Глава 4. Номер 12

Мотель «Синяя птица» выглядит так, будто пернатая сдохла здесь еще в семидесятых, а её труп до сих пор не удосужились вынести, оставив в качестве сюрприза в одном из номеров. Вывеска мигает с частотой пульса при тахикардии: синий — пустой — синий. Ева глушит мотор, с прискорбием понимая, что в этом анусе им сегодня придется ночевать. Хоть бы во сне тараканы на улицу не вынесли. Кай натягивает шапку поглубже и прячет планшет в рюкзак. — Сиди тихо. Пикнешь — и я за себя не ручаюсь. Она выбирается из машины, сутулясь и скрывая лицо в воротнике толстовки. Ева видит через стекло, как ее навязанная жизнью спутница толкает дверь с надписью «Вход» и приближается к стойке ресепшна. За ней замер старик, которому, судя по виду, глубоко плевать даже на собственное имя, не то что на странную девку в два часа ночи. Кай что-то бормочет, небрежно швыряет помятые купюры и забирает ключ с тяжелым пластиковым набалдашником. Возвращается она быстро, рывком распахивает дверь со стороны Евы. — Двенадцатый. Самый крайний. Выметайся. В номер Ева проникает следом за Кай, и створка за спиной захлопывается с противным жестяным лязгом. Пространство встречает их неприветливо — заскорузлой предметно-пассивной агрессией. Изнутри комната выглядит еще хуже, чем снаружи. Это не просто дешевый мотель, это склеп для тех, кому больше некуда бежать. Неудивительно будет, если под кроватью уже лет двадцать досыхают кости какого-нибудь забытого всеми дальнобойщика. Стены выкрашены в тошнотворный цвет детского стула, краска трещинами пошла по всему периметру. Потолок в углу украшает темное пятно — старый след от протечки, похожий на чей-то расплывшийся лик. Окно слева, под подоконником ютится стол, на нем — дохлый цветок. Настоящий гербарий в горшке. Единственная кровать занимает почти всё пространство. Покрывало на ней будто еще первые люди мастерили из ноздрей павиана: всё в катышках и подозрительных белесых разводах. Над изголовьем висит репродукция с какими-то блеклыми горами, рама перекошена. Брови Евы сначала взлетают к волосам, а затем опускаются, почти скрывая глаза. — Кровать одна, — констатирует она ледяным тоном. Кай, запирающая дверь на все щеколды, оборачивается и криво усмехается: — Острое зрение, док. Глаз — алмаз. Кровать одна, и спать мы будем на ней вместе, — она довольно подмигивает. — Спина к спине. Чтобы я чувствовала каждое твое движение. Если решишь среди ночи изобразить ниндзя и свалить в закат — я узнаю об этом раньше, чем ты коснешься пола. Поняла? Ева ничего не отвечает. Ей уже настолько плевать, что это даже раздражает. Сейчас, как и многие часы до этого, она чувствует себя невыносимо грязной. Пыль дорог, запах сигарет и чужого присутствия, кажется, въелись даже в белки глаз. Она осматривается. Господи, как же она устала. Физически — даже больше, чем морально. Такое состояние накрывает её впервые со времен резидентуры. — Мне нужно в душ, — бросает Ева, глядя на спутницу. — И чистая одежда. В этом, — она коротким жестом указывает на себя, — я больше не сделаю ни шагу. Кай игнорирует реплику. Первым делом она швыряет рюкзак на пол и быстрым, рваным движением задергивает тяжелые, пыльные шторы. Ткань настолько плотная, что почти не пропускает свет, но девушка всё равно замирает у края, оставив узкую щель. Всматривается в темноту парковки, и её профиль в слабом отсвете уличного фонаря немного пугает: острое плечо, предельно напряженная шея. — Чего ты там ждешь? — спрашивает Ева, подходя к комоду у дальней стены, рядом с дверью, за которой, логически, расположен санузел. — Ничего. Просто проверяю, не приземляется ли вертолет рядом с нашей тачкой и не бегут ли сюда люди в черном во главе с федералами, — Кай отпускает штору и оборачивается. — Всё, док. Окно закрыто, дверь тоже. На ближайшие несколько часов нас не существует. Иди мойся, «принцесса». И не надейся вылезти через окно в ванной — оно забито гвоздями еще при Линкольне, зуб даю. Ева заходит в ванную. Гадко. Все-таки она не привыкла… Да какого черта, и с каких пор высокое положение и привычки порицаются? Да, она не привыкла к таким условиям, и что? К блевотным запахам, засохшим каплям брызг на мутном зеркале. К нечищеной пятьсот лет раковине. Как хорошо, что тут хотя бы душ. Но! Ева ведь в сапогах! А это значит… Это надо босиком… В поддон… С наслоениями и ржавчиной у слива… Ева хнычет. Шепчет: «Я просто в гостевом домике. Я просто за городом» — что именно она хочет воспроизвести в голове, известно только ей одной. Но это работает. Одежду снимает и аккуратно складывает на крышку унитаза. Прикрывает грудь — инерционно. Смотрит еще с минуту на желтый поддон и… делает шаг. Под босой ступней оказывается не гладкий поддон, а склизкая, неровная поверхность. Желудок, отказывающий подчиняться в этом хаосе, сдерживает рвотный позыв, Ева цепляется рукой за шершавую, покрытую водным камнем стену. Лейка сначала молчит. Потом прокашливается, как мистер Сторджес — консьерж в архиве её больницы. И постепенно на голову доктору-чистоплюю льется вода. Ржавая и едва теплая, но сейчас это настоящее блаженство. А учитывая, что на хлипкой полке есть даже мини-пузырек с шампунем и кусок мыла — так вообще джекпот. Ева смывает с себя Вашингтон, операционную, похищение и этот чертов день. Она выходит через полчаса, обернутая в полотенце (свои вещи надевать противно). Может быть, сделает это чуть позже, когда кожа впитает оставшуюся влагу. В номере тусклый свет допотопного торшера. Кай сидит на полу, привалившись спиной к изножью кровати и скрестив ноги. Смотрит в телек, щелкает каналы. Только не пультом, а через планшет. И тут умудрилась в допотопную систему вставить свои пару центов. Ева некоторое время наблюдает за этими манипуляциями, затем вздыхает и проходит вглубь комнаты. У самой кровати она резко тормозит. На мятом покрывале лежит стопка вещей: простая черная футболка, коричневая зип-худи и джинсы. Пара носков и кеды красного, замызганного цвета. Всё это явно либо куплено в ближайшем секонд-хенде, либо беспардонно украдено у соседей... — Откуда? — Ева даже не моргает. А Кай не оборачивается. Её внимание отдано экрану с прыгающими, разношёрстными картинками. — Пока ты там натирала свои элитные части тела, я сгоняла к местной прачечной самообслуживания за углом. Добыча честная — не надо храпеть на всю округу, чтоб у тебя вещи не пиздили. Хорошо, что у чувака горища было шмоток, и он не скоро хватится пропажи... — Прачечная? Та, что при въезде? — спрашивает Ева и получает в ответ едва заметный кивок головы в болотной шапке. — Тогда почему мой браслет не сработал, пока я была в душе? Ты же сказала, дистанция ограничена. Кай, наконец, дарует скептически настроенному доктору ленивый взгляд зеленых глаз. В них плещется неприкрытое озорство. — У него «режим спа». Он чувствует влажность и думает, что ты тонешь, поэтому дает тебе фору, чтобы ты не закоротила систему своими брызгами. Шучу, док. Я просто расширила радиус на побольше, пока ты русалку изображала. Не питай тупых надежд. Всё там работает. Могу доказать даже, — улыбается. Клацает по планшету не глядя. Фраза «…местоположение на данный момент неизвестно…» заставляет её вновь вернуться к подсевшему кинескопу. На экране крупным планом блистает фото Евы в дорогом, отглаженном докторском халате. Голос диктора с прискорбием сообщает о «расширении зоны поиска», о том, что никто еще не выходил на связь, а полиция комментариев не дает. Затем кадр резко сменяется: в объективе появляется высокий черноволосый мужчина в синем костюме стоимостью за...надцать тысяч и с идеально завязанным черным галстуком. Он угрюм, а лицо кажется сероватым. Не надо быть Шерлоком, чтобы понять — перед камерой сам Родни Блэйк. — Ууу. Ни че такой. Смотри-ка, как убивается, — Кай тычет пальцем в сторону телевизора. — Даже причесаться успел. Ставлю сотку, он уже прикинул, сколько голосов ему принесет «трагическое исчезновение жены». Ева тоже смотрит. В её голове куча хаотичных мыслей, которые сейчас не связываются в единый логический смысл. Она сглатывает и возвращает внимание одежде на кровати. — Выключи это. — А мне нравится, — Кай ухмыляется. — Теперь мы официально в бегах. Родни на экране поправляет белоснежный, выглаженный манжет с золотой запонкой. Вид у него, конечно, сокрушенный, но Ева, снова зацепившись взглядом за телевизор, ловит этот знакомый наклон головы — он репетировал его перед зеркалом в гардеробной каждое чертово утро, когда нужно было выдавить из электората порцию сочувствия. — Слышь, Канелли, — Кай, не оборачиваясь, прибавляет звук обгрызанным пультом на левом бедре. — А твой благоверный... он всегда такой? Ну, типа: «я только что потерял любимую жену, но мой барбер всё равно лучший в округе»? Ева брезгливо подцепляет двумя пальцами футболку и рассматривает. Ткань пахнет порошком «Морозная свежесть» и пылью старой сушилки. Подносит вещь к лицу, принюхивается, морща нос. Чисто? Относительно. Для стерильного сознания хирурга — это биологическая катастрофа, но выбирать не приходится. — У Родни публичная профессия. Он обязан выглядеть достойно в любой ситуации, — отвечает. — «Достойно»? — Кай извлекает из кармана чупа-чупс, громко шелестит оберткой, задирая голову на Еву. — Док, у него лицо как у манекена. Слишком ровный загар, слишком белые зубы. Он вообще настоящий? Или ты его по вечерам в розетку втыкаешь, чтобы не разрядился? — Отворачивайся, — шипит Ева, прижимая футболку к груди. — Не пялься. Кай издает короткий, лающий смешок, даже не шелохнувшись. — Ой, больно надо. Видала я ваши премиальные телеса. Успокойся, док, ты не в моем вкусе. Я не по доморощенным надменным сукам-врачам, которые думают, что у них вместо говна — фиалки. Но убирает взгляд на экран ТВ. Ева дожидается этого и быстро натягивает футболку на голову, одной рукой вытаскивая из-под черной ткани полотенце. Холодный воздух мотеля мгновенно кусает кожу. Она замирает, замечая краем глаза желтовато-синий след на правой ягодице. Откуда? Вспоминает. Это когда два дня назад, в больнице, она наткнулась на угол каталки по дороге в реанимацию? Вроде не было… А! Это след от пружины в сидении «Тойоты». Сволочь по-скотски нестерпимо больно колола ее именно сюда всю дорогу. Кай же опять поворачивает голову, нагло обводя взглядом фигуру Евы. — И кстати, че у вас фамилии разные? Ты Блэйк или Канелли? Может, Канелли-Блэйк? – Кай с чмоком вытаскивает чупс изо рта. – Блэйкеррррр-нели. – хихикает. — Или ты настолько крутая, что фамилия конгрессмена тебе имидж портит? Ева перестает рассматривать свой зад и садится на кровать, максимально скрывая голые ноги и натягивая джинсы. Широкие слишком. Не ее стиль. К тому же мужские. — Канелли — это имя в медицине. Моя репутация не зависит от его значка. — У-у-у, какие мы независимые, — Кай ухмыляется, обнажая клыки. — Репутация, значки… А в постели он такой же? Ну, типа, делает всё по протоколу, по пунктам, с идеальной улыбкой? Или он там тоже в галстуке, чтобы статус не растерять? Рассказывай, док, мне же интересно, как живут небожители. Он вообще… ну, живой там? Или всё по расписанию, между дебатами и благотворительным ужином? Типа: «Дорогая, сегодня среда и я готов». Ева останавливается, будто на паузе... Вопрос Кай бьет под дых своей простотой и мерзостью. Наглость просто поражает. Это сильно личное, чтоб какая-то преступная девка ворошила все внутри наглыми похабными шуточками. Канелли-то и с Кейси постель обсуждает неохотно. Редко. — Заткнись, Кай, — негромко говорит Ева, и голос её звучит опасно ровно. — Иди мойся. От тебя несет потом за милю, в этой конуре и так дышать нечем. Кай медленно встает, потягиваясь, как кошка. — Попала в точку, да? Ладно, не кипятись. Большинство баб в этой стране тебе завидуют. Но я бы на твоем месте задумалась, не ищет ли он тебе замену прямо сейчас, пока вытирает фальшивую слезу перед камерой. Такие, как он, не любят, когда их вещи теряются. Просто делают вид, что грустно, играют перед зрителями, а другой рукой уже через инет новую заказывают. — Она подхватывает планшет, берет рюкзак с комода и скрывается за дверью ванной. — И не вздумай подходить к двери. Браслет настроен на разрыв цепи. Если я услышу щелчок замка — у тебя рука отвалится быстрее, чем ты скажешь «помогите», — орет из глубины санузла. Ева, задумчиво смотрящая на мелькающие картинки в телевизоре, слышит эту угрозу и тихо цокает. Шум воды в ванной звучит натужно, с металлическим лязгом старых труб. Ева стоит посреди номера, замерев, как натянутая струна. Чужая одежда на теле кажется наждачной бумагой. Воображение представляет, как Кай снимает это тряпье с какого-нибудь ею раскопанного трупа. Дома их домработница Хуанна не задумываясь спокойно бы выбросила все это на помойку. У Евы в огромном гардеробе даже чего-то приблизительного не имеется. У Родни тем более. Эта паскудная девка полностью лишила ее зоны комфорта. Сука. Ева бросает быстрый, препарирующий взгляд на дверь ванной. Кай там. С планшетом, с вечным рюкзаком и своей разросшейся паранойей. После суток вынужденного наблюдения профессиональный разум Канелли — холодный, привыкший к стерильной логике диагнозов — методично заполняет в ментальном ежедневнике страницу за страницей. Факты ложатся один к одному, складываясь в четкую картину психического надлома. «Биполярное расстройство в стадии мании? Или классический дебют шизофрении?» — вопросы возникают сами собой, автономно от страха. Вполне возможно, что за этой девчонкой никто и не гонится. Что весь этот безумный забег — лишь яркая галлюцинация, выстроенная на руинах сломанной жизни или подстегнутая дурной наследственностью. Ева видела таких десятки раз: запертые в собственных кошмарах, они искренне верят, что спасают мир, пока их реальность тихо рассыпается в труху. Канелли сжимает зубы, натягивая жесткую, пахнущую чужим стиральным порошком зиппку. Если Кай действительно безумна, это делает её в сто раз опаснее любого наемника. С киллером можно договориться. С биохимическим штормом в чужой голове — никогда. Надо выбираться. У Евы есть от силы десять минут. Она медленно, стараясь не скрипеть половицами, подходит к тумбочке. Там, рядом с липким пятном от чьего-то старого кофе, стоит стационарный телефон. Кремовый пластик пожелтел от времени и никотина. Ева смотрит на него так, будто это сложнейший хирургический инструмент. Рука в безразмерном рукаве толстовки тянется к трубке. Пальцы слегка подрагивают. Один звонок. В полицию? Нет, копы шумные. Кай успеет ее замочить или нож к горлу приставить. Сразу в ФБР? Или Кейси? Та точно что-нибудь придумает, и их спокойно перехватят в дороге. Ева снимает трубку. Прижимает её к уху. Дышать перестает. Тишина. Глухая, мертвая пустота. Она лихорадочно жмет на рычаг. Раз, другой, третий. Ни гудка, ни шипения. Карие глаза скользят по проводу, и в мышцах появляется непривычно быстрое подрагивание: серый шнур просто обрублен в десяти сантиметрах от основания. Короткий, облезлый хвост насмешливо торчит из аппарата. — В этом захолустье связь — роскошь, док. Особенно для тех, кто не платит по счетам с девяностых. Кай выходит в облаке пара, обдавая комнату запахом мыла. Она без толстовки — на ней растянутая бардовая футболка, которую она явно «приватизировала» в той же прачечной вместе с вещами для Евы. Тонкие, почти прозрачные руки покрыты сетью старых белесых шрамов. Разные по форме и размеру. На ногах — широкие спортивные штаны, подвязанные шнурком. Ступни босые. Кай вытирает мокрые волосы полотенцем, глядит на Еву с ленивым превосходством. — Телефон? Серьезно? Ты меня разочаровываешь, Канелли. Я думала, ты умнее. Ты бы еще в окно начала фонариком мигать: «спасите-помогите, меня похитила малолетка». Ева медленно кладет бесполезную трубку на место. — Я должна была проверить. — Проверила? — Кай швыряет мокрое полотенце на кресло и кивает на колченогий столик у окна. — Жрать садись. Пока ты в своей душеньке косплеила узницу замка Иф, я сообразила нам ужин. Я вообще огонь, так-то. — На столике, рядом с пыльной лампой, лежат два помятых бургера в промасленной бумаге и пара банок дешевой газировки. — Купила в автомате, пока вещи «заимствовала», — поясняет Кай, идет, берет свою порцию и возвращается к кровати. Плюхается с левой стороны. Спина к изголовью, ноги по-турецки, планшет рядом. — Не мишленовская кухня, конечно, но когда б ты еще так много вкуснотищи попробовала. Поди, на салатиках и пп сидишь. Так что, пока есть возможность, наслаждайся экзотикой. Ева чувствует, как желудок сводит от голода, но горло перехватило. Она тянется к своей пачке сигарет на комоде. Трясет её. Пусто. Последняя была выкурена еще пару часов назад. Глухое раздражение вспыхивает внутри — ей нужно затянуться, прямо сейчас, чтобы не сорваться на крик. Кай наблюдает за ней, прищурившись. Она откладывает бургер, встает и идет в ванную, где проводит не больше пары секунд — роется в кармане брошенной на полу толстовки — выходит назад, швыряет в Еву новую, запечатанную пачку Maverick, спокойно шлепает к кровати. Ева перехватывает её на лету. — В автомате за углом было только это дерьмо, — бурчит Кай, возвращаясь на прежнее положение. Бургер в руках, укус и довольное урчание. — Купила тебе, чтоб ты не сдохла от никотинового голодания и не начала бросаться на меня с кулаками. Запишем в счет твоего выкупа. Ева смотрит на пачку в своих руках. Потом на Кай — та сидит в одной футболке, расслабленно, но её плечи кажутся совсем хрупкими. — Почему ты это сделала? — тихо спрашивает Ева. Кай жует, на губах соус: — Потому что мне нужен адекватный водитель, а не истеричка с абстиненцией. Кури уже, Канелли. И ешь. Нам завтра рано вставать. Будешь храпеть — пну прям по синяку. Откуда она… не важно. Ева идет за своей порцией. После крайне позднего ужина Ева тянет цепочку на торшере, и тот, хлопнув как-то странно, гаснет. Комнату теперь заливает мертвенный, синюшный свет от телевизора — Кай не дала его выключить — и неагрессивный от планшета в ее руках. Они располагаются по кроватной территории удобнее. Пружины в матрасе отзываются жалобным стоном. Ева сдвигается на самый край, чувствуя спиной холод пустоты. Она старается не шевелиться, даже дышать через раз. Тянет верхнее покрывало — синтетическая ткань колет руки, а чужая футболка кажется слишком тяжелой. Зиппку она нехотя, но сняла. Не привыкла спать капустой. Но самое невыносимое — это тепло другого тела в нескольких сантиметрах от нее. Кай не просто рядом, она — как оголенный провод, от которого исходит едва уловимая вибрация. Ева кроме мужа под боком никогда никого не терпела. Уединение — слишком нужная в ее жизни составляющая. Кай не ложится. Планшет в ее руках немного гудит, вспыхивает-гаснет, опять вспыхивает. — Спи, док, — бросает она, не отрываясь от экрана. Голос звучит глухо, почти бесцветно. — Тебе завтра вести эту колымагу. Если заснешь за рулем, я тебя с того света достану и еще раз придушу. — Ты не собираешься спать? — Ева поворачивает голову. В синем мерцании телевизора девчонка выглядит старше. И намного изломаннее. — Мой мозг не умеет выключаться, — Кай криво усмехается, и свет от планшета отражается в ее глазах, делая их похожими на два стеклянных зеленых шарика. — Я загружаюсь. Мне нужно вычистить нас из всех баз, до которых я дотянусь, пока ФБР не упало нам на хвост. И не только ФБР. Ева смотрит на ее тонкие пальцы, которые с невероятной скоростью порхают по стеклу. — Твое сердце... оно не выдержит такого ритма. Тебе нужен отдых. — Оставь свои врачебные замашки для любименьких сенаторов, — огрызается Кай, но в ее голосе злость отсутствует. Только усталость клокочет урывками. — Спи. Я почувствую, если ты решишь пошевелиться. Браслет — это не единственное, что нас связывает этой ночью. Ева отворачивается. Она закрывает глаза, но сон не приходит. Перед внутренним взором всё еще стоит Родни в телевизоре, синий синяк на собственном бедре и тонкие, покрытые шрамами руки девчонки, которая сейчас сидит за ее спиной и пытается переиграть весь мир. Откуда-то из-под щели двери или рассохшихся окон веет дождем и грозой, которая пока не началась. Над ними, за стеной, слышны чьи-то тяжелые шаги и приглушенный смех, но здесь, на кровати в двенадцатом номере, время замерло. Ева чувствует, как матрас слегка прогибается под весом Кай. Слышит ее ровное, чуть свистящее дыхание и сухой щелчок кнопок планшета. Мир сузился. Теперь он — не десять сантиметров операционного поля. Теперь он — эта комната, этот синий свет и эта странная, опасная близость с той, кого она должна была ненавидеть. — Ты всегда так спишь? — подает голос Кай. Голову не поворачивает. В темноте звучит низко, глухо. Ева открывает глаза. Пятно плесени на потолке в синеве телевизора кажется грозовым облаком. — Как «так»? — Как в гробу. Руки по швам, не дышишь. Места боишься лишний сантиметр занять? Или муженек приучил не отсвечивать? Ева медленно вдыхает несвежий воздух мотеля. — Привычка. Из интернатуры. Спишь там, где упадешь. На кушетках в ординаторской не развалишься. Привыкаешь занимать столько места, сколько дали. Кай замирает. Стук пальцев по сенсору обрывается. — Столько, сколько дали… — повторяет она почти шепотом. — Паршивая привычка, док. Так однажды проснешься и поймешь, что тебя нет. Что ты просто… функция. Предмет интерьера. Труп. — А ты? — Ева чуть поворачивается. — Занимаешь всё, до чего дотянешься? Ломаешь системы, лезешь к другим. Доказываешь себе, что живая? Кай коротко, сухо смеется. Вспышка экрана на секунду бьет по глазам, отражаясь в зрачках. — Я порядок навожу. Мир — это кривой алгоритм, Канелли. Большинство людей — просто баги. Мусор. Я оптимизирую реальность под себя. — И зачем? Когда всё взломаешь и удалишь «баги» — что останется? Кай долго молчит. Снаружи проносится фура, стены мотеля мелко дрожат. — Тишина останется, — наконец говорит она. В голосе проскальзывает что-то детское, тоскливое. — Чистая тишина. Без этого вечного гула в башке. Без голосов, которые вечно чего-то хотят. Она резко вырубает планшет. Комната тонет в сумраке, только на экране ТВ без звука мелькают новости. — Спи, док. Тишина — дорогой товар. Тебе на одну ночь выдали бесплатно, так что не трать её на тупые вопросы. Ева закрывает глаза спустя пять секунд. Кай на своей половине кровати — сжатый комок нервов. Вцепилась в планшет, как в материнскую юбку. С экрана кто-то очень тихо вещает о справедливости, но в двенадцатом номере эти слова — насмешка. Здесь только две женщины и неизвестность. С каждой минутой она становится всё тяжелее. Ева лежит неподвижно. Но мозг заснуть никак не может. Привычка искать первопричину патологии работает на полную. Она всматривается в синеватый полумрак, препарируя реальность. — Идол. — Ева смакует слово. Голос тихий. — Ты упоминала. Это человек? Группировка? От кого бежим, Амелия? От ФБР или от тех, кто не зачитывает права перед выстрелом? Свистящий вдох. Пальцы Кай замирают. Она напрягается. Завязывается в узел. — Идол — это бренд успокоительных, док. — В голосе снова хрипотца. Насмешка. — От стресса и тупых вопросов. Купи себе ящик. — Не паясничай. Ты дрожишь каждый раз, когда проверяешь зеркала. Ты стерла нас из сети не ради того, чтобы Родни не нашел жену, а чтобы они не нашли тебя. Кто они? Твои бывшие «коллеги»? Кай резко разворачивается. Локоть в подушку. Глаза в синеве экрана фосфоресцируют. — Слушай, «Анатомия страсти». Договоримся: ты следишь за дорогой и чистотой помыслов. Я слежу, чтобы нас не превратили в фарш. Меньше знаешь — крепче спишь. Медицинский факт, нет? — Медицинский факт в том, что у тебя расширены зрачки. Руки трясутся. — Ева тоже приподнимается. Разворачивается корпусом. — Это не стресс. Это страх зверя. Кай закатывает глаза. Громкий выдох. Планшет летит на одеяло. — Ой, всё! Доктор Хаус в юбке вышла на охоту. Давай, поставь мне диагноз по цвету моих носков. Знаешь, что меня в вас, врачах, бесит? Вы думаете, что если распотрошили пару сотен бедолаг, то понимаете, как устроена вселенная. — Она замолкает на секунду, а потом вдруг прищуривается, и на её губах появляется ехидная ухмылка. — Кстати, раз уж ты такая умная… Я тут видела в одном сериале, «Больница Никербокер» или типа того. Там чуваку, ну, у которого кишки наружу вылезли, их обратно запихали и сверху просто спиртом залили и зашили. И он выжил! Это че, реально так работает? Типа, плеснул вискаря внутрь — и стерильно? Ева непроизвольно морщится, словно поцарапали по стеклу над ее ухом. Профессиональная гордость берет верх над осторожностью. — Это полная ересь. Если ты зальешь брюшину чистым спиртом, ты получишь такой химический ожог тканей и коагуляцию белков, что пациент умрет от шока быстрее, чем ты завяжешь первый узел. Спирт — это для кожи. Внутри всё промывается физраствором. И кишки не «запихивают», их укладывают в анатомическом порядке, чтобы не было заворота. — Да ладно? — Кай подается вперед, в ней вспыхивает искреннее, почти детское любопытство. — А как же эти сцены, где они бьют кулаком в грудь, и сердце такое — бам — и забилось? Дефибриллятор же так и работает, нет? Типа, жахнул током, когда на мониторе прямая линия? — Господи, — Ева закрывает лицо ладонью. — Если на мониторе прямая линия — это асистолия. Сердце мертво. Бить его током — всё равно что стегать дохлую лошадь, оно не заведется. Дефибриллятор нужен, чтобы остановить хаотичное подергивание мышц — фибрилляцию, — чтобы дать узлу шанс перезапуститься в нормальном ритме. И кулаком бьют только при прекардиальном ударе, и то в очень специфических случаях, а не как в кино, ломая ребра ради драмы. Кай несколько секунд смотрит на неё, приоткрыв рот. — Жесть... То есть они всё это время нам врали? А я-то думала, если что, я тебя просто током шарахну и ты как новенькая. — Не вздумай, — холодно роняет Ева. — Ладно-ладно, не буду портить твой «анатомический порядок», — Кай ложится обратно, закидывая руки за голову. — Смешная ты, Канелли. О вещах, которые могут тебя убить, ты молчишь как партизан, а из-за неправильно показанной клизмы готова лекцию читать до утра. — Это называется компетенция, — бурчит Ева, снова отворачиваясь. — Это называется «занудство», — отзывается Кай, и Ева слышит, как та снова берет планшет. — Но про спирт было познавательно. Буду знать, что если решу тебя зашивать, лучше не лить его внутрь. Спи, док. Пока я еще чего-нибудь не спросила про пересадку мозга. Ева закрывает глаза. Перепалка странным образом разрядила воздух. Но вопрос об Идоле остался висеть в комнате, как невидимая петля, которая медленно затягивается на их шеях. --- Ночь в двенадцатом номере. За окном начинает басить гром. Гроза заходит со стороны гор, тяжелая, апрельская. Ева открывает глаза. В комнате душно, воняет жутко. Левая сторона кровати пустая и уже остыла. Молния пугает Еву. Она вздрагивает еще и от того, что вспышка освещает силуэт Кай у окна. Неподвижное, тонкое тело стоит, скорее всего, давно. Девчонка отодвинула штору пальцем, замерла. В руке темный планшет. Отблеск уличного фонаря делает её лицо мертвенно-белым. Страшновато. — Чего не спишь? — голос Евы со сна звучит как наждачка. Кай даже не поворачивается. — В такую погоду проще всего подойти вплотную, Канелли. Из-за дождя ни шагов не слышно, ни как машина на гравий заезжает. Идеальный шум, чтобы вырезать нас обоих и свалить до рассвета. Она отпускает штору. Та глухо бьется о стену. Подходит к кровати, садится на край. Пружины противно скрипят. — У тебя сейчас кортизол зашкаливает, — Ева приподнимается, кутаясь в колючее покрывало. — Организм просто сгорит. Нельзя так долго на одних нервах вывозить, ты скоро соображать перестанешь. Кай коротко смеется. Звук сухой, неприятный. — Я привыкла, док. Большую часть моей жизни сон — это вообще не про отдых, это когда ты на границе стоишь, такой, и готов вовремя сгруппироваться. Знаешь, что самое хреновое в этой грозе? В башке становится слишком громко. Снаружи бабахает так, что стекла в рамах начинают дрожать. Кай вздрагивает, вцепляется в планшет. — Ложись уже, — тихо говорит Ева. — Твой идол сейчас явно не в этом захолустье. А дождю на твои пароли плевать, он просто шумит. Кай молчит. Смотрит в темноту, щурится. Потом резко заваливается на бок, подтягивая ноги к груди. — Если орать начну — просто дай мне по голове чем-нибудь, — бурчит она в подушку. — И не смей мне диагнозы ставить, зануда. Давай просто помолчим, пока солнце не вылезло. Ночь в двенадцатом номере продолжается. Гром теперь бьет над самой крышей. Тонкие стены вибрируют. Ева лежит неподвижно, глядя в серый потолок. Сон не идет. Ливень снаружи набирает силу, и этот звук — монотонный, шуршащий, липкий — начинает вызывать в памяти то, что она похоронила под годами практики. Этот шум воды напоминает ей дежурство в морге при университетской клинике. Первый год интернатуры. Она тогда подменяла Лиама — тот умолял выручить, у него заболела мать, а лишние смены в подвале никто не любил. В ту ночь прорвало старую трубу. Вода не лилась потоком, она именно так шуршала по кафельному полу, стекая в дренажные отверстия. Ева сидела в дежурке, окруженная запахом формалина и сырости, и слушала этот бесконечный «кап-кап-кап». В какой-то момент ей показалось, что ритм воды изменился. Словно кто-то босыми ногами шлепает по лужам в коридоре между холодильными камерами. Она вышла с фонариком. Свет выхватил блестящий от влаги пол и одну приоткрытую ячейку. Туда днем привезли «неопознанного» — бродягу, найденного в реке. Из-за влажности и перепада температур ткани начали менять объем, и из ячейки раздался звук, похожий на захлебывающийся вздох. В тишине морга, под шелест текущей воды, это звучало так, будто мертвец пытается откашлять речную тину. Ева тогда полчаса стояла, вжавшись в ледяную стену, не в силах пошевелиться, пока фонарик в руке трясся. Ей казалось, что если она моргнет, то из приоткрытого холодильника высунется синюшная, раздутая рука. Сейчас, здесь, ливень бьет по жестяному отливу точно так же. — Ты чего задышала так, будто тебя душат? — голос Кай из темноты режет тишину. Она не спит. Опять. Ева сглатывает. Горло пересохло. — Дождь. Напоминает одну смену в морге. В интернатуре. Там прорвало трубы, и звук был один в один. Кай приподнимается на локте. В свете телевизора её лицо кажется маской. — И что? Боишься, что кто-то из твоих «клиентов» придет за долгом? — она усмехается, но в глазах нет веселья. — Мертвые — это просто мусорный код, Канелли. Отработанный материал. Бояться надо тех, у кого еще есть пульс и доступ к твоему адресу. Ева молчит. Из уст этой девчонки, чья жизнь — сплошная ломаная линия, такие слова звучат дико. Почти нелепо. Попытка учить цинизму женщину, которая годами препарирует чужую боль, превращая её в сухие отчеты. Самого атеистичного хирурга в штате. Кай снова падает на подушку, укрываясь с головой. — Спи. Если кто-то пойдет по лужам снаружи, я услышу разницу. Можешь не напрягаться. Ева закрывает глаза. Но в ушах всё равно стоит этот влажный, хлюпающий звук из подвала. Апрельская вода за окном пахнет так же, как та речная тина. Гнилью и неизбежностью.