Часть 5. Нежданчик

Свет. Наглый. Только один зазор в шторах, а падает этот гребаный луч прямо на веки спящей Евы. Она морщится. Но глаза не успевает открыть. Реальность обрушивается на неё тяжелой ладонью, что намертво прижимает её губы к зубам. — Тш-ш-ш, — выдох прямо в ухо. Ледяной и до жути страшный. Ева замирает. Сердце делает болезненный кувырок и застревает где-то в горле. Кай нависает сверху. Она уже полностью одета. Её толстовка, бини. Глаза расширены, зрачки — огромные угольные пятна. Она не смотрит на Еву. Она слушает. За тонким стеклом окна, прямо на парковке, слышны голоса. Глухие, мужские. Хруст гравия. — ...да хер его. Говорит, что телок каких-то, — долетает обрывок фразы. — Может, старые клячи дрейфуют на пенсии? Если молодые, то только в бегах. Кай каменеет. Секунда тянется как час. — Наверняка подростки-лесбиянки. Мужчины снаружи смеются. Голоса отдаляются. Хлопает дверь какой-то колымаги. Мотор и скрежет мелких камней под шинами. Гул отдаляется. Стихает. Кай медленно убирает руку от лица Евы. Пальцы у неё ледяные, а кожа пахнет... свежестью. Резким цветочным ароматом. — Вставай, — бросает она, мгновенно отстраняясь. Ева садится, потирая челюсть. Провожает Кай взглядом к окну. Та опять как пес на стороже у щели. На ней опять её серая толстовка и джоггеры. Но… Они чистые. Пятно от майонеза с бургера исчезло с рукава. Интересно. — Ты... когда ты успела? — Ева кивает на её одежду. — Не спалось. В прачечной ночью не многолюдно. У какого-то бедолаги в коробке оставалось немного порошка, я позаимствовала. — Кай отходит от окна. Роется в рюкзаке и бросает Еве что-то. Та ловит и удивленно таращится на запакованную зубную щетку с малюсеньким тюбиком мятной пасты. — Твои вещи тоже постирала. Сушилка у них зверь, почти не подрала хлопок. Я их в машину бросила. В этом поедешь, — кивает на Еву в джинсах и футболке. Она в них спала. Дома бы её вывернуло, если б в выходных или любых других вещах, кроме пижамы, ей пришлось спать. А тут она бы и в пальто своем легла. Клопы, тараканы не дремлют в таких мотелях. И хрен его знает, как часто стирают и меняют тут постельное белье. Не хочется подхватить чесотку или забеременеть от остатков засохшей спермы какого-нибудь дальнобойщика-дрочилы. — Док, ну давай, давай. На банные процедуры тебе 10 минут. Нам пора. Ева кидает взгляд из-под ресниц и встает. — А который час вообще? Кай же блюдет в зазор штор. — Половина шестого. Хотела кофе нам взять, но автомат тут ехнулся, походу. По пути купим. И перекусить. --- Через двадцать минут они уже в машине. Вокруг мотеля стоит плотный, как вата, туман. Он липнет к лобовому стеклу, превращая мир в серый аквариум. В глубоком пейзаже есть что-то завораживающее. Будто только и ждет, где-то за ближайшим кустом, чтоб вцепиться в тебе в зад. Ева за рулем, руки уверенно лежат на ободе. Пальцы спрятаны под рукава зиппки. Передергивает плечами от озноба. Кай же привычно утонула в пассажирском кресле, уткнувшись в планшет. В углу рта у неё торчит белая палочка — она задумчиво гоняет за щекой клубничный чупа-чупс. Чмокает, как младенец грудь. Ева старается абстрагироваться от этого тошнотворного звука. А Кай и не замечает за собой ничего сверхъестественного. — Так, на трассу давай и 50 км по прямой. Потом скажу. — И часто ты так... стираешь вещи по ночам в бегах? — осторожно спрашивает Ева, выруливая на шоссе. — Гигиена — залог того, что ты не сгниешь заживо в лесу, если придется бросить тачку, — не отрываясь от экрана, бросает девчонка. Слышно, как леденец стучит о её зубы. — И это успокаивает. Алгоритм простой: засыпал, нажал, ждешь. В моей жизни маловато простых алгоритмов. Еще можно сценарии придумывать. Типа футболка изменила джинсам и они такие «ну всё, тебе пиздец». И трусам-хахалям тоже. Ева качает головой в немом «детский сад». — Это «Идол» искусству режиссерства тебя научил? Пальцы Кай на секунду замирают над стеклом. — Ха-ха. Срочно меняем маршрут на Голливуд. С этой шуточкой поедем покорять мир. – противная ирония. — Меньше знаешь — крепче спишь, док. Хотя ты и так дрыхла как сурок, пока я нам шмотье настирывала. Дорога петляет между лысыми холмами, обросшими иссохшим колючим кустарником. Туман нехотя сползает в овраги, обнажая выцветшее, как старая роба, калифорнийское небо. Пейзаж застыл в однообразном, пыльном распаде: заброшенные трейлерные парки с пустыми глазницами окон и ржавые скелеты сельхозтехники, торчащие из земли, как кости доисторических тварей. На крутом повороте, у самого края разбитого асфальта, из серой хвори тумана выплывает пятно. Грязный койот, свалявшийся и тощий, прижал к земле что-то бесформенное и рыжее — судя по ошметкам хвоста, лисицу. Зверь не пугается шума мотора. Он поднимает морду, перепачканную в темном, густом красном, и провожает «Тойоту» тяжелым, осмысленным взглядом, не переставая рвать зубами еще вздрагивающее мясо. Хруст костей, кажется, прошивает тонкое стекло салона насквозь. Ева и Кай синхронно поворачивают головы, замирая. Ева поднимает брови к волосам. К горлу переработанным маслом подкатывает желчь. Кай медленно вынимает чупа-чупс изо рта, глядя на эту сцену с каким-то остекленевшим, узнающим спокойствием. Рот не закрывает. — Твою мать... — выдыхает Ева. Взгляда от зеркала заднего вида не отрывает, даже когда окровавленный силуэт койота скрылся в серой хвори. — Ну и жуть. Она крепче вцепляется в руль, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Нарастающая тишина в салоне поднимает на руках волоски. — Слушай, Канелли, — Кай лениво поворачивает голову, гоняя леденец за щекой. — Чисто гипотетически. Ты же лучший хирург в своем штате, так? Ты бы смогла собрать остатки этой лисы? Ну, знаешь, сшить всё обратно, пустить ток, чтобы она ожила, как Франкенштейн? Ева на секунду слышит в голове скрип старого факса. Это так переваривается абсурдность вопроса. — Нет, Ами. Я хирург, а не бог. Сшить сосуды и нервы — это одно. Но когда ткани размозжены, а жизнь вытекла на асфальт вместе с содержимым кишечника... Там нечего оживлять. Это просто органика. Мусор. Кай криво усмехается, снова утыкаясь в планшет. — Жаль. Я думала, у тебя есть какой-нибудь элитный степлер для разбитых душ и порваного мяса. Но ты права. Мёртвое должно оставаться мёртвым. Если оно начинает двигаться — значит, это уже не лиса. Это просто алгоритм, который имитирует жизнь. Она замолкает, и Еве кажется, что в этот момент ее спутница говорит вовсе не о звере на обочине. Кай с хрустом разгрызает остатки леденца и сплевывает палочку в пустой стакан на торпеде у стекла. Она не смотрит на Еву, её взгляд прикован к проносящимся мимо серым холмам. — Слушай, док, — она говорит самым обыденным тоном, каким спрашивают о погоде. — Давай сыграем. Мерзкий выбор. Чисто профессиональный интерес. Ева знать не знает, что это такое, но уже точно не хочет. — У меня нет настроения на игры. — Ой, да брось. Это лучше, чем слушать, как этот гроб на колесах чихает. Итак, представь: у тебя на столе двое. Один — жирный, потный ублюдок, который только что сбил на перекрестке семью. У него разрыв селезенки, он орет и воняет жутко. Второй — чистый, невинный ребенок, ну, скажем, лет пяти. У него шансов 1 из 1000, мозг каша почти, но сердце еще бьется. — Кай поворачивается к ней, прищурив один глаз. — У тебя один комплект инструментов и ровно пять минут. Что выберешь? Шить убийцу, потому что он «живой» и ты обязана по клятве Гиппократа? Или кинешься к еще теплому ребенку? Только честно. Без этого вашего врачебного пафоса. Ева чувствует омерзение. Что-то подобное у нее как-то было. Горький опыт и долгое послевкусие. — Это не выбор, Амелия. Это должностное преступление. — Ответ неверный, — Кай криво усмехается. — Жизнь — это всегда преступление. Кого из них ты оставишь гнить? Живое дерьмо или почти мертвую святость? Ева резко выдыхает сквозь зубы. — Я буду спасать того, у кого выше шансы на выживание. Это протокол сортировки. Если у ребенка смерть мозга — он труп. Я буду шить ублюдка. И буду ненавидеть каждую секунду, пока его кровь течет по моим рукам. Но я его заштопаю. Потому что если я начну выбирать, кто достоин дышать, а кто нет — я стану такой же, как он сам. Кай долго смакует ответ. Пробивает по своим кодовым импульсам в голове. Потом медленно отворачивается к окну. — Значит, спасаешь мясо, потому что так написано в инструкции. Скучно, док. Но честно. — Она снова открывает планшет. — А я бы дала им обоим сдохнуть. Меньше шума, меньше свидетелей. И никакой возни с грязными простынями. Ева ничего не отвечает. Она лишь прибавляет газу. Койот, лиса и этот разговор остаются далеко позади, в мутном калифорнийском тумане. Вдоль обочин дальше — снова бесконечные рекламные щиты. Одни обещают немедленное спасение души, другие — скидку на бургеры. Здесь это звучит одинаково безнадежно. На заправке «Shell» Кай велит остановиться. Пока Ева заправляет бак, Кай заходит в магазинчик и возвращается не сразу. Она идет не к машине, а к старой телефонной будке на краю участка. Ева видит через стекло, как Кай быстро набирает номер, говорит буквально несколько секунд, коротко рубит ладонью воздух и вешает трубку. Лицо у неё при этом становится каменным. Когда она возвращается в салон, от неё веет холодом, который не под силу разогнать даже печке. — Всё в порядке? — спрашивает Ева. — Жми на газ, — коротко бросает Кай. Через час монотонной езды Кай начинает «сдавать». Её голова пару раз клюет носом, она пытается встряхнуться, снова залипнуть в планшет, но веки предательски тяжелеют. Чувствовалось же, как молодой организм вымотан. Зеленые глаза закатываются. Наконец, она откидывается на сиденье. — Не... не забудь повернуть на 15-ю... — бормочет и отключается. Во сне эта подростковая незрелость совсем не похожа на опасного хакера. Ева старается не шевелиться, чтоб не разбудить. А заодно немного скорость сбавляет, чтоб тише ревел мотор. Кай съеживается, причмокивает, подтягивая колени к груди, как ребенок. Сопит тяжело. Может, запущенный ларингит или последствия какой-нибудь респираторки. Дорога спокойна. Нет ни домов, ни людей. Редкие встречные машины. Жара. Вода в треснутом подстаканнике нагрелась за считанные минуты. Хотя из магазина Кай принесла ее ледяной. Скорее всего, батончики для перекуса оттуда же уже расплавились на заднем сиденье. Ева достает сигарету. Хорошо, что окно у нее изначально было приоткрыто. Закуривает и глубоко вдыхает дым. Часы на допотопной магнитоле показывают половину одиннадцатого. Вдруг: — Нет, Би... не надо... — надломленный скулеж справа. — Куда... нет! Я не пущу! Не смотри... закрой глаза... номер... Нашла номер... Ева прислушивается к каждой букве: «Би». «Номер». Несвязанная чушь. Ждет продолжения. Может, хотя бы во сне девчонка развяжет свой язык? Ее сосредоточенность меняется на сильный испуг от грома сирены где-то извне. Ева мигом бросает взгляд в зеркало заднего вида. Черт! Какого... Она так зависла на бормотании Кай, что не заметила притаившуюся неподалеку патрульную машину. Сердце падает в пятки. Она не превышала, свет в порядке. Значит, ориентировка. — Кай! Вставай! — Ева бьет ладонью по пассажирскому сиденью. Кай подпрыгивает, мгновенно выходя из сна. Взгляд через секунду становится острым, хоть еще и не до конца сфокусированным. Но, надо отдать ей должное, собирается она за треть секунды. — Копы? — голос хриплый, но уже собранный. — Не тормози. Если прижмут к обочине — нам конец. Сворачивай на ту грунтовку, через поля! Из мегафона раздается приказ, искаженный динамиком: — Тойота, серый седан, 7EB 402, прижмитесь к обочине. Повторяю, прижмитесь к обочине. Кай что-то лихорадочно жмет в планшете. — Давай, док! Выжимай все! Или я шарахну тебя током так, что на воздух взлетим вместе с этим корытом! Ева не верит. И уходит. Уходит, потому что может. Она бьет по тормозам, кидает машину в занос, влетает в облако пыли на проселочной дороге. Руль вырывается из рук, но она перехватывает его мертвой хваткой. Камни бьют по днищу, «Тойота» трясется так, что зубы клацают, а затылок вжимается в подголовник. Патрульные не отстают. Их макушки мигают красно-синим в густой пыли, пробиваясь сквозь нее злыми вспышками. Форд, нафаршированный апгрейдом, в разы мощнее. Приспособленнее. Сука. Вдруг хлопок. Ева всхлипывает. Просто рвано тянет воздух. Не хотела, но вышло. — Это что, выстрел? — спрашивает, крутя рулевое колесо до упора, пытаясь удержать машину на гребне разбитой грунтовки. Кай все так же тычет в планшет, пальцы летают по экрану с бешеной скоростью. — По колесам. — Но… Хмык: — А ты думала, они за нами увязались, потому что зорким глазом похищенного хирурга вычислили? Нееет. Скорее всего, и это в лучшем случае, им просто ориентировка по угону этой хуевины пришла. В худшем — они бы стреляли не по колесам, док. Еще хлопок. Ева плечи втягивает, будто это поможет от пули. Где-то слева взметается фонтанчик пыли и гравия. Машину ведет, она едва не теряет управление, но руль слушается — пока слушается. — Куда нам? Кай бьет еще по экрану. На планшете разворачивается панорама местности. — Там дальше будет съезд. Но ты не уходи на него, сделай вид, а сама по диагонали иди. Если они пропустят, то оторвемся. Потом уходи в овраг, там за кустами должна быть старая ферма. Я попробую перехватить их частоту... Черт! Из динамиков патрульной машины сыпется помеха, голос диспетчера тонет в шипении. Кай что-то делает в планшете, забивая эфир шумом, чтобы они не могли скоординироваться. Ева выворачивает руль. Машина едва не опрокидывается, левые колеса отрываются от земли, на секунду кажется, что сейчас они перевернутся. Но Ева чувствует момент — тело знает раньше, чем мозг. Она чуть сбрасывает газ, дает машине опуститься на четыре колеса, и они входят ровно в едва заметный слет диагональной направляющей. Скорость упала, но теперь стрелка спидометра быстро поднимается к трехзначному варианту. Патрульный форд вылетает на грунтовку следом, но они уже набирают ход. Как задумывалось, патруль уходит не туда — выбирает прямой съезд, а Ева уходит диагональю, и пыль за их «Тойотой» становится слишком густой, слишком плотной. Впереди лесок. Ева огибает его, не сбавляя скорости. Пыль столбом от уборочной техники на полях — здесь сейчас на их счастье кипит работа, и земля взрыхлена, поднимается облаками при каждом движении. Именно эта взвесь спасает их: в зеркалах заднего вида всё превращается в сплошную охристую стену. Справа теперь овраг. Метров триста. Ева чувствует, как задние колеса начинает вести. Кай молчит. Даже не дышит. Впереди показываются постройки. Машину шатает, переднее колесо цепляет край оврага — Ева слышит, как осыпается гравий. Она успевает. Проскальзывает в узкий просвет между рухнувшим забором и покосившимся сараем. — Гаси движок! — командует Кай. — Катись накатом! Ева вырубает зажигание. «Тойота» тяжелым серым призраком влетает под глубокий навес амбара, заваленный гнилым брезентом и какими-то старыми сетями. Машина по инерции заезжает в самый угол, в густую тень, где её выцветший кузов мгновенно сливается с полумраком сарая. Ева дергает ручник. Тишина бьет по ушам. Пыль, поднятая их безумным дрифтом по вспаханному полю, не оседает — она окутывает ферму плотным, непроницаемым коконом. Это их главный камуфляж. Густая, тяжелая взвесь висит в воздухе, пряча сарай от глаз любого, кто находится на основной дороге. Кай замирает с планшетом в руках. Не дышит. Смотрит в боковое зеркало. Сирена удаляется. Патрульный форд проносится мимо по трассе — они видят только размытый черный силуэт сквозь щели в досках. Копы не видят следов шин — на взрыхленной техникой земле их дрифт слился с общим хаосом борозд. Для патруля амбар выглядит заброшенным и пустым, просто еще одна груда ржавого хлама в пыльном калифорнийском мареве. Кай не двигается. Ждет. Считает про себя. Ева видит, как шевелятся ее губы — беззвучно. Тридцать секунд. Минута. Две. — Ушли? — На время, — Кай поднимает голову. Её лицо в полумраке кажется серым. — Это были не просто копы, Канелли. Они искали именно эту машину. Странно, да? Стояла себе она сто лет и нафиг никому не нужна была. А тут погоня, стрельба. Хреново дело. Всё ведет к тому, что «Идол» выкинул наши данные в общую базу. Теперь за нас назначена награда. За меня вдвойне, а тебя неизвестно как ищут. То ли похищенный хирург, то ли… соучастница, которая по их мнению слишком много знает. Самое хуево — они... они теперь точно взяли наш след. Ева не может разжать пальцы.. Она смотрит на свои руки, потом на Кай. Та сидит с закрытыми глазами. Дышит медленно, как после наркоза. Планшет выпал из рук, лежит на полу у ее ног. — Что делать? — Ждать. Стемнеет — поедем. Сейчас они прочешут этот район, но сюда не сунутся. У них нет ресурсов прочесывать каждую заброшенную ферму. А утром сменим тачку. — На что? — На что найдем. — Кай нащупывает планшет на полу. — Чисто. Пока чисто. Она снова откидывается, и Ева видит — руки у нее дрожат. Мелко, противно. Кай зажимает их между коленями, но дрожь не унимается. — Ты как? — спрашивает Ева. — Нормально. — Не похоже. Кай усмехается. Уголки губ дергаются, но улыбка не получается. — Ты водишь как психопатка, док. Я думала, мы перевернемся на том повороте. — Я думала так же. — А ручником где научилась? В своей операционной? — У мужа. В студенчестве он любил по гонять. Кай кривится. — Приятно знать, что хоть что-то он умеет. Ева не отвечает. Смотрит в лобовое стекло, за которым медленно оседает пыль. Старая ферма, покосившийся сарай, ржавый забор. Место, где они сейчас прячутся, выглядит так, будто время здесь остановилось лет двадцать назад. — Сколько мы здесь просидим? — спрашивает Ева. — Часа три. Может, четыре. Пока стемнеет. Выдохни, док. Можешь поспать. Тебе еще вести. — А ты? — Я покараулю. Не хватало еще, чтобы нас нашли спящими. Ева хочет возразить, но понимает — бесполезно. Она откидывается на сиденье, чувствуя, как мышцы начинают отпускать напряжение. Плечи ноют. Пальцы все еще помнят вибрацию руля, дикую тряску грунтовки, момент, когда машина едва не ушла в овраг. Но пока все внутри закоксованно. Ищет сигареты. Находит под сидением. Закуривает, чувствуя ток остаточного стресса в жилах. — Кай, — тихо говорит она. — М? — Кто такая Би? Тишина. Такая плотная, что слышно, как пылинки оседают на стекло. — Никто, — говорит Кай. — давай помолчим, док. Немного. Ева не настаивает. Тихо курит. Но запоминает: реакция была слишком быстрой. Слишком резкой. Значит, Би — это кто-то важный. Кто-то, кого Кай не хочет, даже не может обсуждать. Сирены не возвращаются. Пыль уже просела в легких. В салоне становится душно, но Ева не шевелится. Она слушает дыхание Кай — ровное, спокойное, слишком контролируемое, чтобы быть настоящим. Ева помечает этот пункт с «Би» у себя в ментальном ежедневнике, с пометкой «важно. Вернуться позже» и в одну тяжку добивает сигарету до фильтра.