Часть 8

После каждой изнурительной тренировки с отцом Оливия оставалась в зале ещё на два-три часа. Она отрабатывала удары и доводила каждое движение до автоматизма. За шесть месяцев упорного труда из неё вышел неплохой результат. Она больше не была той неуклюжей девчонкой. Её удары стали точными и быстрыми. Она чувствовала, как тело начинает слушаться её так, как никогда раньше. Иногда, когда своих знаний становилось недостаточно или когда отец был слишком занят восстановлением раненой руки, она просила совета у учителя Жарби. Это был один из их с Мелиссой наставников. Тот самый человек, который с самого начала разглядел в младшей сестре потенциал и никогда не давал ей спуску. Всего учителей было четверо, включая Коила. Он был главным наставником девушек. Но иногда, когда все были заняты, другие учителя тоже проводили тренировки для сестёр. Каждая такая тренировка давала Оливии что-то новое. Жарби Грей — учитель рукопашного боя Он был самым живым из всех наставников. Коренастый, с широкими плечами и крупными мозолистыми руками. Его нос был расквашен в молодости, а вокруг глаз — глубокие морщины от частых улыбок. Жарби никогда не сидел на месте. Даже когда объяснял технику, он двигался, жестикулировал, хлопал в ладоши. Он часто улыбался, громко смеялся над собственными шутками и никогда не повышал голос без нужды. Его спокойного «Ещё раз» хватало, чтобы они поняли — шутки кончились, началась работа. Но за этой теплотой скрывался жёсткий педагог. — Ещё раз, — говорил он, и голос его становился твёрже. — Ты думаешь, враг подождёт, пока ты вспомнишь, куда ставить ногу? У него есть только кулаки, которые летят в твоё лицо. Не думай — чувствуй. Он учил чувствовать тело, распределять вес, правильно дышать. Его тренировки были самыми тяжёлыми. После них сёстры падали с ног. Но именно в этом изнеможении Оливия чувствовала себя живой. Жарби был единственным, кто разглядел в младшей сестре потенциал. Не яркий, как у Мелиссы, а глубокий, скрытый. Однажды, когда Оливия уходила после тренировки, он сказал Коилу: — У неё есть чутьё. Она чувствует движение раньше, чем видит. Это дар. И если его развить, он сделает её сильнее. Мелиссу он любил за упорство и огонь. Но к Оливии относился с особенной, бережной настойчивостью. Когда Мелисса уехала, Жарби стал проводить с Оливией больше времени. Он просто стоял напротив, выставлял руки в защиту и говорил: — Давай бей. И она била — снова и снова. Вкладывая в каждый удар всю свою боль и страх. И каждый раз, когда её кулак встречался с его ладонью, мир становился чуточку проще. Борис Вандер — учитель дисциплины Он был полной противоположностью Жарби — холодный, сдержанный, всегда в идеально выглаженной одежде. Борис никогда не повышал голос и редко улыбался. Каждое его движение было выверенным, как у шахматиста. — Эмоции — враг бойца, — повторял он на каждом занятии. — Страх затуманивает взгляд. Гнев делает удары предсказуемыми. Если вы не научитесь контролировать себя, вы никогда не научитесь контролировать бой. Его тренировки были самыми скучными и самыми важными. Часами он заставлял девушек сидеть в неподвижности. А потом внезапно бросал в них мячик или выкрикивал оскорбление, проверяя реакцию. Мелиссе нравились эти занятия. Борис научил её, что настоящая сила — в голове. Она стала его лучшей ученицей, так же как Оливии занятия давались тяжелее. Она привыкла держать эмоции внутри, но Борис видел другое — её сдержанность граничит с подавленностью. — Ты не должна душить страх, — сказал он ей однажды. — Страх — не враг, ты должна научится слушать его. Оливия тогда не поняла, но слова засели глубоко. И постепенно она начала чувствовать разницу между тем, чтобы заглушить страх, и тем, чтобы принять его. Блэйд Векс — учитель дзинки Он был самым молчаливым. Высокий, худой, с вечно нахмуренными бровями. Блэйд редко улыбался и ещё реже хвалил. Он учил девушек не просто использовать дзинки, а чувствовать её. Его тренировки выматывали и тело, и разум. — Дзинки — не мышца, — говорил он хриплым голосом. — Мышца устаёт, рвётся. Дзинки — это продолжение вашей воли. Если ваша воля шатка — дзинки предаст вас. Мелисса его побаивалась, но уважала. Её дзинки была сильной, как она сама. Блэйд учил её направлять эту силу. Оливия находила в его занятиях странное успокоение. Её дзинки была тихой и текучей. Блэйд учил её не бояться этой глубины. — Сила не всегда громкая, — сказал он ей однажды. — Иногда она прячется в тишине. После отъезда Мелиссы Блэйд сам предложил заниматься с Оливией чаще. Они работали молча и сосредоточенно. Однажды, после тяжёлой тренировки, он коротко бросил: — Хорошо. Для него это было высшей похвалой. Оливия ничего не ответила, но внутри стало тепло. Но главным наставником для девушек всегда оставался их отец — Коил Гримм. Он объединял всё, чему учили другие, и требовал максимальной отдачи. Он был суров, но справедлив. Гриммы не отступают, не жалуются — они делают. Это было кредо, въевшееся в кровь. Мелисса восхищалась отцом. Для неё он был идеалом. Оливия же чувствовала тяжесть его ожиданий, она понимала, что разочаровывает его. И старалась — через силу, через боль. Просто чтобы он иногда смотрел на неё с гордостью. Когда Коила подстрелили, для Оливии это стало ударом. Она видела, как он мучается, как злится на свою беспомощность. Но он продолжал приходить в зал. Продолжал стоять рядом, пока она отрабатывала удары. — Я справлюсь сама, пап, — говорила она, и в голосе её звучала мольба, которую она сама не хотела признавать. — Отдохни тебе нужно беречь силы. — Я не просил меня жалеть, — отвечал он жёстко. В его голосе были и гордость, и боль, и та самая сталь, которая не позволяла ему сдаваться. — Тренируйся, постарайся больше не останавливайся. Она тренировалась, зная, что он рядом, что он смотрит, что он верит в неё. Даже когда она сама в себя не верила. Когда казалось, что всё бесполезно. Что она никогда не догонит сестру. Что её место не в этом мире, а где-то там, за швейной машинкой, среди тканей и ниток. Но она не отступила а продолжала. Потому что Гриммы не отступают. Это был обычный вечер после очередной изнурительной тренировки. Мышцы гудели, а в голове не осталось ни одной мысли, кроме одной: «наконец-то можно сесть и заняться тем, что по-настоящему любишь». Оливия выкроила время, чтобы пошить. Шитьё было тем самым островком спокойствия, где она могла быть собой. Не думая о тренировках, о письмах, о том, кто наблюдает из темноты. В комнате стояла духота. Она распахнула окно настежь, села за стол, надела наушники и включила любимый плейлист. Музыка заполнила её голову, вытесняя всё лишнее. Она принялась за очередной заказ — нужно было залатать дыру на рукаве старой куртки. Оливия добавила в работу свой шарм: разбросала по куртке декоративные заплатки, подобрала нитки в тон, сделала швы неровными. Она полностью ушла в процесс и забыла о мире за окном, о письмах в тумбочке, о том, что кто-то мог смотреть на неё. Она не слышала, как сзади подкрались. Музыка была слишком громкой. Она не почувствовала чужого присутствия, не уловила того запаха, который преследовал её. Он смешался с духотой и ароматом её духов. Чья-то рука зажала ей рот и нос тряпкой, пропитанной резкой химией. Запах ударил в ноздри, обжёг горло. Оливия дёрнулась, но лёгкие наполнились только едкой вонью. Сознание поплыло. Мир начал расплываться, терять чёткость. Последнее, что она запомнила — чьи-то руки вытаскивают наушники из её ушей и бросают их на стол. Звук падения пластика был последним, что она услышала в том мире, где всё было нормально, а потом — темнота. Очнулась Оливия от тупой, ноющей боли. Она попыталась пошевелиться, но с ужасом поняла, что не может. Руки были скручены за спиной и стянуты цепями, впиваясь в кожу при малейшем движении. Ноги тоже были связаны, а цепи звенели при каждом дёрганье. Глаза медленно привыкали к темноте. Осмотревшись, Оливия заметила вокруг груды хлама — ржавые детали, сломанная мебель, горы мусора. В стороне она разглядела аппарат для раздачи попкорна. А за ним в тени маячил чей-то силуэт. Он просто стоял и не двигался. Страх придал сил. Тот самый страх, который душил её по ночам, теперь превратился в энергию. Она закричала, хотя понимала, что никто не услышит. — Эй! — закричала она, и голос сорвался на хрип. — Объясните, что происходит?! Зачем вы меня похитили? Если вы что-то заказывали и вам не понравилось — давайте я просто возмещу ущерб! Эй! М… Она не успела договорить, кто-то подошёл сзади, бесшумно, как тень. Незнакомый голос раздался прямо над ухом. — Куколка моя, — прошептал он, и его дыхание коснулось её щеки. — Чего ты шумишь так? Переживаешь, что родителей рядом нет? Мелисы? — он усмехнулся. — Тебе они и не нужны. У тебя же есть я, любимая. Он укусил её за ухо и провёл языком от уха до ключицы. Перед глазами Оливии пронеслись сюжеты её кошмаров, к горлу подступил ком, а по телу прошла дрожь. На глазах выступили слёзы. Она не хотела плакать перед этим человеком. Не хотела показывать слабость. Она хотела, чтобы он видел агрессию и ненависть. Но цепи не позволяли ей ничего сделать. Вместо этого она вцепилась зубами в его руку, не думая ни секунды. Она вложила в этот укус всю свою злость и боль. Почувствовала, как зубы прорывают кожу и кровь заполняет рот. Он вскрикнул и попытался отдёрнуть руку. Но Оливия не отпускала. Она сжимала челюсти так сильно, как могла. Она знала, что прокусывает его почти до кости. Он взвыл и схватился за ладонь. Оливия смотрела на него снизу-вверх. В глазах горел огонь её маленькой победы. Но через пару секунд он повернулся к ней. Его лицо было перекошено от боли и злости. Он ударил Оливию по лицу. Сильно, с размаху. В глазах потемнело. Она почувствовала, как губа лопается. Пока он что-то говорил про поведение, Оливия медленно подняла голову. На её лице появилась улыбка. Не добрая, а та, которую она прятала от всех. Улыбка человека, которому есть за что бороться. Она плюнула ему в лицо. Он замер. На его лице промелькнуло удивление. Потом он сжал кулаки и занёс руку для нового удара. Но из темноты раздались медленные хлопки и тяжёлые шаги. Из мрака выступил другой силуэт. Крупнее, выше, массивнее. — Я удивлён твоей смелости, Оливия Гримм, — раздался грубый, басистый голос. — Даже будучи в таком положении, сумела неплохо среагировать. Не каждый сможет укусить своего врага со связанными руками. Он подошёл ближе. Оливия разглядела его лицо. Мужчина с чёрными волосами, покрытыми сединой. Он был в два раза выше девушки. Голубые глаза смотрели холодно и внимательно. Небольшая щетина и усы придавали ему вид бывалого воина. Он обратился к тому, кого Оливия искусала: — И хватит её трогать. Уйди, я сам с ней поговорю. Тот послушно ушёл. Оливия проводила его взглядом. Напряжение немного спало. Этот новый казался опаснее, но в нём не было той липкой мерзости. Оливия решила проверить, насколько силён этот мужчина. Она закричала во весь голос. Крик разнёсся по ржавому месту, ударился о стены и вернулся эхом. Она надеялась, что его услышат снаружи. Но мужчина не дал ей прокричать долго. Он подошёл быстрее, чем она ожидала. Ударил по лицу. Голова мотнулась в сторону. В ушах зазвенело. Потом он грубо схватил её за подбородок. Сжал пальцами щёки так, что кости захрустели. Притянул её лицо к своему. Оливия почувствовала его дыхание — резкое, с кислым запахом перегара. И увидела его глаза вблизи. Холодные, как лёд. В них не было жалости. Но страшнее всего было то, что в этих глазах она узнала глаза сестры. — Ты лучше не буди во мне зверя, — прошипел он. — А то узнаешь, на что я способен. И поверь, тебе это не понравится. Но Оливия не унималась. Она снова вцепилась зубами в его руку. Вложила в этот укус всё, что осталось. Всю свою злость и боль. Она чувствовала, как зубы входят в плоть, как он вздрагивает от неожиданности, и его хватка ослабевает на секунду. Мужчина взревел. Удар пощёчины пришёлся по лицу с такой силой, что у Оливии потемнело в глазах. Мир исчез в белой вспышке боли. Потом он схватил её за лицо ещё сильнее. Сжимал пальцами щёки, будто хотел сломать челюсть. — Ты, мразь, совсем попутала, — зашипел он. — Не забывай, кто ты сейчас. Ты связана по рукам и ногам. В этом месте много чего интересного: ножи, оружие разное… Дальше по списку продолжать? Или ты успокоишься и я спокойно заберу твой чокер? Он отпустил её лицо. Челюсть ныла, губа распухла, кровь капала на одежду. Она не могла пошевелиться, не могла убежать, не могла защитить себя. Только сидеть и смотреть, как он срывает с её шеи чокер и начинает звонить. Она поняла — он звонит Мелиссе. Её сестра услышит его голос и ничего не сможет сделать. Оливия подняла глаза. В них читался страх, смешанный со злостью. Она смотрела, как он набирает номер, ждёт ответа, как его губы растягиваются в улыбку. — Позвоню Мелиссе, — усмехнулся он. — Скажу, что похитил тебя. Представляю её лицо. — Он засмеялся. — Она будет в ярости. Но найти меня не получится. Он залился противным смехом, что Оливия зажмурилась, от этого смеха хотелось закрыть уши. — У меня сейчас кровь из ушей польется, — сказала она, но голос звучал глухо и устало. Он повернулся к ней и скривился. — Тебе никто не поможет, — сказал он. — Лучше молись мне о пощаде, пока не стало слишком поздно. Оливия напряглась. Паника поднималась, дыхание перехватывало, но в этот момент она вспомнила уроки Бориса: «Страх — не враг. Он — сигнал». Она постаралась не впадать в панику, хоть это было трудно, но она держалась. Она понимала что если сейчас сломается — уже никогда не соберёт себя заново. Наконец в чокере послышался голос Мелиссы. — Оливка, привет, что-то случилось? — Голос звучал непринуждённо. На заднем плане слышались чужие голоса. Мелисса сидела с друзьями и не подозревала о том, что происходит. Оливия сжала кулаки, что после на низ остались красные следы от ногтей. Слёзы предательски подступили к глазам. — Знал бы, позвонил чуть позже, — прорычал мужчина в чокер. На том конце повисло молчание. А потом голос Мелиссы изменился. Стал жёстким, холодным, почти угрожающим. — Ты кто? — спросила она. — И где моя сестра? — Ооо, — протянул он. — Поверь, твоя сестра сейчас лежит здесь в луже крови. — Он говорил с удовольствием. — Могу сказать, что она не слабенькая. Очень хорошо кусается. Мелисса молчала. Тишина была страшнее любого крика. Оливия представила, как сестра злится, как глаза ее становятся ледяными, рука сильнее сжимает катану. Мысль о том, что Мелисса думает, как её спасти, грела и давала надежду. Мужчина подошёл к Оливии и отдал ей чокер. — На, поговори с ней на прощание, — бросил он. Оливия сдержала слёзы и произнесла одно слово: — Гвоздь. Она опустила голову. Мир начал темнеть. В голове была только одна мысль: «Мелисса, пожалуйста, вспомни. Вспомни, что это значит». Она провалилась во тьму. Мужчина непонимающе уставился на неё. Дура? Тратить последние слова на какую-то нелепицу? Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но увидел, что девушка без сознания. Его лицо расплылось в улыбке. — Твоей сестре конец, — сказал он в чокер. — Не забудь передать об этом отцу… Он хотел добавить ещё что-то, но в трубке раздались короткие гудки. Мелисса повесила трубку. — Что… — он уставился на чокер. — Эта дрянь повесила трубку?! Он обернулся к Оливии. Но она не слышала. Она лежала без движения. Бледная, с разбитой губой, с синяками на лице. — Я слышу в ней боевой настрой Коила, — задумчиво произнёс человек все это время стоявший в тени. — Сразу видно — гены берут своё. Он развернулся и ушёл. Просто бросил её там, среди ржавого хлама и тьмы. Шаги затихли вдалеке. Оливия осталась одна. С цепями на руках и ногах, с кровью на лице. С одной мыслью, которая ещё теплилась в сознании: «Мелисса, ты поняла. Ты должна была понять».