Глава 7. Другая сторона страха

На кухне душно. Воняет до блевотины. Запах пережаренного лука мешается с ароматом табака и чем-то кислым — так пахнет старое дерево, которое десятилетиями не видело нормальной уборки. Гектор сидит напротив, широко расставив ноги. Ствол дробовика покоится на его колене, и дуло, черное и пустое, смотрит Еве прямо в район солнечного сплетения. Он не мигает. Его взгляд — это взгляд мясника, который прикидывает вес туши. — Ну так что, док? — Гектор сплевывает в пустую консервную банку на столе. — Будешь дальше сказки рассказывать про сломанный навигатор? В Мэриленде навигаторы не дохнут просто так. И девки с такими зубами в амбарах не ночуют. Кого кинули? Мужа? Или клинику обчистили? Ева чувствует, как по спине ползет холодная капля пота. Веревки на запястьях впиваются в кожу при каждом движении, но сейчас это её волнует меньше всего. Мочевой пузырь напоминает о себе острой, пульсирующей болью. Она ерзает на жестком стуле, и тот противно скрипит в тишине. — Гектор, послушайте… — голос Евы звучит сухо, почти ломко. Она снова переступает ногами. — Я сейчас либо сознание потеряю от боли, либо… вы мне за ремонт этого стула выставите счет. Мне нужно выйти. Пожалуйста. Кай, чья бледность в свете кухонной лампы кажется почти фосфоресцирующей, криво ухмыляется. Она откидывается на спинку, хотя руки заломлены назад. — Слышь, командир, отпусти её, — вставляет Кай, и в её голосе проскальзывает привычный яд. — У неё лицо уже цвета перепелиных яиц в инкубаторе. Она ж хирург, у них там всё стерильно, по протоколу. Если она сейчас тут организует внеплановую дезинфекцию пола, Марта тебя этой же сковородкой оприходует. Марта у плиты даже не оборачивается, продолжая методично скрести лопаткой по чугуну. Скрип металла по металлу бьет по нервам. — Заткнись, малявка, — беззлобно, но веско роняет Гектор. — Я тебя не спрашивал. — Да я ж о тебе забочусь! — Кай не унимается, хотя видно, что ей не до смеха. — Ей реально надо. А мне, кстати, надо один из тех леденцов, что ты из моего рюкзака вытряхнул. Сладенькое люблю, аж зубы сводит. Дай конфету, дед, а? Гектор открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь, ведущая вглубь дома, распахивается. Входит Хэнк. Он успел сменить куртку на чистую, но всё такую же помятую рубашку. Волосы приглажены водой, от него несет резким дезодорантом, который пытается, но не может победить запах навоза. Он замирает, глядя на Еву. Его единственный здоровый глаз вспыхивает нездоровым восторгом. — Пап, кончай её мучить, — гудит Хэнк. — Гляди, она ж сейчас в обморок рухнет. Он подходит к Еве, и та инстинктивно вжимается в спинку стула. Хэнк достает из-за пояса нож — не такой страшный, как у Марты, а обычный складной. Одним движением он перерезает бечевку на её запястьях. — Ты чего творишь? — рычит Гектор, приподнимая дробовик. — Да ладно тебе, — Хэнк машет рукой. — Куда она денется? Псы снаружи, забор под током. Если что, я догоню. Пускай проветрится. Идем, док. Покажу, где у нас удобства. Ева встает, ноги почти не слушаются, колючие иголки рассыпаются по затекшим мышцам. Она делает шаг, едва не падая. Хэнк тут же подхватывает её за локоть. Его ладонь огромная, горячая и тяжелая. — О-о-о, рыцарь в камуфляже! — доносится вслед насмешливый голос Кай. — Хэнк, смотри не заблудись там в трех соснах! Док, если он начнет читать стихи про навоз — притворись мертвой! Хэнк не оборачивается, только затылок у него становится багровым. Он ведет Еву через темный коридор, где неспокойно разит пылью и сушеными травами. — Ты не слушай её, — бормочет он, прижимая Еву к себе чуть сильнее, чем того требует помощь при ходьбе. — Она дурная. А ты… ты как картинка. Я таких только в телевизоре видел, когда новости глядел. Он открывает низкую дверь в конце коридора. Внутри — тесное помещение с унитазом, который, кажется, помнит еще времена Великой депрессии, и крошечной раковиной, покрытой ржавыми потеками. — Давай, — Хэнк отпускает её локоть, но сам не уходит. Он встает в проеме, загораживая свет, и складывает руки на груди. — Я здесь подожду. Чтобы ты… ну, не расшиблась там. Ева замирает, глядя на него с нескрываемым ужасом. — Хэнк… — шепчет она, прижимая руки к груди. — Выйдите. Пожалуйста. — Да ладно тебе, — он скалится, обнажая неровные зубы. — Я ж по-доброму. Мы ж теперь почти семья. Ну и что, что тя «порченая». Отец Марту тоже не новенькой взял. Ты делай свои дела, я отвернусь. Он делает полшага назад, но дверь не закрывает. Ева понимает: этот человек не просто влюбленный дурак. В его взгляде, подернутом этой странной нежностью, кроется нечто гораздо более опасное — абсолютная уверенность в том, что она теперь его собственность. Такая же, как те перепелки в инкубаторе. Как? Как в один день её жизнь повернулась на 180 градусов? Из женщины премиум-класса Ева стала племенной верховой кобылой за 500 баксов с не очень достойной репутацией. Делать нечего. Надо принять условие или описаться на глазах у одноглазого здоровяка. И скорее всего, этим понравится ему еще больше. --- На кухне воцаряется тишина. На улице собаки ходят, сверчки орут. Блаженная тихая радость для человека, успевшего устать от цивилизации. Гектор подается вперед, дуло дробовика почти касается колена Кай. — Ну? — цедит он. — Ртуть, говоришь? Или наркота? Что в ящике, малявка? Кай медленно поднимает голову. Её взгляд меняется — исчезает наглая ухмылка, вместо неё появляется что-то похожее на загнанную, но фанатичную решимость. Она сглатывает, и её голос становится надтреснутым, тихим. — Ладно, дед... — Она горько усмехается. — Там не ртуть. Сдаюсь с потрохами, — хмыкает, и на её щеках появляются углубления в виде ямочек. — Там… Ну… Ничего противозаконного. Зуб даю. Гектор щурится. — А чего тогда удираете? Машина разваленная, рожи перепуганные. Кай делает паузу, бросая короткий взгляд на дверь, за которой скрылась Ева. Она глубоко вздыхает, изображая предельную искренность. — Мы от её мужа бежим. И от моего отца. — Кай понижает голос до шепота, заставляя Гектора наклониться ближе. — Её муж — очень важная шишка в церкви в Аннаполисе. Святоша, каких поискать. А она… она у него как трофей была. Красивая, правильная, «кукла-доктор». А я у них в доме полы мыла. Понимаешь теперь? Марта у плиты замирает. Её спина каменеет. Гектор медленно переваривает информацию. — Вы что… — он запинается, подбирая слово, которое в его лексиконе звучит как ругательство. — Срам этот… друг с другом? — Мы любим друг друга, — твердо говорит Кай, и в её глазах на мгновение вспыхивает настоящий, непритворный блеск (она просто входит в азарт, как в резкий поворот на дороге, но Гектор видит в этом что-то свое, похабное, не религиозное, грязное). — У него там связи. Он сказал, что если найдет нас, то Еву «вылечит» в психушке, а меня просто закопает в лесу за то, что «совратила» его чистую жену. В этом кейсе не ртуть, Гектор. Там её документы, оригиналы дипломов и письма. Мои письма к ней. Единственное, что у нас осталось от прошлой жизни. Если он найдет этот кейс — нам конец. Он докажет, что она безумна, и заберет всё. И говорит она это с такой мимической игрой, что Станиславский сказал бы: «Верю, сука! Верю!» Гектор смотрит на Кай с брезгливым любопытством, как на диковинное насекомое. Для него это понятнее, чем «стерилизатор инструментов». Это грех, это скандал, это то, о чем шепчутся соседи. — Тьфу, — Гектор сплевывает. — Совсем город с ума сошел. Докториха и… вот это вот. — Понимаю. Да. Мы просто поддались соблазну. Черт попутал. Но… Все же твари земные достойны жизни, да? — Кай подается вперед. — Нам просто нужно доехать до границы штата. Там нас ждет человек, который сделает новые документы. Мы не воры, дед. Мы просто… мы хотим жить вместе. Без его контроля. А в Орландо у неё тетка, она нас приютит, пока всё не утихнет. Разве это преступление — не хотеть, чтобы тебя заперли в четырех стенах и называли «больной»? Марта медленно поворачивается. В её взгляде нет сочувствия, но есть какое-то странное понимание. — Мужья бывают тяжелыми, — сухо роняет она. — Мой брат тоже свою жену в подвале держал, когда она к кузнецу собралась. — Вот! — Кай цепляется за этот шанс. — Гектор, мы тебе не враги. Мы просто две девчонки, которым не повезло влюбиться. Отпусти нас. Мы отдадим всё, что есть в кошельках, только не отдавай нас ему. Он скоро будет здесь. Он разослал ориентировки всем своим знакомым «законникам». Гектор хмурится, глядя на черный кейс. Теперь он для него — не сокровище, а улика чужого позора. Гектор перехватывает дробовик поудобнее, прищуривая один глаз. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая пашня, не выражает ни капли сочувствия к «запретной любви» девчонок. Ему плевать на их чувства, но в его голове щелкают старые счеты. — Поверить-то я поверю, — басит Гектор, сплевывая в жестянку. — Мне до ваших городских извращений дела нет. Но забор мой вы протаранили. И в ангаре ворота с петель сошли. Птица пуганая, яйценоскость упадет. Кай замирает, ловя каждое его слово. — И что ты предлагаешь, командир? — она криво усмехается. — Счет выставишь? Учти, у нас наличка только на бензин осталась, остальное муж-святоша заблокировал. — Отработаете, — отрезает Гектор. — Забор почините, ангар вычистите, птицу пересадите. Дел на пару дней. Пока работу не приму — колеса ваши дырявые так и будут землю рыть. А как закончите — дам запаску, подлатаю второе и катитесь в свой Орландо хоть к черту на рога. Кай быстро прикидывает шансы. Два дня — это много. Но с простреленными шинами они не проедут и мили. — Ладно, — кивает она, и в её глазах мелькает холодный расчет. — Договорились, дед. Работаем за резину. Развязывай давай, руки уже как у покойника — синие. Гектор медленно встает, заходит ей за спину и одним рывком ножа перерезает бечевки. Кай шипит, когда кровь начинает возвращаться в затекшие кисти, но времени на жалость к себе нет. Она мгновенно, словно кошка, соскальзывает со стула и бросается к рюкзаку в углу. — Э! — рычит Гектор, вскидывая ствол. — Куда?! — Спокойно, папаша! — Кай уже расстегивает молнию. — Я просто за своим допингом. Сказала же — без сладкого не могу. Если я сейчас в обморок грохнусь, кто тебе навоз разгребать будет? Докторша? Она тяжелее скальпеля в жизни ничего не держала. Она выхватывает из рюкзака горсть чупа-чупсов. Оборачивается и натыкается взглядом на пацана — тот всё так же стоит в тени, не сводя глаз с «красивой тети» и ярких оберток. — Держи, малый, — Кай ловко подбрасывает один леденец в воздухе. Мальчик ловит его машинально, прижимая к грязной майке. — Зубы береги, это тебе не фермерский комбикорм. Второй чупс она разрывает зубами, шурша оберткой на всю кухню. Ярко-красный шарик исчезает во рту. Она прикрывает глаза, чувствуя, как глюкоза начинает просачиваться в кровь, унимая мелкую дрожь в пальцах. --- Хэнк стоит в дверном проеме, загораживая единственный путь к спасению. В тесном полумраке коридора, где скосовались все стереотипы из «Поворота не туда — 2», его фигура кажется еще массивнее. Он не двигается, выжидает. Еве нужно больше времени, чтобы уговорить свой организм начать слив ненужного. Она уже даже зажмуривается. Молит: «Ну давай же. Давай». Аллилуйя. Долго всё выходит. Уж больно давно хотела. Туалетная бумага — как что-то блевотное. Моет руки ржавой водой и медленно подходит к проему. Выходит, протискиваясь между косяком и живой неприятной скалой. — Ну что, док? — басит Хэнк, и его голос в узком пространстве звучит слишком интимно. — Я ж по-доброму. Папку приструнил, путы с тебя снял. Другой бы на моем месте… Я, кажется, заслужил «спасибо», — он неопределенно ведет плечом и делает шаг к ней. Ева резко вжимается спиной в холодную, шершавую стену. Пальцы судорожно стискивают край зипки. Она видит, как он наклоняет голову, выставляя колючую, рыжую щеку. Это не просьба, это требование оплаты. — Давай, — шепчет Хэнк. — Один раз. За доброту. Ева сглатывает комок страха. В голове пульсирует только одна мысль: «Надо. Иначе не выйдем». Она прикрывает глаза, подается вперед и быстро, почти невесомо касается губами его щеки. Кожа Хэнка наждаком проходит по её губам, обдавая запахом пота и какой-то плесени. Свой пенициллин добывают, что ли? Хэнк довольно крякает, его единственный глаз удовлетворенно сужается. — Вот так-то лучше. Идем. Марта там уже баланду свою разлила. Когда они возвращаются в кухню, Кай уже сидит за столом, свободная от веревок. Она перекатывает за щекой леденец, но как только видит Еву — бледную, с застывшим взглядом — её брови понимающе взлетают вверх. Ева не садится. Она делает два быстрых шага к Кай, протягивает руку и просто вынимает чупа-чупс у неё изо рта. Кай замирает, но не протестует. Ева мгновенно засовывает конфету себе в рот, судорожно обсасывая её, пытаясь химическим вкусом вишни выжечь ощущение колючей щетины Хэнка со своих губ. Через секунду она возвращает липкий леденец Кай. Та принимает его обратно, облизывает и смотрит на Гектора. Старик, наблюдавший за этой сценой, только кривится и сплевывает в банку. Для него этот жест — окончательная печать на истории Кай о «запретной любви». — Садитесь, — припечатывает Марта. Она с грохотом поочередно начинает ставить на стол заляпанные жиром тарелки. Серое варево из потрохов и картошки пахнет тяжело, приторно. Гектор садится во главе, положив дробовик на колени, а Хэнк устраивается напротив Евы, не сводя с неё масляного, торжествующего взгляда. Паренек идет в конец. Видимо, его место именно там. Ева сидит одеревеневшая. Вкус колючей щетины Хэнка всё еще жжет губы, несмотря на сахарный привкус леденца. Она смотрит в тарелку, и её подташнивает. Кай, заметив, как Еву мелко трясет, решает, что пора закрепить успех их легенды. Она вальяжно откидывается на спинку стула и накрывает ладонь Евы своей — уверенно, почти собственнически. — Ну чего ты, мышка? — голос Кай вдруг меняется, становится низким, воркующим, с какой-то пугающей нежностью. — Совсем аппетит пропал? Поешь немного. Тебе силы нужны, завтра забор сам себя не починит. Ева вздрагивает, испуганно глядя на Кай. Она не понимает, что происходит, и пытается незаметно отдернуть руку, но Кай сжимает крепче, поглаживая большим пальцем её ладонь. — Не бойся, родная, — Кай чуть наклоняется к ней, игнорируя тяжелое сопение Хэнка. — Дедушка Гектор нас понял. Мы же просто хотим быть вместе, правда? Помнишь, что ты мне в машине обещала, когда мы только-только выезжали? Что больше никаких секретов и никаких мужей-тиранов. Ева хлопает ресницами, в её глазах читается чистый, незамутненный ужас. Она открывает рот, чтобы что-то возразить, но Кай перебивает её, потянувшись и нежно заправив выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Смотри на меня, — шепчет Кай, и в её глазах пляшут чертята. — Всё хорошо. Мы в безопасности. Гектор, наблюдая за этим «спектаклем», громко и брезгливо сморкается в сторону. — Тьфу, срамота… — бормочет он, утыкаясь в свою тарелку. — Хэнк, не пялься ты на них, ешь давай. Видишь же — больные на всю голову. Хэнк хмурится, его лицо наливается бурым цветом. Вид того, как Кай ласково гладит руку Евы, злит его сильнее, чем если бы Ева просто его ударила. — Чего? — не понимает он. А Гектор будто сквозь желание и волю: — Да лесбухи они. Чтоб их черти драли. Кай лыбится. Смотрит на Хэнка нагло. Хэнк же просто багровеет: — Лесбухи — это которые… — сглатывает. Потом отпивает то, что в стакане рядом с его тарелкой. Громко ставит его назад. Берет вилку с тремя зубцами. — А мне кажется, она просто тебя боится, малявка, — хрипит, тыкая прибором в сторону Кай. — Гляди, как её колотит. — Это от любви, большой ты человек, — Кай нагло улыбается ему, не отпуская руку Евы. — От чувств, которые тебе, судя по всему, знакомы только по отношению к твоим курам. Док у меня впечатлительная. Да, милая? Ева, наконец сообразив, что Кай просто «втирает» деду придуманную на ходу дичь, вымученно кивает и утыкается в ложку, стараясь не смотреть на Хэнка. Потом просто тишина. Каждый в своем мире и в своих мыслях. Кай ест. Причем так аппетитно. А Ева зеленая. Шурует вилкой в тарелке, но в рот ни куска не взяла. Кай, чуть наклонившись к ней: — Это вкусно. Попробуй. Ева сквозь зубы: — Если попробую, одна отсюда поедешь, а меня в леску закопают. Проходит минут десять. Гектор доел. — Всё. Концерт окончен, — басит он. — Марта, забирай тарелки. Спать будете в доме, в каморке у лестницы. Там дверь дубовая, замок добрый. Я вас на ночь запру, чтоб у меня душа была спокойна за забор и за кошельки. — О, дед, — Кай до капли допивает сладкий чай и сыто откидывается на стуле. — Ты еще скажи, что колыбельную споешь. Под замком так под замком. — Они встают. — Только чур, Хэнка к нам не подселять, а то у дока сердце слабое, не выдержит такого счастья. Хэнк обиженно сопит, но Гектор игнорирует его реакцию и толкает девчонок к выходу из кухни. — Шагайте. Завтра на рассвете подниму. Если хоть одну доску на заборе криво прибьете — пеняйте на себя. Их заталкивают в крошечную комнатушку без окон. Здесь из мебели — только голый матрас на полу и запах старой овчины. Щелчок массивного ключа в замочной скважине звучит как приговор. В комнате воцаряется абсолютная темнота. — Док? — тихо зовет Кай в темноте. — Ты как? Живая? — Меня сейчас вырвет, Кай, — доносится глухой голос Евы из угла. — Просто… просто не трогай меня пока. Лампочка под потолком, засиженная мухами и подвешенная на честном слове, тускло моргает, заливая каморку болезненным желтым светом. Тени от этого пульсируют, делая комнату еще теснее, чем она есть на самом деле. Воздух здесь стоит тяжелый, как крест на кладбище домашних животных. Кай, сбросив кеды, бесцеремонно растягивается на матрасе, закинув руки за голову. Выдыхает. Она выглядит так, будто это не её только что заперли в каком-то хлеву, а она сама милостиво согласилась тут переночевать. Ева же замирает у стены, обхватив себя руками. Её натянутое, как струна, тело боится даже коснуться обоев. Она осматривается. В глаз попадает ворсинка. Ева её не трогает, просто промаргивается. Несколько минут изводит себя мыслями и смиряется. Смотрит на спокойную Кай. У той во рту зубочистка или… Нет, это какая-то палка, видимо, нашла здесь же. — Кай, что это за легенду ты состряпала? — Ева понижает голос до едва слышного шепота. — Про… про «нас»? Ты понимаешь, что это безумие? Гектор же… он же не идиот. Кай лениво приоткрывает один глаз, и в слабом свете лампочки её зрачки кажутся неестественно огромными. — Не идиот. Он фермер, док. А у фермеров всё просто: есть черное, есть белое. Твой философский треп для него — пустой звук, — Кай усмехается, и на щеке у нее опять видны эти ямки, как нарисованные. — А вот грех, похоть и ревнивый муж — это база. Мы убегаем от твоего набожного муженька и от моего папаши. Такие греховно влюбленные идиоты. Всё гладко. Реально. Такое он понимает. Верит. Наверняка смотрел фильмы для взрослых про лесбиянок. Теперь мы для него не загадочные воровки, а две сбившиеся с пути девчонки. Опасность спала, Ева. Теперь мы — бесплатная рабочая сила. Это наш билет на выход. Ева морщится. Её лицо искажается от внутреннего дискомфорта — не столько от вранья, сколько от самой мысли о роли, которую ей навязали. — Я в жизни… я никогда даже не целовалась с девушками, Кай. А ты заставляешь меня разыгрывать это перед ними. Перед Хэнком… Ты видела, как он смотрел? — Да плевать, с кем ты там целовалась в своей идеальной жизни, — Кай резко садится, и матрас под ней жалобно скрипит. — Сейчас важно только одно: «Никогда не забывай, что все, чего ты хочешь, находится по другую сторону страха». Ева замирает, пораженная внезапной сменой тона. Слова звучат не как издевка, а как выстрел — четко и веско. — Это… это Эмерсон? — выдыхает Ева. — Ты цитируешь Ральфа Уолдо Эмерсона? Откуда? Кай криво ухмыляется и снова откидывается назад, глядя на мигающую лампочку. — А ты всё это время меня тупой провинциалкой считала, да? Деревенщиной? Скажем так, док… когда у тебя нет дома, ты ищешь места, где тепло и тихо. В библиотеках обычно и то, и другое. Я пробираюсь туда по ночам через окна в подвалах. Иногда просто чтобы не замерзнуть, иногда — чтобы переждать дождь. Книги — отличные собеседники, они не зовут копов и не просят паспорт. Старик Ральф часто коротает со мной ночи. Он парень толковый, хоть и жил сто лет назад. Ева смотрит на неё и не знает, чему удивляться больше: тому, что эта беспризорница знает классиков, или тому, как легко она совмещает в себе уличную наглость и глубокую, затаенную печаль. — Ложись, док, — Кай закрывает глаза. — Завтра забор. И если ты будешь выглядеть как жертва аборта, Гектор решит, что я тебя плохо «люблю». А нам нужно, чтобы он верил. Ева делает нерешительный шаг вперед. Потом еще пару. Опускается на край матраса и чувствует, как слова про страх резонируют где-то в груди. — Кай? — зовет она через минуту. — М-м? — Тот мужик в Блэйденсбурге… Это же твой… — Забудь, док. Как я забыла. В каморке воцаряется вязкая, нуарная тишина. Лампочка под потолком выдает серию нервных вспышек и затихает в тусклом янтарном свете. Потом опять. Тени в углах становятся длинными и острыми. Если чуть прикрыть глаза, то можно представить, что ты в морге. Только там свет холодный, а тут слишком теплый. Кай продолжает лежать на матрасе, закинув руки за голову, и её глаза не мигают. Видно, что она думает. Только о чем… даже представить трудновато. Ева так и сидит на краю, и ритмичное мигание лампы превращает её силуэт на стене слева в серию тревожных, ломаных кадров. Этакий диафильм. Её тело чешется от дешевой ткани и грязи на ней, волосы после тонны пота местами слиплись. Пить хочется… — У тебя диабет, — голос Евы прорезает мрак. Он не дрожит. Это голос хирурга, констатирующего диагноз перед операцией. Кай даже не отрывает глаз от дохлой мухи в паутине в углу на потолке. Только уголок её губ едва заметно дергается. — Инсулин в термокейсе. Шприц-ручки. Кай выдыхает и роняет взгляд на Еву. — Браво. Теперь я точно уверена, что ты доктор, — наконец выдыхает она, и в её голосе прорезается привычный ироничный яд, но теперь он какой-то обескровленный. — Ты настоящий рентген в зипке. А то уж стала подозревать — может, ты там просто… ну, типа элитная давалка. Прости, прости. Шучу я. — Она садится, и старый матрас под ней пронзительно скрипит, как несмазанная петля. Кай смотрит на свои руки — в неверном свете видно, как пальцы мелко, неумолимо дрожат. — Да, это мой личный таймер, — Кай горько ухмыляется, и резкая тень пролегает через её лицо. — Тикает громче, чем секундная стрелка. Сахар упал еще в машине, а на кухне меня уже накрывало. Эти леденцы — просто заплатка на пробитом баке. Если Гектор вскроет кейс и решит, что это наркота, разобьет или вышвырнет, то, возможно… я когда-нибудь стану овощем. Ева чувствует, как по спине ползет холод. Всё становится на свои места: и фанатичная решимость Кай защитить черный чехол на сложном замке, и её странная наглость, граничащая с самонеуважением. Ева всё правильно поняла, но сомневалась, будучи усталой и на адреналине. — Нам нужно забрать этот кейс раньше, чем ты начнешь «плыть», — она ставит точку, глядя Кай прямо в глаза. Страшно в неподходящий момент впасть в гипогликемическую кому. И самое страшное — наблюдать за ней и ничем не мочь помочь. Кай подается вперед, и свет лампочки выхватывает её лицо, делая его почти хищным. Улыбается ей: — Помнишь, что я говорила про Эмерсона? — шепчет она. — «Все, чего ты хочешь, находится по другую сторону страха». Так вот, док, по ту сторону моего страха сейчас лежат пять ампул и шприцы. Завтра мы либо заберем их и мой рюкзак с планшетом, либо мне придется поджечь этот бичевник, а я не хочу, тут всё-таки собаки. — Это не дело. Твой цвет лица и дрожь… — Вот даже не вздумай, док, — голос Кай доносится из угла матраса. Он жжет холодом. — Убери этот свой взгляд «святой матери Терезы». Не смей меня жалеть и уж тем более — не вздумай меня лечить. — Лампочка под потолком окончательно сдается — она вспыхивает в последний раз, как падающая звезда, и гаснет, оставляя каморку на растерзание абсолютной темноте. Теперь они лишь два голоса в вязком ничем. — Вот сучара… — бубнит Кай тихо, кляня эту дешевую херню под потолком. — Я колюсь редко, — продолжает, и по звуку слышно, как она поудобнее устраивается на вонючей овчине. — Не так, как ваши примерные пациенты по расписанию. Моё тело — это гребаный механизм, и я знаю его лучше, чем ты свои учебники по анатомии. Я научилась чувствовать каждый скачок. Понимать по звону в ушах, когда мне нужно сожрать кусок сахара, а по тяжести в затылке — когда пора пускать по венам эту дрянь из кейса. — Она издаёт короткий, сухой смешок. — Я живу на инстинктах, Ева. Как те псы снаружи. Я знаю, что и когда сожрать, чтобы не сдохнуть прямо сейчас. Так что засунь свой профессиональный долг подальше. Мне не нужен врач. Мне нужен сообщник, который поможет забрать мой рюкзак у деда. Там есть… что-то поважнее кейса. — Но, Ами, это опасно, — тихо возражает Ева, вглядываясь в пустоту, где должна быть голова девушки. — Ты играешь с огнем. Организм не обманешь одними леденцами. — Опасность — это то, что у нас за дверью, — отрезает Кай. — А мой сахар — это просто переменная в уравнении. Я умею его вычислять. Просто будь готова к тому, что завтра нам придется стать лучшими актрисами этого штата. И если ты начнешь на меня смотреть как на смертельно больную, Хэнк это заметит. Поняла? Ева молчит. Осторожно и брезгливо она подставляет локти, кренится и… ложится. Фу… Гадость какая. Сжимается всеми мышцами. Сглатывает. Во рту сухо. Ничего. Переживет. Она же сильная. Главное, чтоб тут крысы табунами не бегали. Вздыхает. Чешет ухо, шею и кожу под браслетом. — Поняла, — наконец выдыхает. Ничего она не поняла, только сейчас бы просто ночь пережить.