Часть 6. Пернатый десант

— Би — это сокращение? Слова повисают в полумраке сарая. Ева произнесла их почти шепотом, сама не ожидая, что спросит. Просто тишина стала слишком тяжелой, а дыхание Кай — слишком ровным, слишком контролируемым. Кай не отвечает. Ева чувствует, как та застыла в пассажирском кресле. Даже не дышит. — Ты во сне говорила, — добавляет Ева. — «Нет, Би... не надо...». И про номер какой-то. — Я знаю, что я говорила. — Голос Кай глухой, без интонаций. — Я проснулась от того, что сама себя услышала. — И? — И ничего. Отстань, док. Поспи. — Я не усну. — Тогда сиди тихо. Ева поворачивает голову. Кай сидит, уставившись в щель между досками, где видно кусочек темнеющего неба. Планшет зажат в руках, но экран погашен. Пальцы на корпусе белые — давит слишком сильно. — Ты искала какой-то номер, — Ева говорит осторожно, подбирая слова. — Или нашла? Кай резко выдыхает. Не то смех, не то всхлип. — Ты всегда такая любопытная? Или только когда у тебя нет скальпеля в руках? — Я хирург. Я задаю вопросы, чтобы понять, что внутри. — А если внутри то, что тебя не касается? — Это ты меня похитила, — напоминает Ева. — Я теперь в твоей голове по самые помидоры. Так что либо выкладывай, либо перестань психовать, когда я спрашиваю. Кай усмехается. Коротко, без радости. — «Помидоры», — повторяет она. — У тебя странные медицинские термины, док. — Я пытаюсь быть человечной. — Ойй… – кривит брезгливо моську. — Не надо, ради бога. Ева молчит. Ждет. Кай откидывает голову на подголовник. Смотрит в потолок. Обивку бы сменить и уже вид машины приравнен хотя бы к эконому. — Номер — это номер дела. В базе. — Она говорит медленно, будто каждое слово приходится вытаскивать из себя. — Я его нашла. Недавно. — Чье дело? — Ты не хочешь это знать. — Я хочу. Кай поворачивает голову. В закате ее глаза кажутся салатовыми. — Ты не готова. — Это мне решать. — Нет, — Кай говорит твердо. — Это мне решать. Я тебя сюда притащила, я и отвечаю за то, что ты увидишь. И что с тобой будет после. — После чего? — После того, как всё закончится. Ева ждет продолжения, но Кай замолкает. Бегает глазами по пейзажу в сереющем свете. Дышит со свистом. — Тогда скажи хотя бы, — Ева делает паузу. — Би — это же девочка? Тишина. Такая долгая, что Ева начинает считать про себя. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. — Она старше меня, — голос Кай вдруг становится чужим. Молодым. Слишком молодым. — Она должна была меня защищать. А получается все совсем наоборот. — Что значит «наоборот»? Кай сглатывает. Ева видит, как двигается ее горло — резко, судорожно. — Она оберегала меня. Всегда. А теперь в ролях рокировка. Потому что... — Она замолкает, закусывает губу. — Но ты же младше. Намного? Кай молчит. Потом говорит: — На пять лет. Это было… Началось… Давно, в детстве. Я не помню полностью всего. Я думала, что помню. Но теперь... — Она сжимает планшет, и тот угрожающе скрипит. — Теперь я не уверена ни в чем. — Кай. — Бля, ну харэ, а? Поспи лучше, док. Голос резкий, обрубленный. Ева понимает — на сегодня хватит. Она кивает, но Кай не видит. Не смотрит на нее. Ева закрывает глаза. Слышит выдох рядом. И как пальцы по корпусу планшета бегают — нервно, дробно. — Ты найдешь её, — тихо говорит Ева. Звуки прекращаются. — Кого? — Ту, кого ты ищешь. Би. Долгая пауза. — Откуда ты знаешь, что я её ищу? — Это же очевидно, не находишь? Ты ищешь её и видимо давно. Я права? Кай не отвечает. Но Ева слышит, как та сглатывает. Как дыхание становится чаще. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — наконец выдавливает Кай. — Не знаю. Но я врач. Я вижу, когда человек ищет ответы. — И что ты еще видишь? Ева открывает глаза. Смотрит в полумрак, где силуэт Кай уже съедает наступающая ночь. — Что ты боишься не найти. И боишься найти. Тишина. Потом короткий, сдавленный звук. Не смех. Не плач. Что-то между. — Спи, док, — который раз говорит Кай. Голос ровный. Слишком ровный. — Через час-полтора выдвигаемся. Ева больше не хочет спорить. Да, ей любопытно, и может даже, нужно. Но она не психолог. Если девчонка не говорит сейчас, скажет, значит, потом. Уже начала потихоньку говорить – прорыв! Главное время правильное выбирать и не давить. Закрывает глаза. Слушает, как Кай возится рядом. Как та открывает окно — чуть-чуть, на палец. Ночной воздух тянет в салон сыростью и пылью. Так проходит минут двадцать. Уже достаточно темно. — Ами? — тихо говорит Ева. — М? — Если найдешь — что сделаешь? Кай молчит долго. Так долго, что Ева думает — не ответит. — Заберу, — наконец говорит Кай. — Туда, где ей будет безопасно. — А если она не захочет? — Захочет. — Откуда ты знаешь? — Потому что она ждала. Всё это время. Голос Кай ломается на последнем слове. Она замолкает. Ева не нажимает. Снаружи темнеет окончательно. Сквозь щели в досках уже ничего не видно, только чернота. — Би — это Габриэль, — вдруг говорит Кай. — Габи. Моя сестра. Я найду её. Я должна. --- Кай сидит, откинув голову на подголовник. Глаза закрыты, но веки подрагивают — она не спит, она в том пограничном состоянии, когда мозг фильтрует каждый шорох гравия снаружи, но проклятый сонный туман накатывает, не спрашивая. Она снова в том коридоре. Длинном, темном, где половицы знают каждое её движение. Воздух тяжелый — дышать тяжело. Щиплет в носу. Она маленькая. Руки тонкие, коленки в царапинах. Голоса. Сначала далеко, потом ближе. Она не хочет их слышать, но ноги сами несут к двери. Приоткрытой. Сквозь щель ничего не видно — лишь полоска света на полу. Слова не разобрать. Только звуки: один — низкий, глухой, другой — высокий, рваный. Они накатывают волнами, то громче, то тише. Иногда что-то падает — глухой удар, будто книга слетела со стола. Или чашка. Ноги босы. Чувствуется холод. Стопы приклеились к дощатому полу. Она не понимает, кто говорит. Не понимает, о чем. Но чувствует — что-то не так. Что-то сломано. — Ами. Голос рядом. Родной. Спасительный. Тихий. Габи. Она выныривает из темноты, берет её за руку. Ладонь теплая, сухая. — Идем, — шепчет Габи. — Не надо здесь стоять. — Кто там? — шепчет Ами. — Никто. Идем. Ее тянут обратно. Половицы скрипят под шагами — две пары, одна легкая, другая почти бесшумная. В конце коридора дверь в их комнату. Приоткрыта. Оттуда льется тусклый свет ночника. В комнате тепло, и запах знакомый, нежный такой. Габи заводит её внутрь, закрывает дверь. Садится на кровать, тянет маленькое тельце за собой. — Ложись, — говорит. — Я здесь. — Ноты голоса — это ангельская песнь. Не страшно становится. — А они? — Ничего. Просто говорят. Ты спи. Габи натягивает повыше. Сама ложится рядом. Обнимает. Ами утыкается носом ей в плечо. Закрывает глаза. Из коридора все еще доносятся голоса. Глухо, сквозь стены. Теперь они кажутся не такими пугающими — просто шумом. Как дождь за окном. Как ветер. — Они перестанут? — шепчет детский голосочек. — Да, — шепот в ответ. — Скоро перестанут. — А ты уйдешь? — Нет. Я здесь. С тобой. Всегда. Ами засыпает под этот шепот. Чувствует тепло сестры. Ритм её дыхания. И голоса за стеной постепенно стихают. — Обещаешь? — Обещаю, Ами. Ами. Ами? Ами?? — Голос из-под воды будто. Кай морщится. — Ами... Амелия! – Ева. Зовет слева. Кай вздрагивает, рука инстинктивно дергается к планшету на коленях. Глаза распахиваются, в них еще плещется муть короткого забытья. — Что? — голос сиплый, резкий. — Копы? — Нет, нет... — Ева заминает край своей чистой зипки, глядя куда-то в пыльное лобовое стекло. — Прости, я не хотела тебя пугать. Просто... физиология, знаешь ли, берет свое. Она не признает планов перехвата и заброшенных ферм. Она призывает к действию. Сейчас. Кай пару секунд моргает, осознавая масштаб «трагедии». Затем медленно выдыхает и криво усмехается. — Поссать, что ли, хочешь, док? Так и говори. К чему этот латинский пафос про призывы? Ева вспыхивает, на скулах проступает едва заметный румянец. Хорошо, что темно. — Я пытаюсь сохранять остатки цивилизованности в этом... амбаре. — Слушай, — Кай потягивается, и её суставы отчетливо щелкают в тишине. — Спешу расстроить: здесь нет туалетов с золотыми ободками и одноразовыми сиденьями. И биде с подогревом тоже не завезли. Сервис на этой ферме застрял в палеолите. Она кивает на дверь со стороны Евы. — Выметайся за машину. Там, за задним бампером, отличная зона приватности. Боишься, что за жопу змея цапнет, так я фары включу. И закрою глаза. Обещаю не подсматривать за тем, как элита Мэриленда орошает калифорнийские сорняки. Буду сидеть и изучать окрестности. Ева фыркает, открывая дверь и впуская внутрь запах сухой травы и старого железа. — Какая ты благородная, Амелия. Прямо рыцарь без страха и упрека, только с обгрызенным планшетом. Я сама справлюсь, провожатая мне не нужна, я не в детском саду. Просто хотела предупредить. Она уже заносит ногу, чтобы выйти, но замирает. В проеме двери, прямо на утоптанной земле, сидит «беда». Огромный пес — помесь медведя с тирексом и с чем-то очень злым. Шерсть свалялась, одно ухо надорвано, а взгляд желтых глаз прикован к ногам Евы с таким интересом, будто она — свежий стейк из элитного ресторана. Пес не рычит. Он просто ждет. Ева медленно втягивает ногу обратно и захлопывает дверь. — Кай... — в голосе хирурга звенят нотки паники. — Ну что еще? Передумала? Решила терпеть до Лос-Анджелеса? — Там собака. У моей двери сидит собака размером с небольшую лошадь. И, судя по её виду, она не веган. Что мне делать с этой «большой бедой»? Кай лениво приподнимается, заглядывая в окно Евы. Не видно. Врубает фары, и ее рот открывается. Увидев пса, она присвистывает. — О-о-о. Это местный шериф. Похоже, мы на его территории. Вид у него такой, будто он не ел со времен Великой депрессии, а ты пахнешь как очень дорогой парфюм. Или стейк. Идеальная комбинация для ужина. — Это не смешно! Как мне выйти? — Ну, — Кай лезет в карман и достает оттуда недоеденный батончик мюсли, который она «позаимствовала» еще в мотеле. — Варианта два. Либо ты доказываешь ему, что ты альфа-самка и доминантный хирург, либо мы используем взятку. Она протягивает батончик Еве. — Кинешь ему подальше в угол амбара. Пока он будет разбираться, почему овес со вкусом пластика такой жесткий, у тебя будет ровно тридцать секунд на все свои... физиологические призывы. Только не беги, док. Бегущая еда — это двойной азарт. Иди с достоинством, как на вручении премии. Ева берет батончик так, будто это детонатор. — Ты балда, Кай. Просто невероятная балда. — Зато живая и не хочу в туалет, — Кай снова откидывается на сиденье и демонстративно зажмуривается. — Давай, время пошло. А я пока представлю, что я в спа-салоне, а не в дыре, где собаки едят врачей. Ева бросает на нее злобный взгляд. Кай знает, что она так смотрит сейчас, и с закрытыми глазами ухмыляется. Еще и напевает что-то. Вот же… Вылезать сразу страшно. Ева закусывает губу. Мешкает. Но мочевой пузырь прижимает сильнее. Давит на кнопку стеклоподъемника. На чуть. Пару пальцев. Потом еще чуть. На кулак. — Эй, псина. Смотри. Еда. Будешь? Кай хихикает. — Конечно, будет. Кто не жрет спизженные протеиновые батончики? Кстати, сзади у нас купленные есть. Придешь, как освободишь место, поешь. Твой живот заебал урчать. Ева игнорирует. Смотрит на собаку. Пес дергает носом и встает. Рука Евы дрожит. Она не станет его дожидаться. Кидает вперед приманку. Пес провожает ее взглядом и на удивление идет за ней. Ева уже держится за ручку. Но… — Кай. Та цокает. — Господи, когда ты меня зовешь, то вечно какую-то дичь сообщаешь. Чего? — открывает глаза и смотрит на Еву. — Описалась уже? Ну плохо. В луже поедешь. Ева не мигает. — Смотри… И уже даже ей говорить не надо, когда в свете фар начинают собираться такие же псы, как тот, что сидел у двери Евы. В основном белые, как мама Умки. Глазами Кай насчитала пять. Но во тьме, за границей рассеянного света, можно разглядеть еще приближающихся. — Твою мать… Стук в окно со стороны Кай, и они с Евой синхронно пугаются. В самый лоб в стекло упирается трубка. И не надо быть гением, чтобы понять, что трубка — не трубка. Это дуло дробовика. Ева: — Кай… что нам… — Тише. Не паникуй. На счет три заводи и… Хлопок. Громкий всхлип от испуга. Кто из них — не ясно. Но машина кренится. Колесо прострелили. Переднее. Еще один. Теперь сторона Кай и вовсе опущена к земле. Голос. Мужской. Хриплый. — Третий будет тебе в голову. Медленно вышли. Считаю до четырех с половиной. Кай не может сдержаться. Язык как помело. — А че не до четырех и семи? Ева не отрывает глаз от того, кто сейчас держит на прицеле их жизни, но все же больно умудряется ущипнуть Кай за ляжку. — Раз! — орет мужик. Кай: — Ладно, ладно. Не ори! Мужик не двигает дулом, его палец на спуске застыл, как костяной нарост. Из теней амбара выныривают еще три пса. Молчаливые, серые, с тяжелыми лапами. Они берут машину в кольцо, отрезая путь к оврагу. — Из корыта вон. Живо, — хрипит он. Тыкает в сторону заднего сиденья. — Рюкзак бери. Планшет свой суй туда же. Шевелись, пока я не решил, что вы слишком много места занимаете в этом мире. Кай медленно, стараясь не делать резких движений, сгребает вещи. Она запихивает планшет в рюкзак, закидывает его на плечо, не переставая чесать языком — это её единственный способ не дать страху парализовать ноги. — Слушай, папаш, ну серьезно. Мы просто городские дуры. Заблудились, навигатор сдох, решили в тени посидеть, — Кай криво усмехается, поднимая руки. — Мы даже яблока с твоего дерева не сорвали. На кой нам твоя ферма? Тут же из ценного только пыль и твоё обаяние. — Заткнись, — мужик сплевывает под колесо простреленной «Тойоты». — Знаю я вас, хитрожопых. Вчера один такой тоже «заблудился», а к утру у меня в инкубаторе пусто. Я вам покажу, как чужую птицу воровать. Сначала посидите, подумаете, а потом решим — в шерифство вас сдать или сразу в овраг прикопать. Рация у него на поясе взрывается треском. Он перехватывает дробовик одной рукой, другой подносит тангенту к губам: — Хэнк, зажигай иллюминацию. Гости прибыли. Где-то в глубине хозяйства гулко ухает генератор. Секунда — и со столбов бьет резкий, болезненно-белый свет прожекторов. Территория фермы выныривает из тени: это не просто заброшенные постройки, это целая крепость с колючей проволокой и низкими длинными ангарами. Впереди, метрах в трехстах, загораются окна приземистого дома. — Шагайте к свету. Медленно. Они идут по гравию. Псы сопровождают их, как почетный караул на эшафот. Самый крупный, тот «шериф», прижимается к бедру Евы. Она чувствует его горячий бок сквозь тонкую ткань джинсов, слышит его тяжелое, влажное сопение. Пес ведет носом по её руке, пробуя на вкус запах дорогого мыла и ледяного пота. Ева каменеет, её шаг становится дерганым, ломаным. Кай замечает это. Она, не переставая кривляться перед мужиком, как бы невзначай смещается вправо, перехватывая рюкзак поудобнее, и буквально втискивается между Евой и псом. — Слышь, дед, а собаки у тебя на диете? А то этот рыжий на мою подругу так смотрит, будто выбирает, с какого бока начать десерт. У неё мясо невкусное, одни антибиотики и врачебный цинизм, подавится. Мужик только бухтит под нос, толкая их стволом в спины. — Меньше тявкай, девка. Собаки чуют ворье за милю. Иди давай. Свет прожекторов бьет в лицо, превращая пыль в золотистую взвесь. Кай, нагруженная рюкзаком, идет впереди, приплясывая на каждом шаге, будто она не на расстрел топает, а на дискотеку в сельском клубе. — Слышь, командир, — Кай оборачивается через плечо, сверкая глазами в свете ламп. — А у тебя тут клининг-сервис часто заезжает? А то пылища такая, что у моей подруги-дока сейчас начнется приступ стерильного шока. Она же у нас из этих... которые руки моют по сорок раз на дню и спят в антисептике. Мужик только бухтит что-то нечленораздельное, покрепче перехватывая дробовик. — А я вот думаю, — продолжает Кай, приплясывая под дулом дробовика, — Ева, гляди, нас ведут на закрытый показ «Техасской резни бензопилой». Только это очень бюджетный ремейк. Глянь на деда — он же вылитый Кожаное Лицо, только маску, походу, сшил из старого пододеяльника, а вместо бензопилы у него этот антикварный пылесос с прикладом. Слушай, командир, а дедушка в подвале уже наточил семейную вилку или нам сначала нужно пройти обряд посвящения в каннибалы? Ева, которая в этот момент борется с желанием либо упасть в обморок, либо заорать, резко подается вперед и со всей силы щипает Кай за лопатку. — Ай! — Кай подпрыгивает, едва не теряя равновесие. — Ты чего, док? Рука соскользнула с зажима? У нашего маньяка-косплеера наверняка нет страховки от производственных травм! — Заткнись, — шипит Ева сквозь зубы. — Просто. Заткнись. Мужик останавливается, подозрительно щурясь на них в свете прожекторов. Он переводит взгляд с одной на другую, пытаясь осознать, что сейчас произошло. — Чего она там у тебя... зажала? — хрипит он, явно не успевая за ходом мысли Кай. — Какая резня? Какие маски? У меня тут инкубаторы, дура! У меня птица элитная, племенная! А вы... вы, небось, из этих, из «зеленых»? Пришли моих перепелок на волю выпускать? Кай прыскает со смеху, несмотря на боль в плече. — О да, дед! Мы — спецотряд «Пернатый десант». Пришли спасать твоих перепелок от тирании и майонеза! Ева, скажи ему, у тебя же в багажнике под запаской точно спрятан транспарант «Свободу несушкам»! Мужик замирает, его лицо наливается багровым цветом. Он явно пытается переварить информацию про «пернатый десант», но его мозг, привыкший к простым алгоритмам «вор — выстрел», дает сбой. — Какой десант... Хэнк! — орет он в рацию, не отрывая взгляда от Кай. — Хэнк, тут походу не воры, тут эти... сумасшедшие из города! Про десант какой-то лечат! Птиц спасать приехали! Ева закрывает глаза, мечтая провалиться сквозь этот гравий прямо в ад. — Кай, я тебя убью раньше, чем он нажмет на курок. Обещаю. — Что? Это же весело, — подмигивает Кай, когда они наконец ступают на скрипучее крыльцо дома. Они поднимаются на крыльцо. Доски скрипят под сапогами фермера. В дверях их встречает женщина — сухая, с лицом, похожим на печеное яблоко, и туго затянутым пучком седых волос. Она их пропускает, чуть отодвинувшись. Внутри дома пахнет неприятно. — Поймал всё-таки, Гектор? — голос у неё плоский, лишенный эмоций. — Поймал, Марта. Опять за птицей лезли, сучки городские. Тачку в амбаре бросили, думали, я ослеп. Он заталкивает их в кухню. Там стоят два тяжелых дубовых стула прям посерди— странная деталь для обычного фермерского дома. Гектор достает из угла моток толстой бечевки. — Садитесь. Руки за спину. Будем проводить воспитательную беседу, пока Хэнк не приедет. Кай бросает рюкзак на пол, продолжая паясничать: — О, связывание? А ужин будет? А то у вас в Калифорнии гостеприимство какое-то специфическое. Сначала колеса дырявите, потом узлы вяжете... — Заткнись, я сказал! — рявкает он, затягивая веревку на запястьях Кай так, что она шипит сквозь зубы. Еву он привязывает молча. Бечевка впивается в кожу, грубая и пыльная. Гектор отходит на шаг, опираясь на дробовик, и смотрит на них как на пойманных крыс, которых еще не решил, топить или сжечь. — Ну что, «туристки». Теперь рассказывайте, кто вас прислал. И не вздумайте врать, Марта отлично чует ложь. Она её вырезает. Вместе с языком. Марта медленно подходит к столу, на котором лежит старый, сточенный до узкого лезвия разделочный нож. Она не смотрит на женщин, она смотрит на их руки, плотно прижатые к спинкам стульев. — Кто прислал? — Кай выплевывает застрявшую на губе ворсинку от бечевки. — Да я же говорю: Google Maps нас прислал! Искренне извиняюсь, что не принесли корзину с фруктами в знак доброй воли. Гектор со свистом втягивает воздух через зубы. Он явно теряет терпение. — Какие еще карты? Вы из тех, кто через забор перелазит, чтобы видео снять про «мучения бедных птичек»? А потом в свои интернеты выкладывать, как мы тут дело ведем? Ева чувствует, как по виску скатывается капля пота. Она пытается расслабить кисти, но веревка впивается в лучезапястный сустав. — Мы не активисты, — голос Евы звучит на удивление твердо, хотя внутри все дрожит. — Мы просто едем в Лос-Анджелес. У нас ломается машина. Мы видим амбар и решаем переждать жару. Мы не знаем, что здесь... — она заплетается, обводя взглядом кухню, — ...что здесь режимный объект. Марта наконец поднимает глаза. В них нет злости, только какая-то сухая, безжизненная пустота. Она подходит к Еве и берет её за подбородок костлявой, пахнущей хлоркой рукой. — Слишком чистая кожа, — шелестит старуха. — Слишком дорогие зубы. Ты не из тех, кто лазит по заборам за идею. Ты — из тех, кто платит другим, чтобы они лазили. Кай хохочет, хотя веревка на её руках натягивается до хруста. — О-о-о, Марта, вы прямо Шерлок Холмс переднике. У неё зубы — это годовой бюджет вашей фермы, тут вы правы. Но она не шпионка. Она врач. Хирург. Она людей режет за деньги, легально! Ей ваши перепелки нужны только в виде паштета на званом ужине. Гектор хмурится, переводя взгляд с Кай на Еву. Слово «врач» действует на него странно — он будто немного сдувается, но дробовик не опускает. — Врач? — он подозрительно щурится. — Чего тогда врач по оврагам прячется на угнанной тачке? Думаешь, я дурак? Номера Мэриленда, а рожи перепуганные, как у дезертиров. В этот момент снаружи раздается звук мотора — тяжелый, надрывный рокот дизельного пикапа. Гравий под колесами взвизгивает, и свет фар на мгновение полосует по пыльному окну кухни. — Хэнк приехал, — коротко бросает Марта, убирая нож в карман фартука. Гектор выпрямляется, поправляя кепку. — Сейчас разберемся. Хэнк таких, как вы, насквозь видит. Он из тех, кто лишних вопросов не задает, он сразу к делу переходит. Кай косится на Еву. Её ироничная маска на секунду дрогнет, обнажая предвкушение. Все, что не касается Идола, Кай вряд ли напугает. Она быстро двигает пальцами за спиной, пробуя узел на прочность, но Гектор знает свое дело — бечевка держит намертво. Дверь распахивается с таким грохотом, что Ева вздрагивает всем телом. В дом входит мужчина — огромный, в камуфляжной куртке, с лицом, наполовину скрытым густой рыжей бородой. За спиной тоже дробовик. Интересно, а о разрешении они все хоть что-то слышали? — Ну, — гудит Хэнк, не снимая темных очков в помещении. — Покажи мне этих «спасительниц пернатых». Он подходит к столу и медленно снимает очки. Один его глаз затянут белесым бельмом, а второй — с черным обрамлением — впивается в Кай. — Опачки, — Кай снова включает режим «безбашенность», хотя голос чуть дрожит. — А вот и тяжелая артиллерия. Слушай, Хэнк, у тебя бороду не засасывает в инкубатор, когда ты цыплят считаешь? Хэнк не улыбается. Он подходит к Кай вплотную, так что она может почувствовать жар от его тела. — Юморная, — констатирует он. — А вторая? Он поворачивается к Еве. Та застывает, стараясь не дышать. Хэнк наклоняется к её лицу, принюхиваясь, как один из его псов. От него несет навозом, застарелым потом. Смрад, от которого у Евы моментально перехватывает дыхание. Он выпрямляется, возвышаясь над ней как скала, и внезапно замирает. Его единственный живой глаз округляется. Кожа на щеках, проглядывающая сквозь густую рыжую бороду, начинает стремительно наливаться густым, бурым румянцем. Он выглядит так, будто его только что застукали за поеданием чужого пирога. — Ух ты... — басит он, и его голос из грозного гула превращается в какой-то нелепый, сдавленный писк. — Мам, глянь... какая чистенькая. Прямо как картинка из журнала про мыло. -Кай сразу представляет потертый порно-журнал у него под обоссаным матрасом. Он неловко переминается с ноги на ногу, огромные сапоги грохочут по половицам. Хэнк хочет протянуть руку, чтобы коснуться плеча Евы, но в последний момент отдергивает её, словно боится обжечься о дорогую ткань её зипки. — Ты посмотри на него! — Кай взрывается хохотом, едва не опрокидывая стул. — Ева, гляди, наш грозный Хэнк поплыл! Он же сейчас в лужицу превратится прямо перед твоими кроссовками. Хэнк, ты чего, бороду забыл расчесать для невесты? Смотри, не задохнись от чувств, а то дробовик выронишь! Хэнк бросает на Кай быстрый, обиженный взгляд, но тут же снова возвращается к Еве. Он дышит тяжело, через рот, и его взгляд — смесь животного обожания и полного отсутствия понимания, что делать с таким «сокровищем». — Ты чего лаешь, сучка? — бурчит он Кай, но без злобы, скорее по привычке. Или это его обычная манера общения. — Я просто... ну... Пап, глянь, она же как настоящая. Совсем не похожа на тех, что в округе за птицей приглядывают. Гектор, стоящий у окна, сплевывает на пол: — Да дурные они, Хэнк. Городские. Шпионки, небось. — Да какая она шпионка! — Хэнк делает шаг к Еве, застенчиво пряча руки за спину. — Она... она пахнет как цветы. Мам, нам на ферме такая нужна. Давай её оставим? Сосватаем. А ту, юморную, можем в сарае запереть, пускай курам анекдоты травит. Кай заходится в новом приступе смеха, качаясь на стуле. — Слышишь, Ева? «Сосватаем»! Хэнк, ты лучший! Ты ей кольцо из колючей проволоки подаришь или сразу из перепелиного яйца? Ева, соглашайся, такой жених — один на миллион! Посмотри, как он краснеет, у него же щеки сейчас через бороду прожгут дырки! Ева каменеет, чувствуя, как липкий, собственнический взгляд Хэнка буквально ощупывает её лицо. — Я... я замужем, — выдавливает она из себя, пытаясь воззвать к остаткам логики в этой голове. Хэнк на секунду тускнеет, но тут же расплывается в глуповатой улыбке: — Ничего. То не считается. А ферма — она вот. У нас тут хорошо. Куры, свежий воздух... Марта научит тебя пироги с потрохами печь. — Ой, Хэнк, ну ты даешь! — Кай снова заходится в лающем смехе, опасно балансируя на двух ножках стула. — Пироги с потрохами? Это же предел мечтаний любой женщины из высшего общества! Ева, ты слышала? Бросай свою клинику, скальпели и шелковые простыни. Тут тебя ждет настоящая жизнь: навоз по колено, свежий воздух с ароматом куриного помета и Хэнк в качестве десерта. Красота же! Ева бросает на Кай испепеляющий взгляд, но та только подмигивает, и в глубине её зрачков Ева видит холодный, расчетливый блеск. Кай переводит взгляд на Хэнка, который всё еще стоит в позе влюбленного медведя. — Слушай, Ромео из инкубатора, — Кай вдруг делает лицо серьезным, хотя углы губ всё еще подрагивают. — Ты же парень серьезный, традиции чтишь, Марту слушаешься. Тебе же на ферму нужна... ну, чистая душа, так? Чтоб как первый снег на ваших грядках. Хэнк медленно кивает, завороженный её напором. — Ну так вот, — Кай понижает голос до заговорщического шепота, — расстрою я тебя, жених. Наша «чистенькая» — она только снаружи такая. Она же замужем.ЭЭэээ… была! И не просто замужем, а, ну ты понимаешь... Докторская жизнь — она бурная. Там от девственной чистоты остались одни воспоминания и диплом хирурга. Она, Хэнк, порченая. Понимаешь? Юзаная. Для твоих племенных амбиций не годится. Тебе же целка нужна, чтоб перед Мартой не стыдно было, а тут — видавшая виды столичная штучка. Хэнк замирает. Бурый румянец на его щеках сменяется выражением глубокого, мучительного раздумья. Он переводит взгляд с Кай на Еву, чей бледный вид теперь кажется ему не признаком аристократичности, а чем-то подозрительным. — Порченая? — тупо переспрашивает он, и в его голосе звучит неподдельное разочарование, как у ребенка, которому вместо новой игрушки подсунули старую. — Хуже некуда, — радостно подтверждает Кай, видя, как шестеренки в голове Хэнка со скрипом меняют направление. — У неё там, в городе, очередь из бывших до самого горизонта. Ты представь: приведешь её в дом, а Марта сразу поймет — не та порода. Тебе оно надо? Конфликт поколений на почве морали? Марта у плиты замирает, и её острый нос дергается, как у гончей, почуявшей след. — Иди переодевайся, Хэнк! — припечатывает старуха, не оборачиваясь. — Я сама посмотрю, какая она «порченая». Хэнк, заметно поникший, бросает на Еву последний, уже не такой восторженный взгляд и, шаркая сапогами, направляется вглубь дома. — Ты балда, Кай, — шепчет Ева, как только дверь за Хэнком захлопывается. — Какая «порченая»? Что ты несешь? — Я спасаю твою задницу от брачной ночи на сеновале, док, — огрызается Кай под нос, проверяя путы. — Скажи спасибо, что я не сказала, что у тебя семеро детей и венерический букет. Для этих дремучих девственность — как сертификат качества. Теперь они хотя бы сомневаются. Гектор делает шаг. Его сапог тяжело опускается рядом с рюкзаком, выбивая из ворсистого ковра облако серой пыли. Он наклоняется, и в тишине кухни отчетливо слышно, как скрипит его старая кожаная куртка. — Посмотрим, что тут у нашей «артистки», — бормочет он, цепляя лямку. В ту же секунду воздух в комнате густеет. Напускной юмор Кай, всё её паясничанье и смешки испаряются, будто их слили в сточную канаву. Она замирает. Взгляд становится пустым и холодным, как поверхность замерзшего озера. — Положи. На место. — Голос Кай — это не просьба. Это лязг затвора в пустом подвале. Гектор замирает, его пальцы уже нащупали застежку молнии, но он медленно поднимает голову. Он привык к страху, но этот ледяной тон заставляет его старое сердце пропустить удар. — Чего ты там вякнула, девка? — Гектор пытается вернуть инициативу, но его рука заметно подрагивает. Кай не моргает. Её зрачки расширены, поглощая остатки света от кухонной лампы. — Я сказала: положи рюкзак там, где взял. Если ты откроешь хоть одну молнию, дед, я вырву тебе кадык зубами раньше, чем ты успеешь нажать на курок. И никакие веревки меня не остановят. Ева затаила дыхание. Она никогда не видела Кай такой — это была не просто злость, а тихая, профессиональная готовность убивать. Гектор, багровея от злости и скрытого испуга, всё же дергает замок. Молния вскрикивает, обнажая содержимое. Он вываливает всё прямо на засаленный деревянный стол: Две дешевые зубные щетки, перетянутые резинкой. Планшет с треснувшим экраном. Скомканные черные носки и ворох прокладок. Гора чупа-чупсов — десятки ярких оберток рассыпаются по столу, как сладкие леденцовые гильзы. Пачка влажных салфеток и початый тюбик антисептика. Маленькая металлическая фляга, пахнущая медью. Гектор копается в этом девичьем хаосе, брезгливо отбрасывая в сторону средства гигиены, пока его рука не натыкается на дно. Он вытягивает узкий черный кейс на молнии. Жесткий, профессиональный, без единой надписи. Кай замолкает. Она просто пилит кейс взглядом, и в этой тишине слышно, как бьется пульс у Евы в висках. Гектор вертит кейс в руках, пытается поддеть замок сапожным ножом, но жесткий пластик не поддается. Его лицо искажается подозрительностью. — Это что за дрянь? — рычит он, встряхивая футляр. — Наркота? Колеса свои прячешь, чтоб перепелок моих травить? А, Марта? Глянь, какая коробочка важная. Он заносит нож над кейсом, собираясь просто вспороть его. Кай дергается всем телом, веревки впиваются в её запястья до крови, но она не издает ни звука. Только злобно дышит. Ева смотрит на гору чупа-чупсов, на леденцы, на бледность Кай, которую она принимала за недосып... и картинка в её врачебном мозгу складывается с щелчком. Гликемический индекс. Сахар. Постоянная потребность в сладком. Это не прихоть. Это выживание. — Не смейте! — вскрикивает Ева, подаваясь вперед. — Гектор, остановитесь! Фермер замирает, лезвие ножа уже касается черного пластика. — Это... это портативный стерилизатор для инструментов! — выпаливает Ева первую попавшуюся ложь, которая может прозвучать солидно. — Внутри хрупкие кварцевые лампы и ртутные датчики. Если вы его вскроете ножом, пары ртути заполнят всю кухню. Вы все здесь отравитесь за десять минут. Птица подохнет первой, а потом и вы с Мартой. Вы этого хотите? Гектор отдергивает руку, как от раскаленной плиты. Он смотрит на кейс с суеверным ужасом. — Ртуть? — переспрашивает он, глядя на Марту. — Она врач, Гектор, — подает голос старуха, подозрительно щурясь. — Врачи таскают с собой всякую отраву. Ева переводит дыхание, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Она хочет встретиться взглядом с Кай, но та не мигает. Смотрит на руки Гектора. — Убери это в рюкзак, — тихо говорит Ева. — Иначе нам всем конец. Не от полиции, так от химии. Гектор, ворча и проклиная «городских с их ядами», кое-как заталкивает вещи обратно и пинком отшвыривает рюкзак в угол. Вдруг за их спинами распахивается дверь, в которую уходил Хэнк, и на пороге застывает Мальчик. Лет девяти, щуплый, в безразмерном сером свитере, который превращает его в костлявый призрачный силуэт. Лицо густо перепачкано сажей, волосы свалялись, а взгляд — огромный, лихорадочный — прикован к женщинам на стульях. Он пялится и молчит. Кай, повернув голову, подмигивает ему. - Привет, шкет. Че как? Тоже Евку клеить пришел? — Марш руки мыть! — рявкает Марта, не оборачиваясь от плиты. — Живо, пока я тебе их вместе с кожей не содрала! Накрыто уже! Парень вздрагивает, бросает последний, долгий взгляд на Кай и исчезает. Слышно, как в коридоре натужно скрипит помпа, захлебываясь ржавой водой. Через пару минут возвращается — тихий, как тень. Руки он вытер прямо о штаны, оставив на ткани мокрые полосы, но лицо так и осталось в угольных разводах. Мальчик не садится к столу. Он опускается на корточки в углу, прямо напротив пленниц, сложив ладони на коленях. Сидит неподвижно, завороженно «пялясь». Для него гостьи на стульях — пришельцы из другого мира. Глуповатый взгляд медленно скользит по лицу Кай, по ее бини, по грязным ботинкам, а затем замирает на Еве. Он смотрит на её бледную кожу и чистую одежду с таким видом, будто перед ним не человек, а фарфоровая кукла, которую Гектор по ошибке забыл разбить. Ева вздыхает. Руки затекли, а это еще даже не начало. Что ж. Скорее всего, Кай придумает, как выбраться. Нужно только подождать. А как ждать, если в туалет хочется еще с заката. Блять.