Часть II. Глава 2. Адский песок.

Я буду тенью, когда опалит зенит,

И тихой песней, что сердце твое хранит.

Когда померкнут огни и затихнет гул,

Я буду ветром, что парус твой развернул.

Пусть мир закружит в безумном своем огне

Я буду светом в твоей бесконечной тьме.

Огонь. Пламя жрало прежнюю жизнь, трещало, захлебывалось криками и звуком вспоротого мяса. Собственное тело потеряло границы, растекаясь во что-то влажное, с горьким, удушливым запахом. Мир раздувался и сжимался, пульсируя в ритме далекого подземного гула. Разум лежал на поверхности, тонкой масляной пленкой, где яркие пятна галлюцинаций смешивались с вязкой явью. Над ней склонилась тень. Сначала она была резкой, пахнущей пылью и пряностью, но затем очертания размылись. — Ну что, растяпа, — сквозь гул прорезался голос Киты. Подруга ухмылялась, как живая, щурясь от невидимого солнца. — Опять влипла? Шепот отозвался мелкой вибрацией в костях: — Стоило оно того? Рука дернулась, пытаясь смазать, стереть этот дурацкий оскал, но пальцы провалились сквозь плоть, поймав лишь пустоту и дым. Кита рассмеялась. Смех перерос в хриплый, лающий кашель, зазвучавший сразу со всех сторон. Чужая ладонь властно вдавила Нолу обратно в песок. Голову грубо приподняли, к губам ткнулся жесткий край трубки. В горло хлынула терпкая, обжигающая жидкость с привкусом корицы и жженого сахара. Изнутри плеснуло кипятком, заставляя легкие спазмами выталкивать воздух. Фигура Киты вытянулась, потемнела. Вместо нее из дрожащего марева проступило лицо герцога Лето. Бородка аккуратно подстрижена, но в складках век и в уголках губ забился серый песок. — Я... я старалась, мой господин, — прохрипела девушка, чувствуя, как по подбородку течет целебная горечь. Тень над ней замерла. Сухие, мозолистые пальцы методично, с нажимом втирали в ее виски густую мазь. Кожа мгновенно онемела, пуская холод глубоко под череп. Тень что-то монотонно напевала — низкие, гортанные звуки без слов, похожие на урчание сытого хищника. Лица сменялись, как кадры на оборванной кинопленке. На секунду над ней навис Юэ. Ромб на лбу темнел, будто открытая, сочащаяся рана. Доктор стоял, чинно сложив руки на животе, и его скорбная маска сейчас вызывала лишь глухую, ублюдочную ярость. Ледяной холод мази столкнулся с огнем пряной настойки. Нола выгнулась дугой, срывая с себя невидимые путы. Рот порвался в крике. — Будь ты проклят! — заорала Нола в пустоту, туда, где только что стоял предатель. — Ты продал нас! Продал Пола! Сидевший рядом чужак навалился на нее всем весом, прижимая лопатками к земле. Нола не видела его глаз — лишь глубокую тьму капюшона и то, как сосредоточенно его руки перетягивают повязку на ее лбу, насквозь пропитанную липким желтоватым соком кактуса. — Пусть она гниет! — билось в конвульсиях тело. — Слышишь, Юэ?! Пусть твоя Уанна умирает вечно! Самой черной, самой долгой агонии... Пение оборвалось. Жилистая рука наотмашь прижала к ее губам влажную, пахнущую травами ткань, перекрывая кислород. Хлесткие, резкие слова на чужом наречии срезали проклятие на взлете. Сознание снова покатилось по обрыву, но перед тем как тьма сомкнулась, язык обжого маслянистым, вяжущим соком, мгновенно сковавшим мышцы. Уже в полной темноте донесся глухой, рокочущий шепот: — Тише, Шаи-Халь. У пустыни свои планы. Страданий не было. Но тело отказывалось подчиняться. Оно стремилось раствориться в обсессии, которая затапливала сознание, лишь изредка позволяя вынырнуть в реальный мир на короткий, судорожный выдох. И не было числа этим часам. Всё происходило одновременно бесконечно долго и так быстро, словно она только что выпала из орнитоптера. Но даже в ту секунду не было боли. Казалось, она падает в море, только море это состояло из сухого, раскаленного песка. И хруст, который она тогда слышала, издавали не ее кости. И стон, вибрировавший в ушах, шел не из ее горла. Тени меняли личины, кружились над изломанным горячкой телом — каждая со своими обидами, нравоучениями и мертвыми лицами. Радовало одно: Пола среди них не было. Не то чтобы она не хотела его видеть. Просто подумалось: если мертвы все, и она сама уже на краю, то лучшей наградой будет знать, что он дышит. «Интересная штука душа, — вяло скользнула мысль. — всегда кому-то принадлежала». Сможет ли она теперь сама выбрать, куда ей идти? Неизменной оставалась лишь фигура в капюшоне. Человек всегда был рядом: переворачивал ее на бок, вливал в рот жгучее пойло, клал на язык горькие, как пепел, крупицы трав. Сопротивляться не имело смысла. Тело ей тоже никогда не принадлежало. Тень снова наклонилась. В полумраке пещеры Нола почувствовала, как сухие, узловатые пальцы легли на запястье, ловя ниточку пульса. Дыхание чужака сквозь фильтры дистикомба было мерным, похожим на шелест песчаной ряби. Фигура шевельнулась, и откуда-то из глубины каменного грота донесся другой голос — низкий, сухой, словно треск пустынной колючки: — Она уходит вглубь себя. Пряный сок не держит её разум. — Разум вернется, — ответил тот, кто сидел у изголовья. Тон был отстраненным, тяжелым от непоколебимой уверенности. — Вода внутри еще борется. Сильное семя. Ветер принес ее к нам не для того, чтобы мы вернули эту влагу песку. Нола попыталась повернуться на звук, вытолкнуть сквозь зубы, что у нее есть имя, что она — Атрейдес. Но язык ворочался во рту сухим куском сыромятной кожи. — За кого мне послать мольбу? — спросил дальний голос. — У чужаков из городов нет имен. Мужчина в капюшоне прижал прохладную ладонь к ее лбу, пахнущему горькой мазью. — Шаи-Халь, — слово ударилось о каменные своды и тяжело осело в гаснущем сознании. — Спасенная ветром. Пусть это имя держит ее. Повисло молчание и фримен добавил: — Ступай, Джамис, и приведи сюда благосклонность Шаи-Хулуда.

⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

Ясность вернулась рывком — как удар о твердый наст бархана после затяжного падения. Руки отозвались полным бездействием, а вот спина дала о себе знать сразу. Каждое ребро, каждая мышца у лопаток словно упирались в ковер из мелких стальных шипов. Не так больно, чтобы кричать, но слишком навязчиво, чтобы отвлечься. Веки дрогнули, зрачки судорожно сжались, приспосабливаясь к полумраку. Убежищем стало каменное гнездо, выдолбленное внутри базальтового останца. Грубые, неотесанные стены хранили глубокие рубцы от ручного лазерного резака. На каменных уступах в строгом, почти военном порядке лежали инструменты. С потолка, теряющегося в густой тени, свисали тонкие пластиковые трубки простейшего конденсатора. Он мерно ронял редкие капли в старую канистру — этот одинокий, гулкий звук лишь подчеркивал мертвую тишину логова. В углу чадил походный плазменный светильник, выкрученный на тусклый, янтарный режим. Чуть дальше темнел свернутый спальный мешок из плотной фильтроткани, пара потертых очистителей и несколько изношенных деталей от чужих дистикомбов. Жилище призрака, одиночки, который делил пространство только с тишиной скал. Нола закрыла глаза. Несколько минут бодрствования — и монотонная боль в спине сожрала едва вернувшиеся силы. Голова тяжело скользнула набок. Сухие губы разомкнулись, выпуская глухой, едва слышный стон. Шорох ткани справа заставил веки снова приоткрыться. Тень отделилась от дальней стены. Человек, сидевший там неподвижно, поднялся. Вблизи он казался монолитом из грубой мешковины и кожи. Он присел на корточки у ложа, наклоняясь к янтарному свету лампы. Глубокие, резкие морщины прорезали его лоб и залегли у рваных краев рта, а кожа была дубленой, почти черной. Короткая, жесткая борода шла сильной проседью, будто присыпанная солью. Из-под низко надвинутого капюшона на нее смотрели глаза фремена — полные, без белков, цвета бездонной грозовой синевы. Знак того, кто всю жизнь дышал и питался исключительно пряностью. — Рано, — коротко обронил он. Голос прозвучал как грубый, старческий баритон. — Шаи-Халь еще слаба. Он протянул руку. Пальцы, жесткие, как подошва сапога, прижались к ее шее, проверяя ход крови. — Кто... Вы?.. Атрейдес попыталась вытолкнуть слова, но из горла вылетел лишь беззвучное сипение. Связки онемели, словно забитые мелкой пылью. Мужчина не ответил. Его обветренная ладонь скользнула Ноле под затылок, приподнимая голову над каменным выступом. Другой рукой он поднес к ее губам тяжелую металлическую пиалу. Ободок обжег кожу холодом. Первая капля упала на язык, и тело среагировало само, опережая разум. Горло свело конвульсивным, болезненным спазмом. Потрескавшиеся губы инстинктивно вытянулись, жадно впиваясь в край сосуда. Слизистая, истощенная днями жажды, впитывала влагу мгновенно, до того, как та успевала опуститься ниже. Каждый глоток отзывался резкой, колющей болью, будто она глотала мелкое битое стекло, но остановиться было невозможно. Мышцы шеи ходили ходуном, выкачивая из пиалы всё до капли. Вода была соленой, вязкой, она сильно отдавала металлом и горьким привкусом переработанной влаги, но сейчас казалась единственным, ради чего стоило возвращаться в этот мир. Когда пиала опустела, фримен осторожно опустил ее голову обратно на фильтроткань. — Спа... сибо, — губы едва шевельнулись, оставив на сухом камне мокрый след. Веки налились тяжестью и поползли вниз, отсекая янтарный свет гловера. Синева глаз незнакомца растворилась в подступающей темноте. Мышцы обмякли, теряя остатки натяжения, и Нола снова соскользнула в глубокий сон, в котором мерно и тяжело дышала сама пустыня. Следующее пробуждение оказалось обманчиво мягким. Разбудил запах. Ранее Ноле не встречался такой густой, незнакомый аромат, но истощенный лихорадкой желудок распознал пропитание быстрее разума, отозвавшись мгновенным, режущим спазмом. Она открыла глаза и машинально села. Осознание этого пришло, только когда затуманенный взгляд сфокусировался на глиняной миске, стоявшей на каменном уступе. — Эй… — хрип стал приобретать черты голоса, связки за время сна немного отошли. Фигура в глубине пещеры методично точила костяное лезвие о плоский валун. Скрежет камня о камень был звонким, ритмичным. Голова мужчины не двигалась, но из-под глубоких надбровных дуг скользнул короткий взгляд, фиксируя каждое ее движение. — Еда тебе, — произнес он, не прерывая работы. Нола перевела взгляд на миску, от которой поднимался тонкий парок, и снова на мужчину. В горле шевельнулось привычное, высокомерное требование, но чужие стены быстро вернули к реальности. — Вы можете…подать мне? Фримен промолчал. Послышался очередной зернистый скрежет — остриё плавно прошлось по кремню. Нола гипнотизировала миску, косясь на незнакомца. Нутро подсказывало, что просить бесполезно. Попытка сдвинуть ноги и потянуться вперед закончилась коротким, резким вскриком. Боль, о которой тело успело забыть в наркотическом угаре пряности, вспыхнула разом. Ребра затрещали на вдохе, бедро прошило раскаленной спицей. Горело всё. Она повалилась обратно на подстилку, шумно и часто задышав сквозь зубы. — Тело сломано, но не убито, — мужчина поднял клинок, рассматривая полупрозрачную кость на свет янтарного гловера. — Чтобы восстановиться, нужны силы. А силам — еда. — Так дайте мне эту еду, — не выдержала Нола. Слова вылетели быстрее, чем она успела прикусить язык. Внутри всё сжалось от собственной дерзости. Этот человек мог забрать ее жизнь так же буднично, как и сохранил, а возвращаться в темноту больше не хотелось. Каждая дрожащая клетка ее существа теперь цеплялась за этот душный, пахнущий корицей воздух. Фримен медленно повернул голову. Лицо оставалось неподвижной маской из сухой кожи. Орудие легло в ножны. Шаги мужчины были абсолютно бесшумными, словно ноги не касались базальта. Он подошел к уступу, взял миску и, не говоря ни слова, опустил её на край ложа — ровно на таком расстоянии, чтобы ей всё равно пришлось сделать усилие и приподняться. Слезы не спросили разрешения, сами скатываясь по горячим щекам. Нола всхлипнула. Невзирая на резкую вспышку в груди, она вскинула руку, закрывая лицо ладонью. Позориться нытьем перед этим суровым человеком казалось хуже любой физической муки. В Каладане ее учили выдержке, но сейчас самоконтроль рассыпался. — Не трать влагу! От резкого, хлесткого окрика Нола дернулась. В ту же секунду мощные руки обхватили её за плечи и рванули вверх, переводя в полусидячее положение. Фримен сделал это быстро, но так плавно и точно, что нового приступа боли не последовало. Движения костоправа. Мужчина навис над ней. Синие глаза казались двумя бездонными провалами, в которых горел холодный огонь. — Я зря отдавал тебе свою воду?! — голос сорвался на яростный, пугающий шепот. Пальцы на ее плечах сомкнулись, как стальные зажимы. — Чтобы ты выбросила её в песок? Каждый глоток, что ты выпила, был добыт трудом. А ты плачешь? — Я не… не… — слова застряли в сухом горле. Его ноздри хищно раздувались. Он смотрел на мокрые дорожки на её щеках с такой брезгливостью, словно было совершено святотатство. Единственное, что смогла сделать Нола под этим тяжелым, уничтожающим взглядом — это выдавить дрожащими губами: — Я прошу прощения. Она судорожно сглотнула, заталкивая всхлипы обратно в горло. Страх перед его гневом подействовал отрезвляюще. Тяжелое дыхание фримена выровнялось. Он медленно разжал пальцы, освобождая её плечи, и едва заметно кивнул на миску. — Ешь, — уже тише, но всё так же жестко приказал он. — Пусть твое тело усвоит эту воду, а не возвращает ее песку. Нола перевела взгляд на еду. Густая каша из муки семян и пряных масел пахла резко, по-звериному сытно. Желудок отозвался болезненным спазмом, и она, стиснув зубы, качнулась вперед. Тело училось существовать заново. Первое же движение отозвалось глухим ударом в глубине грудной клетки. Нола замерла. Лицо мгновенно побледнело, губы вытянулись в белую нить. Воздух застрял в легких — казалось, если сделать еще один вдох, ребра прошьют кожу изнутри. Она попыталась опереться на левый локоть, но рука предательски подкосилась. Острая, электрическая боль пробила предплечье до самых кончиков пальцев. Хриплый выдох сорвался с губ. Правая рука метнулась к левой, пальцы нервно вцепились в поврежденный сустав, пытаясь задавить вспышку. Не успела затихнуть рука, как малейший сдвиг бедра отозвался новой волной — судорога скрутила ногу от таза до лодыжки. Нола дернулась, пальцы впились в ткань платья на бедре, сжимая ее до хруста в костяшках. Она металась в этой невидимой клетке из боли, тяжело, со свистом втягивая носом воздух, но расстояние до миски не сократилось ни на сантиметр. Широкие, темные пальцы обхватили глиняный сосуд. Одним коротким, текучим движением мужчина поднял миску и вложил её прямо в дрожащие ладони Нолы. Ей показалось, что в его жесте мелькнуло разочарование, но это уже не имело значения. Значение имел только пар, поднимавшийся от еды, и первобытный, сосущий голод. Каждый последующий день превращался в изнурительную войну с немощью. Каменное гнездо стало целым миром, где время измерялось вспышками боли и каплями пота. Разрабатывать мышцы приходилось через вязкое сопротивление. Сначала это были малые движения: Нола часами сидела на подстилке, заставляя пальцы сжиматься. Они не слушались, казались деревянными. Она подбирала с пола мелкие камни и пыталась перекладывать их из горсти в горсть. Лицо сводило судорогой от напряжения, лоб блестел от испарины, но она продолжала, пока суставы не начинали ныть. С ногами было хуже. Стоило согнуть колено, как бедро прошивала тупая, тянущая боль — эхо падения из орнитоптера. Нола растирала мышцы до красноты, вбивая жизнь в онемевшие ткани. Когда пришло время предпринять первую попытку встать, фримен молча подошел к ней. Без лишних слов он обхватил её под мышки и единым, мощным движением потянул вверх. В его действиях не было грубости, но была та непреклонная сила, которой невозможно сопротивляться. Земля качнулась перед глазами. Ноги, едва коснувшись холодного камня, задрожали и подогнулись, точно стебли увядшей травы. Она неминуемо рухнула бы, если бы не стальная хватка мужчины. Он удерживал её вес на себе, давая её телу вспомнить, что такое вертикальное положение и опора. — Стой, — глухо приказал он ей в самое ухо. — Ощути костями твердость камня. Нола тяжело дышала, вцепившись пальцами в грубую, пахнущую пряностью накидку. Сердце колотилось в самом горле, щеки горели от унизительной слабости, но мужчина держал её ровно столько, сколько требовалось, чтобы судорога в икрах утихла. Так повторялось изо дня в день. Он поднимал её, фиксировал, заставлял делать один короткий, шаркающий шаг и аккуратно опускал обратно. Когда её упорство принесло первые плоды, старик дал ей каплю самостоятельности. Вечером он принес в пещеру ветку пустынного кустарника — плотную, как кость, отшлифованную песком до блеска. Мужчина уселся у гловера и костяным ножом обтесал один из концов, подгоняя длину под рост Нолы. Рукоять он обмотал полосой потертой кожи, закрепив её сухими жилами. Закончив, он просто бросил палку к её ногам. — Ветер вернул тебе жизнь, но ходить за тебя он не будет, Шаи-Халь, — произнес он, возвращаясь к своему углу. — Опирайся на нее. Теперь, ты должна подниматься сама. Палка вернула подобие свободы. Дерево с сухим стуком ударялось о пол, Нола переносила вес на руки, стискивая кожу рукояти, и медленно, волоча ногу, перемещалась от стены к стене. Радиус её жизни сузился до пяти метров грота. Но физическая мука больше не была главным испытанием. На смену ей пришел липкий, удушающий страх. Фримен регулярно уходил. Он натягивал маску дистикомба, набрасывал капюшон и растворялся в раскаленном мареве снаружи. И каждый раз, когда его фигура исчезала за скалистым выступом, Нолу накрывала паника. Она ждала его возвращения с маниакальной, граничащей с безумием надеждой. Часами Нола сидела у самого края входа в убежище, туда, куда не долетали прямые лучи солнца, и вглядывалась в колеблющийся от жары горизонт. Глаза слезились от резкого света и пыли, но она не зажмуривалась. Ей казалось, что если он не вернется — она просто заживо сгниет в этой каменной коробке. Мысль о том, что он может погибнуть в песках, наткнуться на патруль Харконненов или быть поглощенным Червем, вызывала у неё крупную дрожь. Это не была привязанность или духовная близость — они почти не разговаривали, и он оставался всё таким же чужаком с пугающими синими глазами. Это был чистый, животный страх беспомощного существа перед лицом неминуемой смерти. Каждый раз, когда на склоне горы наконец мелькал знакомый серый плащ, Нола делала облегченный, дерганый выдох. Внутри всё обмякало от дикого, почти болезненного облегчения. Он шел — живой, несущий на плечах запах открытого песка и влаги. Даже когда ноги окрепли настолько, что она могла стоять у выхода без опоры, Нола знала: бежать некуда. Стоило бросить взгляд на океан барханов, дышащий жаром, как всё её упорство рассыпалось в пыль. Без дистикомба, без знания троп, без умения ходить неритмичным шагом она не прошла бы и мили. Пустыня за порогом была огромным палачом, а этот молчаливый фримен — единственным, кто удерживал её душу в теле. Она молчала, и он не нарушал тишину. Говорить не хотелось — было страшно. Любой вопрос мог вдребезги разбить то хрупкое равновесие, которое она собирала в себе по кускам. Счет дней давно сбился. Цифры потеряли значение, как и рассветы. Бессмысленно было думать о том, что произошло в ревущем небе, и еще бессмысленнее — о том, что ждет впереди. Мысли по кругу возвращались к одному иссушающему вопросу: если Пол жив, разве он не пришел бы за ней? Каждый раз, когда этот вопрос вспыхивал в сознании, Нола сильнее сжимала рукоять палки, утыкаясь лбом в колени. Безмолвие старика кричало о том, что прошлое превратилось в пепел. Если Великий Дом пал, искать её некому. Мужчина, заметив, как она в очередной раз сжалась в комок у стены, отложил снаряжение. Он подошел и бросил к её ногам пучок сухих корней. — Разум чужаков слишком много блуждает в прошлом, — негромко произнес он, и в синих глазах не было осуждения. — Песок уже занес те следы, о которых ты думаешь, Шаи-Халь. Смотри под ноги, если не хочешь снова споткнуться. Она подняла на него взгляд, проглотила ком в горле и молча кивнула. Когда нужно было сидеть в тишине, она её не нарушала, превращаясь в такое же безмолвное изваяние, как и сам хозяин пещеры. Когда фримен протягивал ей тяжелую ступку, наполненную жесткими пустынными травами, она беспрекословно брала пестик и часами методично растирала их в пасту, игнорируя ноющую боль в едва зажившей руке. Он приказывал заниматься — и она занималась. Каждый день Нола заставляла себя выполнять тягучую, болезненную гимнастику: растягивала сухожилия, до предела сгибала суставы, ловила баланс на неровном камне. Она делала это через силу, сквозь слепящие вспышки в глазах, но ни разу не позволила себе застонать. В послушании не было покорности — это был чистый, концентрированный страх. Каждый раз, когда мужчина оборачивался к ней, сердце Нолы пропускало удар. Она замирала, покрываясь холодным потом. Больше всего на свете она боялась, что он укажет ножом на выход и скажет, что её время вышло. Что пора уходить. Она знала: эти слова станут для неё смертным приговором. Пустыня снаружи ждала её, раскаленная и безжалостная, и без этого сурового проводника Нола была лишь горстью воды, которую Арракис испарит за несколько часов. Старик поглядывал на неё исподлобья. Он видел, как она, боясь обжечься, отскакивает вглубь пещеры от каждого порыва ветра, несущего пыль. В тот день ожидание казалось бесконечным. Жарынь над барханами плавила горизонт. Наконец на склоне мелькнул силуэт. Нола привычно выдохнула, подалась вперед, цепляясь пальцами за край скалы... и замерла. Это был другой человек. Он двигался иначе — размашисто, агрессивно. Чужак поднял голову, и его глубокие синие глаза встретились со взглядом Нолы. Лицо мужчины перекосилось, став еще жестче. Там горела открытая, неприкрытая враждебность. Пятясь назад, Нола поспешила отползти на свое ложе. Палка со стуком покатилась по камню. Девушка забралась на подстилку и с головой укрылась грубым, пахнущим пряностью одеялом. Тело затрясло в крупной, неуправляемой дрожи. Страх сдавил горло, паника грозила затопить разум. «Дыши. Воздух принадлежит тебе, пока ты его контролируешь» Она заставила себя сделать глубокий, медленный вдох через нос. Раз. Два. Три. Четыре. Воздух, пропитанный коричным запахом специи, со скрипом наполнил легкие. Она задержала его на мгновение, борясь с желанием закричать от подступающей тревоги, а затем так же медленно, сквозь сомкнутые зубы, выдохнула. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Старик учил её этому, чтобы справляться с накатывающей физической болью, когда мышцы сводило судорогой, но сейчас эта ритмичная практика стала её единственным щитом от безумного страха. Вдох — холодный базальт, выдох — тлеющий уголь внутри. Внезапно раздались шаги. Резкие, отчетливые удары подошв о каменный пол. Нола знала: фримены способны ходить абсолютно бесшумно. Если этот человек наступал так громко, значит, он делал это намеренно. Он хотел, чтобы она слышала его приближение. Хотел подчинить её звуком своей силы. Сознание, пропитанное пряностью через еду и воду, уловило странный резонанс. Чувства обострились до предела, и Нола почти физически ощутила то, что происходило снаружи. На неё лавиной обрушилось чужое негодование — тяжелое, колючее раздражение от самого факта её присутствия в этой пещере. Ей безумно хотелось передать ему хотя бы каплю сочувствия, показать, что она не враг, но сковавший внутренности страх не давал сконцентрироваться. Прошло не меньше получаса. Сердце болезненно ныло от духоты под плотной тканью, пот заливал шею. Выносить это было невозможно. Она медленно, стараясь не шуметь, стянула край одеяла. Незнакомец сидел к ней спиной на камне. Сняв накидку, он сосредоточенно разбирал клапаны дистикомба, вычищая пыль маленькой костяной щеточкой. На его плечах и шее темнели глубокие шрамы, похожие на следы от когтей огромного зверя. — Кадир! — раздался резкий, гортанный окрик от входа. Нола мгновенно повернула голову к выходу. На пороге стоял старик. Напряжение внутри девушки чуть спало, но общая атмосфера в пещере оставалась наэлектризованной. — Я заменил уловитель влаги на твоем костюме, — мужчина, названный Кадиром, медленно повернулся к вошедшему. Теперь Нола могла рассмотреть его лучше. Он был значительно моложе. Крепкий, поджарый, с хищным разлетом бровей и жесткой, как у Дункана Айдахо, линией подбородка. Кадир скосился на нее, не скрывая брезгливого раздражения. — Это для этой водяной твари? Старик усмехнулся — по-доброму, со снисходительностью к неразумному юнцу. Но Кадир не принял улыбку. Она сработала как масло, подлитое в огонь. Он резко поднялся и в один присест преодолел расстояние до постели Нолы. Пряный резонанс в ее сознании взвыл: обжигающая волна чужой злости захлестнула пещеру раньше, чем фримен сделал шаг. — Как твое имя? — Кадир навис над ней. С сухим хрустом из ножен показался крис-нож. Нола почувствовала, как крупицы пряности в крови вступают в реакцию с его гневом. Вместо того чтобы сжаться, она впитала это пламя. Чужая ярость по капле вытеснила страх, оставляя внутри холодную, звенящую пустоту. Лезвие из молочно-белой кости замерло у ее горла. — Шаи-Халь, — ответила она, вскидывая подбородок навстречу клинку. Тело качнулось, травмированная спина едва держала прямую посадку, но Нола не отвела взгляда. Фримен прищурился. Его лицо стало похожим на маску пустынной ящерицы. — Ты врешь, — процедил он. Острие коснулось кожи. — Кто дал тебе это имя? Нола смотрела в сплошную синеву его глаз. Сквозь его ярость она вдруг отчетливо уловила глубокую, соленую влагу скрытого страдания. Но сочувствия не возникло — Здесь каждый нес свой крест сам. — Не трать воду зря, — холодно бросила Нола, возвращая ему слова его же наставника. Фримен оцепенел. Девушка выдержала его ошеломленный, полный яростного недоумения взгляд столько, сколько хватило сил. Затем она спокойно откинулась обратно на ложе, повернулась к нему спиной и с головой укрылась плотным одеялом. Слух забило тяжелым стуком собственного сердца. — Ты ждешь Джамиса, но он не придет, — донесся из глубины пещеры глухой голос Кадира. Он обращался к старику. Резонанс злости никуда не исчез, но теперь, словно грязное русло реки, впадающее в темное море, в него просочилось тяжелое, давящее чувство невосполнимой утраты. Каждая песчинка в гроте будто налилась свинцом. Старик молчал. Более не требовалось лишних слов или объяснений. На Арракисе, человек по имени Джамис, мог не вернуться в свое убежище только по одной-единственной причине. И этой причиной была смерть. Дальше разговор пошел на другом языке — гортанном, резком чакобса, который Атрейдис не могла разобрать. Кадир яростно выкрикивал слова, то и дело указывая на нее тяжелым пальцем. Старик лишь отрицательно качал головой, упрямо глядя на свои руки. Под конец Кадир снова сорвался на лингва: — Стилгар считает его Квизац Хадерахом. Джамис так не считал. — Он обернулся и мазнул по Ноле ядовитым взглядом. — А эта соляная тварь — с его планеты! Кадир стремительно покинул пещеру, оставив после себя лишь вибрацию гнева. Но Нола, всё еще соединенная с пространством через резонанс, поняла: злость была щитом. Истинным чувством Кадира была сокрушительная, рвущая нутро пустота. Она лежала под одеялом и думала о Джамисе. Кто-то убил его. И этот «кто-то», судя по словам Кадира, был ей знаком. Мужчина словно стал меньше. Всегда прямой, теперь он ссутулился, превратившись в изломанный, серый горизонт. Плечи мелко задрожали, тело начало мерно раскачиваться, и в полумраке грота раздался тихий, вибрирующий звук. Пение. Одинокий, гортанный мотив фрименского плача по мертвым лился под каменные своды. Ноле казалось, что ни на Каладане, ни во всей Вселенной никогда не звучало песни печальнее этой. Это был сухой, безводный реквием, в котором плакал сам камень. Ведомая звуком, Нола выползла из своего угла. Базальт обжег ладони, но она не заметила холода. В груди, под ребрами, мучительно ожило и забилось сердце. Чужая скорбь, усиленная пряностью, сорвала замки с ее собственных воспоминаний. Перед глазами вспыхнул Каладан, изумрудные океаны, лица близких. И Пол. Её Пол, которого, возможно, больше не было в живых. Мука этой осознанной, хлынувшей через край утраты оказалась несравнимо сильнее, чем вся физическая боль в её изломанном теле. Нола прижала ладонь к груди, чувствуя, как внутри всё разрывается. Она потянулась к качающейся спине старика, хотела коснуться его, разделить этот момент, но пальцы замерли в дюйме от ткани плаща. Не решилась. Взгляд упал на «уловитель смерти» — тяжелый цилиндр, в который старик собрал влагу из тела, убитого ею Харконена. Емкость стояла у стены, тускло поблескивая металлом. Превозмогая слабость, Нола поднялась. Шаг. Еще шаг. Без опоры. Она подняла устройство и зашла к фримену спереди, протягивая сосуд на вытянутых руках. — Ты можешь… — голос сорвался, но она заставила себя договорить. — Можешь забрать мою воду. Песнь оборвалась. Звук застрял в горле старика. Он медленно повернул голову. — На моей планете люди плачут, когда им больно, — руки Нолы начали дрожать от тяжести металла, но она упрямо держала его перед собой. — От этого боль… притупляется. Старик опустил синий взгляд на цилиндр. На Арракисе никто не предлагал отдать чужую влагу ради чужого горя. Это было святотатством и высшим даром одновременно. Он медленно поднял глаза, пристально изучая бледное лицо Нолы. — Вода — это жизнь, Шаи-Халь, — глухо, едва слышно произнес он. — Я хочу, чтобы ты принял это, — прошептала она, и в ее глазах, вопреки всем законам пустыни, задрожала чистая капля. — И оплакал его вместе со мной. Фримен отрицательно покачал головой. Его сухие, растрескавшиеся губы едва заметно дрогнули, но взгляд остался твердым. Нола обессиленно опустила руки, прижимая тяжелый металлический цилиндр к своей груди, словно защищаясь им от вселенской пустоты вокруг. — Поплачь, — почти беззвучно произнес старик, всматриваясь в ее глаза. — Поплачь за меня. И он снова запел. Тот же тягучий, надрывный мотив чакобса, лишенный слез, но полный звенящей скорби. Нола заплакала. Плотина рухнула. Она рыдала навзрыд, содрогаясь всем телом. Тяжелые капли разбивались о холодный металл литавры смерти, унося с собой боль сломанных ребер и тупую, удушающую тоску по Полу. Она отдавала пустыне воду за них обоих — за чужого покойника Джамиса и за свой собственный, рухнувший в одночасье мир. Старик не прерывал песню, баюкая ее горе сухим, как шуршание песка, голосом. Кадир приходил снова. Несколько раз за следующие дни его поджарая фигура вырастала на пороге. Они не разговаривали. Фримен принципиально не смотрел в ее сторону, демонстративно отворачивая голову, будто само присутствие «водяной твари» оскорбляло его зрение. Нола понимала всё без расспросов. Сыновья приносили отшельнику припасы: сушеную кашу, фильтры, запчасти для дистикомба и редкую утварь, необходимую для жизни в одиночестве. Теперь, когда девушка начала помогать старику, ей открывалось то, чего она не замечала в бреду. Он учил ее: показывал устройство клапанов, объяснял, как заменять мембраны и как по закону пустыни забирать влагу у мертвых. Именно тогда, когда старик потянулся за тяжелым набором инструментов, Нола впервые увидела его ногу. Ниже колена плоти не было. К суставу был грубо, но надежно пригнан тяжелый металлический штырь, обмотанный полосами кожи для амортизации. Позже она разглядела, что на левой руке не хватает двух пальцев. При этом старик двигался уверенно, сохраняя пугающую грацию старого бойца. Но для ситча он был мертвецом. Суфир Хават обучал ее теории: на Арракисе тот, кто не может совершать многокилометровые переходы и приносить пользу племени, становится обузой. Его вода принадлежит общине. «Разумно для дикарей», — думала тогда Нола, окруженная роскошью Каладана. Теперь же выживание этих изгнанных калек в открытой пустыне стало для нее откровением. Она вспоминала старую портниху, которую провожала из замка на почетную пенсию — с уютным домиком и сытой старостью. На изрезанной ветрами планете, пенсии не существовало. Только борьба до последнего вздоха. Нола всматривалась в узкий проход ущелья. Мысль о том, что сыновья, вопреки суровому закону, не бросили покалеченного отца и втайне кормили его, грела сердце. В этой жаре всё же оставалось место для безмолвной верности. Одного из сыновей не стало. Нола продолжала не считать дни, потеряв им всякий смысл. Но она отчетливо чувствовала, как глубокая, черная тоска окончательно поселилась в пожилом фримене. Это не проявлялось в жалобах или вздохах. Просто его тело теперь двигалось через силу, под весом невидимых цепей, которыми он оказался прикован к камню, после известия о Джамисе.

⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

Мысли о смерти всегда казались далекими и неразумными. В прежней жизни умереть за господина — в честном бою или спасая его из ловушки — виделось высшим благом. Юношеский романтизм рисовал это благородным финалом. Но когда смерть постучалась в Дом Атрейдесов и за часы сожгла всё до пепла, это благородство сменилось удушающей безысходностью. Красота исчезла. Смерть была в хищном оскале Фейд-Рауты. В глазах харконненовского палача, нависшего над ней в ночь падения Арракина. Она была в крис-ноже, который Нола сжимала, вылетая из гибнущего орнитоптера. Тогда, в небе, думалось, что всё кончено. Мимолетная, пугающая невесомость — и бездна. Смерть преследовала ее в бреду, кромсая разум, и незримо стояла за плечом, когда Кадир принес весть о Джамисе. Она затапливала сознание каждый раз, когда Нола вспоминала Пола. Но сегодня… Сегодня мысли о смерти снова казались ей далекими и неразумными. Жизнь, упрямая и злая, побеждала. Старик впервые вывел ее в открытые пески. Он вел ее по краю ущелья, показывая скользящее движение — неритмичный шаг, который не тревожит чутких подземных исполинов. Стоило Ноле сбиться, поймать привычный такт, как он со свистом сдергивал со спины палку и ощутимо бил ее по икрам. Удары были точными и хлесткими. От этой педагогики Ноле казалось, что старик привязал проклятую корягу к спине только ради того, чтобы иметь под рукой орудие наказания. Сквозь боль и пот она поймала себя на странной мысли: этот фримен определенно сдружился бы с Гурни Халлеком. Тот же безжалостный, спасительный подход. Если бы только Гурни выжил. Днем обучение занимало всё пространство, не оставляя времени на тоску. Вечером наступал черед рутины: растирание трав, чистка фильтров, проверка клапанов. Теперь их было двое, и этот ритм стал общим законом. Навскидку, просто из праздного интереса, Нола пыталась восстановить хронологию. По её прикидкам выходило, что Кадир появлялся примерно раз в месяц. Всегда один. Приносил необходимое и исчезал в мареве. Но в последний визит молодой фримен, перебирая пустые миски, тяжело, по-человечески вздохнул. И тут же сорвался на крик, ругаясь со стариком на гортанном чакобса. Провизии на двоих не хватало. Приходить чаще Кадир не мог — это привлекло бы внимание общины. Зато изменился старик. Теперь он уходил в пески каждые два-три дня, пытаясь восполнить дефицит. И Нола, несмотря на окрепшие мышцы, всё так же боялась, что однажды скала за входом останется пустой. Её желание жить теперь стояло на двух столпах. Один уходил корнями в подсознание, а другой — осознанный и почти нежный — был в этом молчаливом сближении. Это было чувство безопасности. Чувство общности. Как бы парадоксально это ни звучало среди бескрайней, враждебной пустыни, Ноле казалось: как она не может выжить без старика, так и он теперь не может без неё. Напускной, животный страх перед неизвестностью окончательно ушел, уступив место внимательности, и она всё чаще замечала огрехи его собственного стареющего тела. Видела, как тяжело он поднимается с колен после работы, как его здоровая нога едва заметно подрагивает, компенсируя мертвый вес металлического штыря. Слышала долгие приступы сухого кашля, сотрясавшие его грудь по ночам, когда он думал, что она спит. Видела, как искалеченная рука с тремя пальцами роняет мелкие детали. Горе по сыну выпивало его быстрее, чем солнце. Он угасал, и её упрямая борьба за жизнь была для него последней точкой опоры. Однажды вечером, когда они сидели у тусклого гловера, старик оторвался от починки накидки. — Что за имя ты себе возьмешь, чужачка? — Ты же меня уже назвал — Шаи-Халь, — удивилась Нола, переводя дыхание после гимнастики. — То имя для открытого песка, для чужих, — старик покачал седой головой. — Тебе нужно имя, которое будут знать только близкие. Тайное имя твоего сиетча. Нола посмотрела на его иссушенное лицо, на глубокие морщины, в которых забилась пыль Арракиса, и тихо произнесла: — Дай мне такое имя. — Только близкие должны его слышать, — строго повторил он, словно проверяя её. — Ты мне близкий. Фримен долго молчал. Скрежет камня о камень затих, пещера погрузилась в абсолютную тишину. Наконец он поднял взгляд, и в нем впервые не было прежней ментальной брони — только глубокая, отеческая мудрость пустыни. — Селима, — ответил он, будто произнося древнее заклинание. — Та, кого невозможно сломать, даже сбросив с небес. Во время следующей вылазки старик замер у подножия останца. Он обернулся к высокой скале, в расщелине которой пряталось их гнездо, и указал костлявым пальцем на едва заметные зазубрины у самого входа. — Здесь я натянул брезент, когда поднялась та буря. В него ты и упала. Селима прищурилась, разглядывая пустые крючья в камне. Она попыталась восстановить в памяти траекторию своего безумного полета из орнитоптера, но сознание выдавало лишь свист ветра и черноту. — Давай снова повесим, — предложила она, привычным жестом подтягивая лямки дистикомба. — Ветер заносит песок слишком глубоко. Ты из-за него кашляешь по ночам. Старик сурово покачал головой, и в его синих глазах заплясали лукавые искорки. — В бездну! — буркнул он. — Чтобы еще одна чужачка свалилась мне на голову? Он коротко, по-стариковски прыснул и поковылял дальше, выстукивая по камням свой рваный, ломаный ритм. А Селима впервые за всё время на Арракисе звонко и чисто рассмеялась, догоняя своего угрюмого проводника. Дни текли один за другим. Солнце оставалось неизменным — беспощадным в зените и уступающим место удушливому, застывшему зною скал, которые не успевали остыть к ночи. Селима хвалила себя за то, что научилась не думать о Поле. Она упрямо игнорировала правду: сама эта попытка заглушить память была верным признаком того, что Пол по-прежнему занимал все её мысли. Тело крепло. Оно больше не ныло от усталости после каждого перехода, а гортань привыкла к раскаленной, царапающей сухости воздуха. Вода из трубки дистикомба перестала казаться отвратительной — если блокировать мысли о том, через какие круги очистки она прошла. И всё же порой в голову пробирались запретные мечты. О глубокой ванне, о тяжелых каплях дождя или хотя бы о мокрой ткани, которой можно коснуться горящего лица. Зато она не проронила ни слезы, когда пришло время срезать волосы. Спутанные с запекшейся кровью, маслом и въевшейся пылью, они превратились в тяжелый колтун. Грязная масса на затылке ощущалась чужеродным существом, зажившим собственной жизнью. Селима безжалостно полоснула по ним костяным ножом старика. Она снова похвалила себя — за то, что вовремя запретила вспоминать, как Пол любил зарываться лицом в её длинные волосы.

⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

На четвертый раз Кадир пришел вновь. Он молча забросил вглубь пещеры мешок с сушеными корнями и новыми фильтрами. Фримен уже собирался уйти, когда Нола окликнула его. У самого выхода мужчина замер, но так и не обернулся. — Ты сказал, что чужак с моей планеты убил Джамиса, — твердо произнесла она в его спину. — Ты знаешь его имя? — Не произноси имя моего брата, — процедил Кадир. Плечи под серым плащом опасно напряглись. Девушка устало вздохнула. Стоило ли надеяться на человеческий разговор с тем, кто видит в тебе лишь врага? — Просто скажи… — она сглотнула сухость. — Тот, кто сделал это. Он старый или молодой? Фримен промолчал. Постоял секунду, взвешивая, стоит ли тратить на нее звук голоса, а затем стремительно вышел наружу, растворяясь в песчаной взвеси. Нола вернулась вглубь убежища. Старик, вооружившись острым кремнем, сосредоточенно выцарапывал что-то на базальтовой стене. Он делал это раз в неделю, переводя в знаки свои безмолвные думы. — Жизнь Фариза, — негромко произнес он, заметив ее взгляд. — Так тебя зовут Фариз? — тихо переспросила она, улыбаясь. — Да. У меня была жена, — он указал на глубокую отметину у самого свода. — Двое сыновей. Внуки в сиетче… Я был хорошим воином, Селима. Нола перевела взгляд с верхних насечек на свежие, рваные рубцы внизу. — Джамис был хорошим воином? Вопрос казался жестоким, но старый фримен лишь кивнул. В синих глазах мелькнула гордость. — Лучшим. Из тех, кто не знал пощады к врагам племени. Он мог одинаково искусно орудовать крис-ножом и левой, и правой рукой. Никто из молодых не мог превзойти его в танце смерти. Старик неторопливо рассказывал о своем прошлом, а Селима лихорадочно прикидывала: кто? Кто мог победить такого бойца? Гурни Халлек? Его рваный стиль мог дать шанс. Дункан Айдахо? Один из лучших в Империи. А может… может, Лейт выжил? Ком подступил к горлу от внезапного воспоминания о лице гвардейца. Но даже если бы это чудо произошло, если бы харконнены выкинули его, раненого, как ненужную вещь в открытую пустыню, победить одной рукой опытного бойца фрименов для него было бы почти невозможно. — …в одиннадцать лет оседлал первого Червя, — долетал до нее размеренный голос Фариза. Нола встряхнула головой, прогоняя призраков прошлого, и решилась задать вопрос, который мучил её с самого первого дня: — Фариз… ты видел, что случилось с транспортом, из которого я выпала? Фримен осекся. Рука с тремя пальцами замерла на камне. Он повернулся к ней с бесконечной, тихой грустью. — Мне жаль, Селима. Я видел лишь густой черный дым над барханами. Она смиренно кивнула. Внутри закрылась еще одна маленькая дверь, за которой теплилась надежда. — Извини. Пожалуйста, рассказывай дальше. Она слушала Фариза и послушно кивала. Смеялась невпопад над его сухими смешками, стараясь удержать хрупкое тепло этой минуты. И незаметно смахивала слезы каждый раз, когда он отворачивался к стене. Перед лицом вечности, выбитой в базальте, ее Каладанская вода беззвучно уходила в воздух Арракиса. Оглушительное эхо потери снова забилось в груди. Нола смотрела на изрезанный трещинами профиль старика и уверяла себя: когда-нибудь она перестанет думать о юном наследнике. Это солнце выжжет из нее всё прошлое, до последней капли. Нужно было просто дышать. Вдох и выдох.

⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

Возвращение из пустыни было тяжелым. Фариз опирался на плечо Селимы сильнее обычного, его дыхание вырывалось из груди свистящим хрипом. Но стоило им пересечь порог расщелины, как старик замер. Кадир уже ждал внутри. Он мерил шагами узкую площадку перед входом. Резонанс внутри взвыл: гнев Кадира сменился увесистым, расчетливым холодом. Он заговорил на чакобса сразу — низко, отрывисто, с ядовитым почтением. Фариз внезапно побледнел. Его обветренное лицо стало серым, а рука на плече девушки дрогнула. — Что случилось? — Селима перевела взгляд с одного на другого. Кадир медленно повернул голову. — Подойди сюда, — приказал он на лингва. Селима не шелохнулась. Фариз сделал шаг вперед, заслоняя её собой, но Кадир лишь досадливо поморщился. — У тебя есть отметка на шее? Знак? Старая татуировка-идентификатор приближенных Дома Атрейдес. Ладонь непроизвольно коснулась воротника дистикомба. Холод пополз вниз по позвоночнику. — Нет… нет никаких отметок, — она почти отчаянно закачала головой. Кадир прищурился, не веря. Старый Фримен мягко опустил её руку, успокаивая. — Что ты услышал в сиетче, сын? — Ищут чужачку со знаком на шее. Раньше мне было плевать. Но я больше не могу кормить двоих втайне от общины, — Кадир замолчал, глядя на небо, наливавшееся кровавым пурпуром. — Тебе пора уходить, водяная тварь. Твое время здесь вышло. Если останешься — погибнет и старик, и весь мой род. Дуин амхар, по всем фрименским путям шепчутся об «инопланетянке», за которую назначена цена, способная купить целый бассейн воды. Эта плата нужна мне сейчас. — Кто ищет её? — глухо осведомился старик. — Муад'Диб. Селима напряглась. Имя было незнакомым, резким. — Что значит Муад'Диб? Фариз прошел вглубь убежища и снял капюшон. — Это мышь, — ответил он со странным благоговение. — Пустынная мышь. Но Муад'Диб — это также «Тот, кто указывает путь». Учитель. Мудрец, что дает наставления. — Еще один чужак, — сплюнул Кадир. — Такой же, как она. Но за него фримены готовы проливать кровь, а за неё — дают воду. Селима стояла неподвижно. «Еще один чужак». Скорее всего, воин, победивший Джамиса. Учитель, которого фримены признали своим. В голове, словно вспышка молнии, на мгновение возник образ Пола, но она тут же задавила его. Нельзя. — Дуин амхар, — повторила она, слова обожгли губы, от неприятного предчуствия — Что это значит? Кадир злобно, торжествующе улыбнулся. Он медленно подошел к стене, где Фариз высекал свою летопись, и с силой провел ладонью по свежим рубцам, словно стирая память о Джамисе. — «Два года», — выплюнул он, смакуя каждое слово. — Почти два года ты пьешь нашу воду, пока твои соплеменники захватывают наши пески. Нола почувствовала, как легкие отказываются принимать раскаленный кислород. Ей казалось, что с момента падения прошло от силы пять, может, шесть месяцев. Она мерила время заживлением ран и редкими визитами Кадира, но Арракис обманул её. Пустыня украла у неё два года жизни. Внутри вспыхнула ярость — чистая, как огонь горелки. Это был не резонанс пряности, а человеческий гнев. — И ты всё это время молчал?! — вскрикнула она. — Я надеялся, ты сдохнешь, — просто ответил Кадир. Нола сделала шаг вперед. Тело, вышколенное суровой педагогикой Фариза, отозвалось мгновенно. Она вскинула голову, глядя прямо в синюю бездну глаз фримена. — Если я водяная тварь, то ты — обсушенная, Кадир, — её голос звенел от ледяного презрения. — В тебе не осталось ничего, кроме соли и желчи. Оскорбление, брошенное чужачкой, ударило по чести фримена. Мелькнула сталь — Кадир полоснул её по лицу, целясь прямо в глаз, желая навсегда лишить эту тварь возможности смотреть на песчаный мир. Но старик, чье тело минуту назад казалось дряхлым, рванулся вперед с грацией пустынного хищника. Его искалеченная рука с тремя пальцами стальным захватом перехватила запястье сына, отводя удар. Лезвие лишь задело кожу. По щеке Селимы поползла горячая, густая струйка крови. Одна капля сорвалась с подбородка и исчезла в пыли пещеры — невосполнимая потеря влаги, скрепившая их вражду навсегда. — Довольно! — прохрипел Фариз, — Кадир, уходи. Сейчас же! Молодой фримен медленно опустил нож, тяжело дыша. Он перевел взгляд с отца на окровавленное лицо девушки. — Муад'Диб узнает о ней, отец. И тогда ты сам отдашь воду песку. С этими словами он вылетел из пещеры. Фримен бережно, почти благоговейно обхватил лицо девушки своими ладонями. Пальцы, огрубевшие от десятилетий борьбы с песком, сейчас двигались с осторожностью ювелира. Он заставил её приподнять голову, внимательно изучая тонкий багряный след, оставленный крис-ножом. — Цела, — облегченно выдохнул старик, — Глаз не задет. Будет шрам, Селима. Метка пустыни. Он попытался поймать взгляд, надеясь увидеть в нём привычную искру упрямства или хотя бы страх, который можно было бы унять. Но взоры Селимы были обращены внутрь. Она не чувствовала жжения на щеке, не слышала свиста уходящей за порог бури. В её сознании, словно заржавевшие шестерни огромного механизма, со скрипом проворачивались слова Кадира. Два года. Муад’Диб. Мир, который она считала застывшим в ожидании, всё это время несся вперед. Те два года, что она провела в этой каменной утробе, сражаясь за каждый глоток воздуха и каждый шаг, кто-то другой тоже сражался. И побеждал. Кто-то выжил. Эта мысль пронзила её, как электрический разряд. Кто-то настолько могущественный, что его имя шепотом передают по всем фрименским путям. Кто-то, кто знает о ней. Кто-то, кто назначил цену не для того, чтобы убить, а чтобы найти. Нола почувствовала, как внутри, под гранитом навязанного хладнокровия Селимы, затрепетала прежняя надежда. — Кто он? — голос прозвучал чуждо, словно она заговорила на языке, который давно забыла. — Этот Муад’Диб? Фариз медленно опустил руки. Его плечи снова ссутулились, возвращая ему прежний облик. — О нём говорят разное, — тихо ответил он, уходя вглубь пещеры к своим записям. — Но Кадир прав в одном: он чужак. Такой же, как ты. Селима коснулась раны на щеке. Кровь уже начала подсыхать, стягивая кожу, превращаясь в узкую, саднящую корку. — Он ищет меня, — повторила она тише, пробуя эту мысль на прочность. Она посмотрела на выход, где небо из багрового становилось иссиня-черным. В этом проеме, между двух скал, лежал мир, который она похоронила. Хотелось ли ей возвращаться? В пещере Фариза она была никем и одновременно — самой собой. Диким зверем, научившимся дышать пылью и ценить каждую каплю пота. Возвращение означало снова стать Нолой. Снова принадлежать телом и душой чьим-то приказам. Воскресить того, с чьей смертью она давно смирилась, — значило снова открыть рану, которая только-только начала затягиваться базальтовой крошкой. — Решать тебе, — будто прочитал её мысли старый фримен. Он сидел в тени, почти невидимый, лишь тусклый отблеск гловера играл в его синих глазах. Фариз не торопил её. Он знал цену выбора на этой планете. — Решать тебе, — повторил он.