоже нервы есть. — А с чего нервы? Ты ж там всех режешь, они молчат. Ева усмехается. — Они молчат. А родственники — нет. Администрация требует. Страховые компании не платят. Ассистенты косячат. Аппаратура ломается. И каждую секунду ты знаешь: если дрогнет рука — человек умрёт. Кай молчит. Переваривает. — И ты поэтому куришь? — Поэтому начала. Сейчас уже просто привычка. — А бросить не пробовала? — Пробовала. — Ева стряхивает пепел в окно. — На три дня хватило. На четвёртый пациент с перитонитом поступил, шесть часов за столом. После операции я выкурила полпачки. Кай тихо смеётся. Смех у неё неожиданно звонкий, почти детский. — Ты как алкаш, который запил после завязки. — Примерно так. --- Ещё одна остановка. Лейк-Вью, население 87. Солнце клонится к закату, когда они въезжают в следующую дыру. Тут даже магазина нет — только пара домов, почтовый ящик на троих и будка с телефоном-автоматом, который, судя по виду, не работал уже лет десять. — Зачем мы здесь? — спрашивает Ева, глуша мотор. — Птички поют. — Кай вылезает, потягивается. — Надо размяться. И я хочу... Она не договаривает. Просто идёт к будке, зачем-то заглядывает внутрь, заходит. Проверяет. Ругается. Выходит. Хлопает дверью. Вздыхает и садится на траву у обочины. Ева достаёт сигарету. Считает оставшиеся. 6 штук. Бля. Закуривает. Тишина. Птицы и правда поют. Где-то вдалеке мычит корова. Ветер тёплый, пахнет сеном и рекой, хоть реки и не видно. — У меня бабушка в таком жила, — вдруг говорит Кай. Ева поворачивается. — В таком? Это... В каком? — В таком. Ну в месте таком. Дыра дырой, коровы, сено, церковь по воскресеньям. Я у неё каждое лето была. До десяти лет. Кай смотрит вдаль. Солнце золотит её профиль, делает почти красивой, если не знать, кто она. — А потом? — А потом бабушка умерла. Ева молчит. Затягивается. — Скучаешь? — По бабушке? — Кай пожимает плечами. — Не знаю. Я её плохо помню. Помню запах — пироги с яблоками. И ещё она вязала всё время. Свитера, носки, даже штаны. Колючие-колючие. Спицами так — цок-цок-цок. Я засыпала под этот звук. Она срывает травинку, жуёт стебель. — А ты? У тебя есть бабушка? — Нет. Умерла, когда я в интернатуре была. — Ева стряхивает пепел. — Пироги не пекла. Некогда было — у неё запись к косметологу и бридж в центре города. Кай кивает. И обе замолкают. У каждого свой уровень нормальности. Нечего комментировать. Проходит так минут пять. Кай сидит, Ева опирается поясницей о капот. Обе просто смотрят на поле, на заходящее солнце, на одинокую ворону на столбе. Потом Кай встаёт, отряхивает джоггеры. — Поехали. До темноты надо ещё миль пятьдесят сделать. --- Едут час. Кай вырубила кассету и ищет волну радио. Везде одно говно, как она считает. Находит что-то знакомое, наконец, и с выдохом усаживается в нормальное положение. Спрашивает: — А у вас в операционной музыка играет? Ева едва ли ожидала: — Что? — Ну, в фильмах всегда играет. Классика какая-нибудь. Типа, виртуозный врач такой заходит и «а ну, Гарри, врубай мой плейлист! Погнали!» И потом такой — чик-чик, хоп, хрясь — и все аплодируют... Ева широко улыбается: — Как стереотипно. Да, иногда играет. Если анестезиолог успел настроить радио. — И что слушаете? Ева убирает локон с лица: — Зависит от того, кто за пультом. Молодые любят попсу. Старшие — джаз. Я обычно не слушаю ничего. Кай корпусом поворачивается к Еве, вместе с ногами на сиденье: — Почему? — Потому что я внутри. Там, где пациент. Для меня мир сужается до десяти сантиметров. Остальное не существует. Мне нужно настроиться ментально. Звуки отвлекают. Кай молчит. Потом тихо выдаёт: — Я тоже так могу. Сужаться. Только у меня мир сужается до экрана и бегущего кода. Они обе замолкают. И тишина не натянутая. В ней просто есть о чём подумать. --- Ночь. Заправка. Около десяти вечера они останавливаются на заправке — чуть крупнее предыдущих. Тут даже кафешка есть. — Заправимся и поедем, — говорит Кай. И Ева кивает, скрывая то, как её конечности напряжены от изнеможения. — Я за кофе. Она уходит. Ева стоит у колонки, заправляет бак. У кафешки за столиком сидят два дальнобойщика. Пялятся на Еву. Переговариваются, ржут. Она игнорирует. Кай возвращается с двумя стаканчиками. Протягивает один. — На. Чтоб не уснула. Ева берёт. Роняет тихое «спасибо» и делает глоток. Кофе отвратительный, но горячий. Она пьёт маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается внутри. — Слышь, док, — Кай косится на мужиков. — Ещё одно быдло скалится в твою сторону. От меня не отходи. — Я справлюсь. — Я знаю, что справишься. — Кай допивает кофе залпом, морщится. — Но лучше не надо. — Очень заботливо для похитительницы. Кай идёт к своей двери и улыбается: — Я тебя с таким трудом добывала, не для того, чтоб каким-то ущербным отдать. — Подмигивает и садится. Ева вскидывает бровь, делает последний глоток и тоже идёт на своё место. Место с нахальной преступной девкой. Кто бы мог подумать. --- Они снова в пути. За окном ночь, фары выхватывают полосу асфальта, над головой — ни звёзд, ни луны, только плотная чернота. Кай сидит в планшете. И вдруг дёргается вперёд, выравниваясь. — Твою мать. — Что? Молчит. Потом поворачивает планшет к Еве, чтоб та видела, не отрываясь от дороги. На экране — сайт новостей. Заголовок: «В Вашингтоне пропал ведущий хирург. Полиция ищет свидетелей». И фото Евы. В белом халате, с холодным лицом, каким она смотрит в объектив для больничного сайта. — Красивая, — комментирует Кай. — Прямо как живая. — Хихикает. Её будто вовсе не волнует, что их лица теперь ещё больше под прицелом, нежели тогда, когда она садилась в белый «Мерс». Ева сжимает руль. — Там... что пишут? — Что ты не вышла на операцию. Что муж забил тревогу. Что полиция просматривает камеры. — Кай листает. — Нашли твой «Мерс». В промзоне. Пустой. Думают, что тебя могли похитить... «Источники в полиции не исключают, что исчезновение известного хирурга 33-летней Евы Канелли... — Читает Кай. Смотрит на Еву. — Те, чё 33? — оценивает взглядом. — Ты криокамерная, что ли? — ответа не ждёт. Продолжает. — Может быть связано с деятельностью её мужа, конгрессмена Родни Блэйка. Похищение с целью выкупа или политического давления рассматривается как одна из основных версий». — Убирает планшет, кладёт его на бёдра, и свет экрана подсвечивает открытый рот Кай. — Бля. Твой мужик — конгрессмен??? — Она откидывается, выравнивается в осанке, смотрит на Еву так, будто видит впервые. В глазах — смесь офигевания и какого-то дикого веселья. — Ну ты, мать, даёшь. Я похитила бабу, у которой муж — конгрессмен. Я, бля, в самом центре политического скандала, даже не вдупляя. — Трёт лицо руками. — Слушай, а может, у тебя ещё папа — судья Верховного суда? Или брат — директор ФБР? А, док? Колись уже до конца, чтоб я знала, в какую жопу мы обе вляпались. Ева: — Только муж. Кай: — Только муж. Охрененно. «Только муж» — конгрессмен. А я-то думала, чего ты такая гладкая и на «Мерсе» ездишь. Думала, муж — какой-нибудь адвокатишка средней руки. А тут вона как. Ты понимаешь, что теперь нас искать будут не просто ублюдки Идола и копы? ФБР подключится. Может, даже ЦРУ, если твой Блэйк в комитете по безопасности сидит. — Она заводится. — Я из-за тебя теперь в списках самых разыскиваемых, даже имени своего не скажу — а меня всё равно найдут! Ева поворачивает чуть охреневшее лицо: — Ты как бы сама меня похитила. Кай крутит кольцо на пальце. Снимает и надевает нервно: — Да знаю я, бля! Сама! Но я же не знала, что ты — жена конгрессмена! Ты выглядишь как обычная богатая сучка, которых в Вашингтоне пруд пруди. Откуда мне было знать, что у тебя муж — политическая шишка?! — Вскидывает голову к потолку: — Господь меня наказывает. Точно. За всё. За каждую взломанную систему. За то, что я творила. Посылает мне в заложницы жену конгрессмена, чтоб я сдохла с позором. — Она замолкает, потом добавляет тихо: — А я ведь могла любую другую машину выбрать. Любую. Вон ту, красную, у магазина. Но нет, мне твой «Мерс» приглянулся. — А я при чём? Или думаешь… Кай перебивает: — Ни при чём! Но могла бы сразу сказать! Типа, «эй, Кай, кстати, муж у меня конгрессмен, может, передумаешь?» Нет, молчала, сидела, пока твой вонючий робот не сдал тебя. Кай разворачивается опять лицом в сторону движения и упирается лбом в торпеду. Что-то гудит, ругается неразборчиво. А Ева просто ведёт, но наблюдать ей за этим самобичеванием нравится всё больше. Спустя битых десяток минут Кай выдыхает и садится, как сидела изначально: — Ладно. Что сделано, то сделано. Будем теперь самыми разыскиваемыми преступницами Америки. Автографы потом давать будем. Ты за меня, я за тебя. Красиво умрём. — Ева поднимает кончики губ и чуть прибавляет скорость. Кай шелестит очередным Чупа-чупсом: — Слушай... а он хоть нормальный? Твой конгрессмен? Или такой же, как все, — скелеты в шкафу, любовницы, взятки? Ева: — Не твоё дело. Кай: — Значит, есть скелеты. Огонь. Если совсем прижмёт, хоть шантажировать его будем. --- Они едут дальше. Ночь, пустая трасса, редкие фары встречных машин. Ева курит в приоткрытое окно. Кай снова в планшете. Пальцы бегают по экрану — быстрее, чем обычно. Она что-то ищет. Ищет отчаянно, почти судорожно. Ева замечает: Кай периодически трёт грудь. Под толстовкой. Будто там болит. Сердце? Лёгкие? Желудок? — Долго ещё? — спрашивает Ева, делая вид, что ничего не заметила. — До чего? — До того места, где мы сможем остановиться и поспать. Кай смотрит на неё. Потом на планшет. — Часа два. Там будет мотель. Глушь, никаких камер. Остановимся. — И ты заснёшь? — Ещё как. — Кай криво усмехается. — Ты всё равно никуда не денешься. Она кивает на браслет. Ева трогает его пальцами. Холодный. Гладкий. Она вспоминает свою пряжку на брюках и план побега. Хватит ли у неё решимости? — Самонадеянно, — тихо говорит она. — Я могу задушить тебя подушкой, забрать планшет и вызвать копов. Кай смотрит на неё долго. Очень долго. В темноте салона глаза блестят. — Если это у тебя получится, то я в призрачном состоянии навечно останусь с тобой. Буду орать в ухо Макарену и пугать тебя до усрачки, — наконец говорит она и играет бровями. Юмор — защитная реакция. Это не плохо. Даже наоборот. — А если серьёзно… Просто помоги мне завершить одну месть, и я лично помогу тебе надеть на меня наручники и усадить на электрический стул. — Зелёные глаза смотрят в самую душу. — Месть кому и за что? — серьёзнеет и Ева, сворачивая на грунтовую дорогу. Кай же тупит взгляд. Промаргивается, вздыхает и закрывает глаза. Откидывает голову на сиденье. — Чертям за уничтожение одной невинной души. Как ни крути, а вечер перестаёт быть томным.