Часть II. Глава 3. Водяной инопланетянин.

Имя, что легло на язык, приросло рваной раной, которая затягивается до тех пор, пока насовсем не забудешь, какой была кожа до неё.

Годы ушли в привычку: кивать, когда кивают другие, молчать, когда молчание здесь почитают выше слова, не опускать взгляд, когда чужие глаза требуют ответов.

Без притворства. Я просто перестал быть. Остался там, где всё оборвалось. Обжил чужие углы. Выучил их молитвы. Стал той молитвой. И уже не ждал. Уже не мог ждать.

А теперь, не в памяти, не в бреду, а здесь. Свет ложится на ее лицо, тело мелькает в танце. Та же рука. Тот же поворот кисти, когда она делает реверанс.

Она живёт. И эта жизнь — не моя. Она даже не знает меня таким. А я стою здесь, в этом теле, в этом имени, и сердце бьётся так, будто хочет вырваться и разбиться о её порог.

Радуется? Да. И от этой радости — мука. Понимание: всё, что было, уже не принадлежит мне. Я не властен ни вернуть, ни отнять. Время не спросило. Не дало права. Стою на краю, гляжу, как она поднимает глаза — не ко мне, а к своему, внутреннему — и чувствую, как внутри что-то обрывается.

Разбивать то, что сложилось без меня? Требовать ответа, которого она не обязана давать? Я не судья её жизни. Я — свидетель. И этого довольно. Или — недостаточно.

Она дышит. Я дышу. Между нами — месяцы молчания. И всё же… вижу, как она живёт. В этом виде — вся правда.

Отпустить.

Сделал шаг, готовясь отдать распоряжение. И понял, как еще слаб.

Тело выточено из камня, мускулы - канаты. А душа, о моя побитая душа, потемки. Горесть и осколки. Режут и режут изнутри.

Снова повернулся и встретил взгляд серо-зеленых глаз.

Я упустил свой шанс, сделать одного из нас счастливым.

⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

Зной въедался под кожу. Нола замерла на корточках, разглядывая рассыпанные по ладони пурпурные бусины. Ни колючек на стеблях, ни крапинок на глянцевой кожице. Неизвестный вид. — Селима. Она не повернула головы, продолжая катать пальцем плотную ягоду. — Селима. Муад'Диб. В хриплом голосе Фариза проскользнула усмешка. Селима тут же сбросила ягоды в складку плаща и вскинула руку к рукояти ножа, сканируя взглядом дрожащий от жары горизонт. Старик рассмеялся, ткнув костлявым пальцем куда-то ей под ноги. В тени чахлого куста, в паре дюймов от ее сапога, замер крошечный комок рыжей шерсти. Огромные, похожие на лепестки уши улавливали малейшее движение воздуха. — Это Муад'Диб, — старик присел рядом на корточки, удерживая баланс на своей железной ноге. — Ищет тебя второй год. Стоило только потянутся к зверьку, едва касаясь пальцами мягкого ворса, мышь крутанулась на месте, за секунду взрыла рыхлый песок и исчезла, оставив лишь скользнувший в нору кончик хвоста. Хрясь! Сухая палка Фариза жестко прилетела по локтю. Селима зашипела, прижимая руку к боку. — Тц-ц-ц! Отрава, Шаи-Хулуд тебя раздери! — проворчал старик. — Ягоды ядовитые. Девушка привычно закатила глаза, потирая ушибленное место. — Выкинуть бы твою корягу в открытый песок. Клянусь, в следующий переход выкину. — Хм-м-м… и умереть без наставлений старого фримена? — Он беззлобно толкнул ее набалдашником в плечо. — Пойдем. И пересыпь мне. Фариз подставил широкую, покрытую шрамами ладонь. Нола не тронулась с места. — Зачем? — нахмурилась она. — Чтобы другой путник не съел. Подчинившись, она высыпала кругляши в вытянутую руку, но на губах остался горький привкус вопроса. — Какая тебе разница, Фариз? Они выгнали тебя из сиетча. Им было всё равно, умрешь ты в этих скалах или нет. Зачем ты бережешь их воду? Фримен остановился, сжимая ядовитые ягоды в кулаке. Металлический штырь искусственной ноги со скрипом повернулся на камне. Он долго смотрел на спутницу своими бездонными глазами, и на его иссушенном лице не было ни обиды, ни злости — только бесконечная, как сам Арракис, истина. — Я ушел сам. Когда песок забирает твою плоть, ты должен вернуть долг племени. Моя вода принадлежала им, но я решил оставить себе этот штырь и эти три пальца, чтобы умереть здесь, лицом к пустыне, а не обузой на руках у внуков. Это Закон. Он разжал кулак, глядя на пурпурные кругляши. — Племя может забыть о старике. Племя может ожесточиться от голода и войны. Но если фримен перестанет беречь воду и пути в песках, Арракис пожрет нас всех — и правых, и виноватых. Мы живы до тех пор, пока храним верность этой бесплодной земле, а не своим обидам. Тот путник, который мог бы съесть эти ягоды… возможно, это ребенок из моего сиетча, ушедший далеко от дома. Или охотник, несущий припасы своей семье. Наша жизнь — одна на всех, Шаи-Халь. Старик повернулся и сделал шаг вперед, выстукивая свой ломаный ритм по раскаленным базальтовым плитам. — Твой Муад'Диб… если действительно стал вождем фрименов, он принял этот Закон. Он больше не принадлежит себе. И если ты пойдешь к нему, тебе придется решить: кто ты? Чужачка, требующая вернуть ей прошлое, или Селима, готовая разделить с ним эту тягостную, страшную долю? Нола молча выслушала его, но внутри всё закипело. Она сделала шаг вперед и перехватила руку Фариза, прежде чем та успела спрятать плоды в складках плаща. Пальцы крепко сжали его запястье. — Может, оставим ягоды Муад'Дибу? — прорезался царапающий холод. Она с интересом заглянула в синюю бездну глаз старика. — Он убил твоего сына. Спина Фариза под старым сермяжным плащом напряглась, губы сомкнулись. Он медленно повернул голову — и, вопреки ожиданиям, без капли той злобы, которую Нола планировала увидеть. — Чужак убил Джамиса в поединке амтал, — тихо парировал он, — Таков закон пустыни. Если бой был честным, у меня нет права на месть. Всё по закону. Селима шумно фыркнула, выпуская воздух через ноздри, и резко отпустила его руку. «По закону песка». Ей, выросшей на Каладане, этот фатализм до сих пор казался дикостью. Как можно так легко отдать память о сыне чужаку, который просто оказался удачливее в танце смерти? Она раздраженно отвернулась, не желая продолжать спор, и присмотрелась к песку впереди. Там, где бескрайнее охристое море дюн встречалось с маревом горизонта, что-то изменилось. Пряный резонанс в крови, до этого дремавший под палящим солнцем, вдруг коротко и болезненно вибрировал. Чужачка замерла, едва дыша. Старик, мгновенно уловив её перемену, тоже глянул в том же направлении, приставив ладонь к глазам. — Что ты видишь, Шаи-Халь? — голос стал собранным, из него исчезла вся былая расслабленность. — Мне показалось… песок шевельнулся, — процедила она, всматриваясь в едва заметную, ленивую рябь на склоне дальнего бархана. Движение было не от ветра. Оно шло изнутри, снизу. Фариз опустил руку. Его ноздри хищно раздулись, улавливая тончайшие изменения в потоках горячего воздуха. — Не кажется, — отозвался старик. Исполин шел на глубине, привлеченный их чужеродным присутствием. — На камни, Селима! Живо! — скомандовал Фариз, сбрасывая с плеча тяжелый походный мешок. — А ты? — она обернулась, видя, как фримен лихорадочно копается в припасах. С его искусственной ногой он просто не успел бы добежать до уступа. Вместо ответа Фариз извлек из мешка короткий металлический цилиндр с заостренным концом. Манок. — Беги, водяная тварь! — прикрикнул он, без страха в глазах, — Я поставлю стукач. Он уведет Шаи-Хулуда в сторону. Беги! Мысли спорить не возникло. Пустыня научила подчиняться приказам без лишних слов. Она рванулась к скалистому останцу, цепляясь дрожащими пальцами за выступы, обдирая ногти и упрямо карабкаясь вверх, на безопасную высоту. Резонанс вибрировал так сильно, что закладывало уши. Сверху открылся страшный и завораживающий вид. Фримен, тяжело припадая на левую ногу, доковылял до края песчаной линии. Из последних сил он вогнал штырь манка глубоко в податливый песок и резко крутанул верхнюю крышку. Тук… Тук… Тук… Размеренный, пугающе четкий ритм ударил по барабанным перепонкам. Это был смертный приговор для любого, кто остался бы рядом. Песчаный океан в паре сотен метров от старика буквально взорвался — огромная туша Червя перенаправила свое движение, нацелившись на источник навязчивого, правильного звука. Сбивчиво дыша, Фариз двинулся обратно к скалам своим безумным, рваным фрименским танцем. Металлический штырь проваливался в песок, коряга в руке взметала пыль — старик двигался хаотично, симулируя естественный шум пустыни, пока в ста метрах от него манок продолжал размеренно звать смерть. Огромная кольчатая пасть Шаи-Хулуда взметнулась над барханом, поглощая манок вместе с тоннами песка. Времени у старика почти не осталось: колоссальная волна от движения Червя пошла во все стороны, грозя накрыть мужчину и затянуть его в образовавшуюся воронку. Нола свесилась с уступа, практически ложась на горячий базальт и вытягивая руки на пределе возможностей. — Давай! — хрипло закричала она. Волна сдвинувшегося песка уже докатилась до подножия останца, желая похоронить Фариза под многотонной насыпью. Старик прыгнул, отталкиваясь здоровой ногой, мазолистая рука с тремя пальцами намертво, до хруста, впилась в запястье Селимы. В ту же секунду лямка его походного мешка, зацепившись за острый край скалы, с треском лопнула. Мешок — со всеми их фильтрами, запасами сушеных трав и спелыми ягодами — кубарем покатился вниз, прямо в растущую, удушающую песчаную воронку. — Сумка! — Фариз попытался высвободить руку из её захвата. — Брось меня, забирай мешок! — Помолчи! — в исступлении рявкнула в ответ девушка, так что жилы на шее натянулись. Свежий шрам обжог щеку острой болью, но Нола даже не заметила этого. Вся её новая, злая арракийская сила, выпестованная месяцами изнурительной работы, сосредоточилась в плечах. Руки рванули старика вверх с такой яростью, будто она выдергивала саму себя из лап харконненовских палачей. Фариз с глухим стуком перевалился через край уступа, растянувшись на безопасном камне. Металлическая нога со звоном ударилась о поверхность. Нола, тяжело и прерывисто дыша, упала рядом на спину, глядя в раскаленное небо. Но резонанс в теле не давал отвести взгляд от происходящего внизу. Перевернувшись на живот, она завороженно уставилась на уходящую воронку. Земля содрогалась. Огромное кольчатое тело чудовища, заглотившего манок вместе с тоннами песка, лениво перевернулось, взметнув к небу фонтан золотистой пыли, и начало медленно погружаться обратно в бездну. Это было пугающе, монументально и… прекрасно. Настоящее, живое сердце этой планеты. Вдруг среди этого грохота и свиста ветра послышался смех. Фримен лежал на животе, уткнувшись лицом в локоть, его грудь сотрясалась от надсадного, хриплого, но безудержного хохота. — Ха-ха-ха! Малек! — он указал корягой на скрывающийся в песке хвост исполина. — Это же малек, Селима! Таких у нас в сиетче дети седлают, чтобы доехать до соседнего ущелья! Чуть весь песок из-за него не сожрали! Мужчина перевернулся на бок, вытирая слезы здоровой рукой. Синие глаза лучились чистым, первобытным восторгом выжившего. Но Селима не смеялась. Она смотрела на пустой склон, где только что исчез их мешок. Большую часть обратного пути пришлось тащить старика на себе: металлический протез то и дело вяз в песке, а силы покидали с каждым шагом. Приходилось подолгу замирать в тени скальных выступов, вжимаясь в раскаленный камень и едва дыша, пока очередной Червь, привлеченный их возней, кружил неподалеку, выискивая незадачливых путников. Нола чувствовала себя совершенно опустошенной. Мысль о том, что все, с трудом найденные припасы в прямом смысле слова пошли на корм червям, сводила с ума. Великие исполины даже не заметят этой закуски, а для них с Фаризом потеря мешка была смертным приговором. В желудке саднило не столько от голода, сколько от едкого осознания: пустыня поиздевалась над их стараниями. Когда они, наконец, переступили порог расщелины, Нола едва не рухнула вместе со своей ношей, потому что ноги больше не держали. Нужно было восполнить влагу. Она с нарочито громким стуком опустила на каменный пол глиняную чашу с вялеными полосками саранчи и сухими лепешками. Есть не хотелось. Фариз даже не взглянул на еду. Старик сидел у дальней стены, освещенный слабым, маслянистым огоньком светильника, и скреб по камню осколком кремня. — Поешь, — коротко бросила она. Кремень в изуродованных пальцах отрывисто выводил угловатые фременские иероглифы. Послышался дребезжащий смех. — Надо записать, как мелкий червь, чуть не утащил мою единственную уцелевшую ногу. Пусть будущие внуки посмеются. Девушка лишь молча отодвинула чашу. Припасы таяли. Лепешки были завернуты обратно в грубую ткань и спрятаны на дно ларя. К ужину не притронулась и сама — внутри всё сжималось от нарастающей тревоги. Фариз выбирался наружу всё реже, с ней дальше ближних скал не отправлялся, а одной выходить запретил под страхом смерти. Если еда закончится раньше времени, скалы станут их могилой. Подойдя к углу, она со злостью встряхнула тяжёлый спальный мешок и принялась разглаживать его по каменистому выступу. — Когда придет Кадир? Кремень на секунду замер, оставив на стене белую черту. — Ты же сама дни считаешь. Нацарапала вон, на своей половине. Нола на секунду замерла, уставившись в темноту угла, а затем резко дернула угол мешка: — Нет. Забыла. Ей хотелось, чтобы он поправил её. Чтобы сказал, что угрюмый Фримен, который все еще смотрел на неё как на проклятую чужачку, придет раньше. Срочно. Намного раньше, чем через те семь дней, что выходили по её тайным подсчетам. Внезапно за спиной раздался громкий, лающий кашель. Старик согнулся пополам, хватаясь рукой за грудь, кремень с тихим звоном покатился по полу. Не осознавая, Нола оказалась рядом, подхватив его под костлявые плечи. Ткань дистикомба под её пальцами казалась обжигающей. На серую ладонь Фариза брызнула густая, темная кровь — её было гораздо больше, чем неделю назад. Намного больше. Старик свистяще выдохнул, утирая рот тыльной стороной руки, размазывая багровую жижу по седой щетине. Тяжелый, предостерегающий взгляд синих глубин встретился с обеспокоенными глазами, в которых до сих пор не было синевы. В пещере повисла топорная тишина. Селима медленно отстранилась и подняла с пола упавший кусок кремня. Положила рядом с его протезом. Они оба сделали вид, что ничего не произошло. «Не думай об этом, не трать мысли на жалость» — звенел в голове его прошлый суровый приказ. Она и не думала. Она заставила себя окаменеть. Но внутри, под шрамами на сломанных ребрах, пружиной закрутилось упрямое, злое решение. Когда Кадир придет, она не станет молчать. Плевать на фрименскую гордость и их дурацкие законы, по которым слабые должны тихо уходить в песок. Она схватит этого угрюмого отпрыска за воротник дистикомба и заставит принести лекарство. У них в сиетче, среди сотен людей, обязаны быть средства от этой легочной гнили. Обязаны быть. Фариз тяжело пошевелился, устраиваясь поудобнее. Он сел по-фрименски, скрестив ноги и поджав под себя покалеченную культю, а тяжелый железный протез уложил поверх бедра, словно остывшее орудие. Масляный светильник выхватывал из темноты крючковатые надписи. Не повернув головы, он требовательно похлопал сухой ладонью по месту рядом с собой. Селима бесшумно приблизилась и опустилась на камни. Фримен тут же притянул её к себе, тяжело опустив жилистую, горячую руку ей на плечо. Палец указал на свежие, белые борозды на стене. — Я записал здесь про нашу встречу, — тихо прохрипел он в полумрак пещеры. — Написал, как я рад, что на самом пороге жизни, под моим боком очутился этот нелепый водяной пришелец. — Не говори глупостей, — девушка дернула плечом, пытаясь отстраниться, но его хватка была удивительно крепкой. — Каких ещё порогов? Ты переживешь половину сиетча. Фариз проигнорировал её слова. Он повернул свое иссеченное морщинами лицо. — Как твое имя? — Ты же сам назвал меня Селимой. — Нет, — старик качнул головой. — Назови то, с которым ты рухнула на мой навес. Которое принесла из-за звезд. Она помедлила, глядя на тусклое пламя светильника. Старое имя казалось призраком из прошлой, похороненной жизни. — Нола. — Как? — Фариз приставил ладонь к уху. — Но-ла, — она невольно издала короткий, нервный смешок. — Нола Атрейдес. Мужчина неодобрительно цыкнул, его седая борода качнулась. — «Атрейдес» — нет. Слишком много чужой крови и мертвой истории в этом слове. Пустыня стерла его. Но имя «Нола» останется здесь. Он снова повернулся к стене, перехватил поудобнее осколок кремня и принялся монотонно, с нажимом выскребать угловатые буквы её инопланетного имени прямо под фрименскими иероглифами. Камень крошился с сухим, пронзительным скрежетом. Словно почувствовав, как участилось её дыхание, старик прервал молчание старческим баритоном: — Не смей тратить воду! — строго каркнул он, не прерывая работы. Нола судорожно сглотнула, заставив себя зажмуриться. Глаза жгло от подступающих слёз, горло сдавило спазмом, но она изо всех сил подавила этот порыв, не позволив ни одной капле сорваться с ресниц. Вместо этого она просто уткнулась лбом в острое, пахнущее пылью и сухой травой плечо, ища опору. Кремень в руке старика продолжал методично выводить букву за буквой, скрепляя их союз на вековечном базальте. Укладываясь спать, они с удовлетворением ловили себя на том, что атмосфера перестала быть напряженной. Фариз лежал на своем сукне, уставившись в невидимый потолок, и тихо, надтреснуто напевал старую песню ловцов росы. Слов было не разобрать — они тонули в гортанных фрименских звуках, похожих на шуршание песка под брюхом змеи, — но этот мотив убаюкивал, сглаживая острые углы остывших стен. Нола лежала с открытыми глазами, укутавшись в спальный мешок по самый подбородок. Сон не шел. Кровь пульсировала в висках, разгоняемая лихорадочной, обжигающей мыслью. Муад'Диб. Если эта пустынная мышь — чужак, если он прибыл с Каладана и ищет девушку со знаком Атрейдесов на шее… Это не может быть враг. Её хотят найти. Ценой в целый бассейн воды. План оформился в темноте так четко, словно его выбили на скале. Она сама пойдет к этому пророку. Сдастся фрименам Муад'Диба. Но не ради золота или возвращения домой. Она потребует плату. Обещанную воду — до последней капли. Весь этот огромный, немыслимый для пустыни бассейн она обменяет на жизнь Фариза. На чистый воздух для его гниющих легких, на целебные мази, на покой и заботу, сколько бы лет или месяцев ему ни осталось. Пусть их жестокий сиетч не меняет свои законы ради калеки. Пусть они по-прежнему выбрасывают слабых в открытые пески. Ей плевать. Нола заставит их сделать одно-единственное исключение. Только для него. Только для Фариза. Под монотонный, хриплый напев, она наконец закрыла глаза, впервые за долгое время засыпая с упрямой улыбкой на губах. До прихода Кадира оставалось семь дней.

⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

Нола проснулась от легкого, чужого холода. Словно чья-то ледяная ладонь опустилась ей на лоб и медленно смахнула отросшие пряди с глаз. Она резко села в спальном мешке. Пещеру окутала предрассветная серость. Вокруг всё было как прежде: тускло поблескивали лари, у стены белели свежие, вчерашние буквы её имени. Только старик спал дольше обычного. Слишком долго для человека, который привык подниматься с первыми лучами Кани, до того, как солнце раскалит камни. — Фариз? — Нола тихо поднялась, натягивая сапоги. Голос еще отдавал хрипотцой. — Где это видано, чтобы я проснулась раньше тебя? Вставай, старый лис, солнце сейчас выжжет песок. Фримен не пошевелился. Он лежал на спине, вытянув вдоль тела руки и железный протез. Лицо, обычно искаженное ироничной усмешкой, сейчас казалось абсолютно разглаженным. Безмятежным. Таким, каким она не видела его никогда. Шаг, другой. Тень догадки, холодной и острой, полоснула по сердцу прежде, чем разум успел всё осознать. В пространстве пещеры исчезло чужое присутствие. Осталась только пустая оболочка. Колени подогнулись. — Нет, нет, нет… — кулак с глухим, болезненным стуком раз за разом опустился на его исхудавшую грудь. — Дыши, старик! Дыши, черт тебя дери! Но грудная клетка под её пальцами оставалась неподвижной и холодной, будто мрамор. Горячая, крупная капля сорвалась с ресниц и упала прямо на тонкое, шрамированное веко Фариза. Плевать. Плевать на его приказы, плевать на законы этой проклятой планеты. После восемнадцати лет жизни, в месте, где плач — часть души, тело не верит, что влагу надо беречь. Два года пустыни бессильны перед памятью Каладана. Нарушая самый главный, священный запрет пустыни, Нола плакала, горько и беспомощно, снова отдавая свою воду мертвецу. Нескончаемо долго, она гладила жесткие седые волосы и прижималась лбом к остывшему плечу. Мрачная скорбь вскоре отступила, опустившись на дно души, где покоились воспоминания о всех остальных близких ей людях. Фариз просто занял свое место в этом почетном карауле. Нола поднялась. На ларе стояла литра — мерный сосуд для сбора влаги, приготовленный Фаризом для своей скорой кончины. Смертный кувшин фримена. И конверт. Письмо Герцога хранилось почти два года. Она сжала тяжесть обеими руками, распрямилась и с разворота швырнула бы эту скверну оземь, вдребезги, об стену, не думая. Замах уже описал дугу — и вдруг застыл, повинуясь беззвучному приказу инстинкта. Девушка медленно, почти набожно, втянула сосуд назад и прижала к животу, закрыв собой, будто укрывая от собственного гнева. Ради Фариза. Процесс протекал беззвучно и размеренно. Игла, почти ласково, сама нашла точку, где когда-то толчками пульсировала жизнь. Ручной насос отозвался низким, утробным урчанием; густая жидкость пошла в прозрачную трубку — толчками, подрагивая. С каждым поднявшимся сантиметром тело фримена истончалось, будто освобождаясь от себя. Оно делалось пустой оболочкой, сброшенной шкурой змеи: черты заострились, скулы обтянуло пергаментной бледностью. Последняя служба наставнику — собрать его суть, его историю, его бесконечное терпение и обратить их в чистую, прозрачную влагу. Когда литра наполнилась, воск лёг плотно, по самый край. Теперь тяжесть в ладонях ощущалась иначе. Не просто вода. Пропуск в грядущее, оставленный Фаризом через собственную смерть.

⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

Кадир пришел на два дня раньше. Но даже это не спасло бы их. Несмотря на то, что после смерти наставника Селима почти не прикасалась к еде, скудные запасы иссякли за пару приемов пищи. Последующие дни она проводила в полузабытьи, стараясь лишний раз не двигаться, чтобы обмануть нарастающий голод. Уходить в пустыню на поиски пропитания не было сил, да и страх пропустить приход Кадира пересиливал инстинкт самосохранения. Когда фримен вошел в пещеру и увидел запечатанную лиру на месте, где обычно сидел отец, он всё понял сразу. Кадир прошел мимо лежащей на мешке девушки, даже не взглянув, и остановился у каменной летописи. Нола слышала, как он тяжело опустился на землю спиной к ней, не снимая маски дистикомба, и принялся изучать последние знаки, оставленные кремнем. — Водяную тварь звать Нолой, — произнес он. Она приподняла голову, щурясь от слабости. Значит, Фариз взаправду вписал её настоящее имя в историю своей жизни. — Мне жаль, Кадир. Он был… — Тебе надо было уйти со мной сразу, — жестко оборвал её мужчина. Голова Фримена слегка повернулась, и он указал пальцем на мелкую приписку под иероглифами с именем. Память подсказала Ноле, что вчера этих знаков еще не было — старик добавил их в самый последний момент, когда она уже спала. Превозмогая головокружение, девушка встала и подошла к стене. Она остановилась на почтительном расстоянии, чтобы не провоцировать воина, но достаточно близко, чтобы видеть символы своими глазами. — Что там написано? — А ты не знаешь? — мужчина бросил на неё короткий, колючий взгляд из-под капюшона. — Пожалуйста, Кадир. Читать по-фрименски я так и не научилась. Он хмыкнул, и на мгновение Ноле почудилось, что привычное упрямство возьмет верх и он промолчит. Но Кадир ответил, и голос его слегка дрогнул. — Он пишет, что принимает пурпурные ягоды смерти, отдавая влагу своему предназначению. Что не смерть забирает его, а он сам идет ей навстречу. Фримен резко поднялся. Нола, не ожидавшая такой стремительности, вздрогнула и инстинктивно сделала шаг назад. Но Кадир прошел мимо, тяжело ступая по камню, и взял литру. Пальцы на мгновение задержались на холодном боку сосуда, сжимая воду отца, но лицо оставалось непроницаемым. — Собирайся, — бросил он через плечо. — Нам нужно уходить сейчас. Пока солнце не село за горизонт и не началась буря. Все предвестники налицо: песок поет слишком тонко, и небо на востоке подернулось маревом. Нола не шелохнулась. Она продолжала всматриваться в стену, в те самые мелкие, неровные царапины, которыми Фариз подписал свой смертный приговор. «Отдавая влагу своему предназначению». Стоила ли её жизнь того, чтобы старик принял яд? Она медленно опустила взгляд, на свои босые, испачканные пылью ступни. Желудок снова скрутило спазмом, напоминающим о реальности. — Ты принес еду? Кадир замер у выхода, поправляя лямки фильтра. — Нет, — отрывисто бросил он. Девушка подняла на него глаза, полные непонимания и отчаяния. — Меня обнаружили с припасами, которые я утаивал. Теперь я должен вернуть табору вдвое больше того, что забрал за эти годы. Фримен достал из подсумка прочные кожаные ремни и продел их через кольца на горловине емкости, намертво притягивая сосуд к креплениям костюма. Теперь вода Фариза стала частью его собственной системы жизнеобеспечения. Литру скрыли тяжелые складки его маскировочного плаща, который не только прятал человека на фоне песка, но и гасил звон керамики о металл. — Либо я приведу им тебя и получу награду Муад'Диба, чтобы покрыть долг, либо смертный приговор вынесут и мне. Похлопав ладонью по выпуклости под плащом, Кадир добавил, — Он идет с нами. Тяжелый сосуд плотно прилегал к ноге, и каждый шаг сына теперь сопровождался едва слышным плеском воды отца. Нола шла, не поднимая головы. Весь её мир сузился до двух запылённых пяток Кадира, ритмично мелькавших впереди. Она старалась впечатывать свои стопы в его следы, боясь сбиться с этого ломаного, ритмичного фрименского шага, который больше напоминал конвульсии, чем ходьбу. Каждый раз, когда собственные ноги спотыкались или замедлялись, она чувствовала на себе взгляд мужчины. Он смотрел на неё с нескрываемой брезгливостью. Голод перерос в тупую, выжигающую пустоту. Организм, истощённый похоронами и двумя днями поста, сдался под аккомпанемент палящего солнца. Поскольку в желудок не попадало ничего, кроме сухого воздуха и вездесущей пыли, дистикомб перестал отдавать воду — телу просто нечего было перерабатывать. Горизонт внезапно накренился, становясь вертикальным, а рот наполнился скрипучим песком. Нола провалилась в вязкую, горячую черноту. Она не слышала, как выругался Кадир. Хорошо, что старик не успел обучить её чакобсе — гортанные, резкие ругательства фримена явно не предназначались для ушей знатной особы. Он приближался к ней, его шаги оставались такими же бесшумно-хищными, даже когда он злился. Когда Нола открыла глаза в следующий раз, мир был серым и затянутым маревом. Во рту ощущался привкус металла и чего-то теплого. Из её губ торчала гибкая трубка, подсоединённая к дистикомбу фримена. Они поморщились одновременно, почти синхронно. Кадир — от горького осознания того, что он, воин пустыни, только что добровольно отдал часть своей жизни, своей физиологической сути «водяной твари». Нола — от того, что в горло вливалась чужая влага, выжатая машиной из пота и дыхания этого упрямого, ненавидящего её человека. Он поспешно вырвал трубку, как только заметил, что взгляд девушки прояснился. Кадир опустился на одно колено, спиной к Ноле, и подставил сложенные замком руки, образуя упор. — Забирайся. Пристроишься на спине, — бросил он, не оборачиваясь. Нола замерла, глядя на широкие, обтянутые серым дистикомбом плечи. Изумление на миг вытеснило даже слабость. — Я дойду сама, — прохрипела она, пытаясь оттолкнуться от раскаленного камня. Фримен лишь сильнее сжал челюсти, и жилы на его шее натянулись. — Если ты подохнешь, я не получу платы. А если из-за твоей немощности нас обоих сожрет червь, клянусь — я найду тебя в царстве мертвых и убью еще раз. Живо! Спорить не было смысла. Нола из последних сил навалилась на его спину, вцепившись пальцами в жесткую ткань костюма. Кадир поднялся с пугающей легкостью, будто она весила не больше пустого бурдюка, и двинулся вперед своим рваным, неритмичным шагом. В такт его движениям в голове всплывали лица из прошлой жизни. Гурни Халлек с его шрамом и лютней, Дункан Айдахо — воплощенная сталь и грация. Лейт, с прямой осанкой и долгом в сердце. Нола усмехнулась, уткнувшись лицом в капюшон Кадира. Если бы этот заносчивый житель пустыни встретился с ними, ему пришлось бы очень быстро прикусить свой острый язык. Эти трое не прощали неуважения к тем, кого Дом Атрейдес взял под защиту. Спустя вечность скалы начали смыкаться, образуя узкий горловину, ведущую в сердце горного массива. Здесь тени были глубже, а воздух — тяжелее. — Там кто-то есть, — прошептала Нола, заметив мимолетное движение в расщелине сверху. Фримен не ответил, лишь крепче перехватил её под бедрами. Он знал, что за ними наблюдают уже давно. Один за другим, из-за острых выступов и скрытых ниш, начали проступать фигуры в дистикомбах. Они возникали бесшумно, словно сами камни обретали человеческие очертания. Десятки синих глаз, светящихся в полумраке, буравили их взглядами. Когда тропа вывела их к широкому уступу перед входом в основное убежище, Кадир остановился. Он глубоко вдохнул и выкрикнул в своды пещеры, срывая голос на хрип: — Ekhi hiyya zhi t’aga! Muad'Dib ni-asul! Слова, подхваченные эхом, заметались между стен, уходя вглубь коридоров. Кто-то в темноте повторил фразу, затем еще один голос, и еще — весть покатилась дальше, в самые недра сиетча. Нола чувствовала себя добычей под прицелом, но она лишь сильнее выпрямила спину, насколько позволяли угасающие силы. Вход в сиетч походил на провал в иную реальность, скрытую за многотонными шлюзами, отсекающими зной и песок. Поразил гул. Никакой тишины пустыни — здесь вибрировала сама жизнь. Это был огромный, вырубленный в базальтовой толще подземный город. Воздух здесь был густым, тяжелым, пропитанным резким ароматом коричного меланжа, запахом сотен немытых тел и едва уловимой сырости от работающих фильтров. Фримены расступались, их взгляды неотрывно следили за незнакомкой на спине соплеменника. Охотники в серых дистикомбах, сжимая рукояти крис-ножей, провожали девушку холодными, синими без белков глазами. Женщины, собиравшие росу у тканевых уловителей, замирали, сдергивая платки с лиц, чтобы получше разглядеть чужачку. Больше всего Нолу поразили дети. Их было много. Целые стайки чумазых, загорелых ребятишек разного возраста — от едва научившихся ходить младенцев до подростков с сухими, взрослыми лицами. Они бегали по каменным переходам, бесшумно, как тени, и в их глазах помимо детского любопытства, присутствовала настороженность молодых хищников. Кое-кто из мальчишек постарше уже держал пальцы на ножнах. Кадир резко остановился у глубокой ниши, вырубленной в стене перехода. Не говоря ни слова, он рванул чужачку за пояс и сбросил со своего плеча. Она тяжело приземлилась на четвереньки, ободрав ладони о шершавый гранит. Суставы и старые переломы ребер тут же отозвались тупой, ноющей болью. Не успела она подняться, как мужчина навис над ней, заслоняя спиной тусклый свет люмисфер. Его лицо, обветренное и злое, было в паре сантиметров от её лица. — Стой здесь и не шевелись, — приказной тон заставил детей поблизости замолкнуть. — Если я вернусь и не обнаружу тебя на этом самом камне, я выслежу тебя по запаху крови. Я догоню тебя и отрежу ноги, чужачка. Ты не сделаешь больше ни шага по этой планете без моего разрешения. Он развернулся и стремительно растворился в толпе фрименов, оставив Нолу одну под прицелом десятков враждебных, изучающих взглядов. Будто загнанный в угол зверек, девушка попятилась, пока не уперлась лопатками в холодный, шероховатый гранит. Точка опоры принесла мимолетное, обманчивое успокоение. Вдох. Выдох. Главное — дышать. — Эй… как тебя зовут? Звуки чистого, имперского Галакта мягко ударили по барабанным перепонкам. В голосе не было местного рокота, не было гортанных, сухих щелчков — слова текли плавно и легко, напоминая о далеких, благополучных планетах. Нола резко перевела взгляд на подошедшую. Незнакомка выделялась среди фрименской толпы как бельмо на глазу. Непривычно светлая, почти прозрачная кожа, блондинистые волосы, выбивающиеся из-под ярко-синей повязки, и глаза — обычные, человеческие глаза с еще белыми белками, не сильно тронутые синевой ибада. — Я тебя представляла совсем не так, — незнакомка с любопытством наклонила голову, рассматривая Нолу. — Но… не подумай, я ничего плохого не имею в виду. Ты хорошо выглядишь. Просто тебя тут возвели чуть ли не в ранг божества. Еще бы, сам Муад'Диб готов расплатиться за тебя целым бассейном воды. Блондинка сделала шаг ближе, заметив, как Нола сжалась, и поспешила смягчить тон: — Как твое имя? Я — Прим. Тоже не отсюда. Этот факт и так кричал о себе каждой деталью её облика, но Нола, всё еще оглушенная переменой обстановки, глупо переспросила: — Ты… не местная? Прим едва заметно кивнула и заговорщически улыбнулась. — Вот же кому-то повезло. Столько воды за одну тебя! Я бы сейчас всё отдала, чтобы просто искупаться в настоящем водоеме. Она воровато оглянулась на проходящих мимо суровых охотников и понизила голос до едва различимого шепота: — Хоть здесь такие слова и звучат как чистейшее кощунство. За такое фримены и прирезать могут. Прим тихо, беззлобно рассмеялась. Селима невольно подхватила этот смешок, хотя из её груди он вырвался сухим и рваным, больше похожим на кашель. Напряжение в плечах наконец начало понемногу спадать. К нише подошел рослый фримен, чье лицо было наполовину скрыто тканью платка. Он сдернул фильтр дистикомба, открывая густую черную бороду, тронутую сединой. Нола впилась взглядом в его резкие черты. Внутри испуганно звякнула струна узнавания — она точно видела это лицо раньше, на каладанских голограммах или в залах Арракина, но никак не могла поймать ускользающее воспоминание. — Покажи знак на шее, женщина, — требовательно произнес он. Голос его рокотал, как принято у вождей. Девушка нахмурилась и инстинктивно вжалась в плечо Прим, ладонь снова дернулась к пустому поясу, где раньше был нож. — Всё нормально, это Стилгар. Он хороший, — поспешно зашептала блондинка, пытаясь удержать Нолу на месте. — Хороший до тех пор, пока ты делаешь то, что тебе велят! — отрезал вождь, сужая синие глаза. — Покажи знак и назови свое настоящее имя. Чужачка упрямо вздернула подбородок: — Шаи-Халь. — Кровь Шаи-Хулуда!.. — Стилгар зло сплюнул на базальт. — Настоящее имя, я сказал! — А ты готов принять меня в свой сиетч насовсем, чтобы я назвала его? — в тон ему бросила Нола. Прим со Стилгаром переглянулись. Суровый фримен на секунду опешил от такой осведомленности, ноздри его хищно раздулись. Он резко развернулся к толпе и разразился яростной, пулеметной очередью слов на чакобса, выискивая кого-то глазами среди проходящих людей. Когда из людского потока вынырнул угрюмый Кадир, Стилгар коршуном налетел на него. Они тут же сцепились в глухом, ожесточенном споре. Кадир огрызался, указывая пальцем в сторону девушки, а Стилгар хватал его за наплечники дистикомба, едва ли не тряся от злости. В этот момент по переходам сиетча разнесся монотонный, ритмичный стук барабанов из кожи песчаных прыгунов, перекрывая их ругань. Ему вторил высокий, звенящий мотив флейты. Где-то в дальнем конце зала стайка детей с радостными криками пустилась в пляс, выбивая ногами дробь на камнях. — Что происходит? — Нола растерянно огляделась. — Сейчас начнется праздник, — Прим грустно, но понимающе улыбнулась. — Для сиетча это немыслимое благо. Целое море воды. Они уже празднуют... Они уверены, что ты — та самая Женщина Муад'Диба. Сквозь толпу танцующих к ним протиснулась грузная, широкоплечая фрименка. В руках она бережно несла глубокое глиняное блюдо, доверху наполненное круглыми, темными шариками. Закуска влажно поблескивала, испещренная мириадами крошечных, искрящихся вкраплений. Специя. Концентрированный, чистый меланж, замешанный на соке пустынных плодов. — О, ниш-фи, халла… — Прим испуганно покачала головой, прижимая ладонь к груди и заговорив на ломаном чакобса. Она покосилась на Нолу и торопливо зашептала уже на Галакте: — Нет-нет, спасибо. Мне сегодня нужно держать голову трезвой. Пустой, изнывающий от голода желудок Нолы скрутило спазмом при одном только запахе густой, приторно-сладкой корицы. Прежде чем блондинка успела её перехватить, чужачка рванулась вперед и схватила с блюда мерцающий шарик. — Стой! Прим дернулась, мертвой хваткой вцепившись Ноле в запястье у самого рта, но было поздно. Та успела разжевать и проглотить добрую половину плотной, маслянистой массы. — С ума сошла?! — ахнула блондинка, отталкивая её руку. — Это слишком большая порция! Но сок специи уже обжег рецепторы. Горький, огненный вкус хлынул по пищеводу, и голодный желудок мгновенно впитал концентрат. Нола рвано выдохнула, уставившись перед собой. Фрименская толпа стремительно теряла к ней интерес. Люди больше не разглядывали её как диковинку. Мужчины и женщины, соприкасаясь плечами, входили в общий, гипнотический ритм танца. Барабаны гремели всё неистовее, флейты срывались на пронзительный визг. Сиетч праздновал свою будущую воду, и это безумие заражало воздух. А затем реальность исказилась. Сначала пришла вспышка тепла внизу живота, которая за секунду превратилась в бушующий пожар. Пряной резонанс в крови, подогретый чистым меланжем, взвыл, срывая все внутренние предохранители. Звуки барабанов перестали быть просто шумом — они превратились в тяжелые, осязаемые удары, которые били прямо по ребрам, заставляя сердце стучать в такт фрименской коже. Цвета вспыхнули с безумной, режущей глаза силой. Ткань чужих плащей казалась живой, люмисферы оставляли в воздухе длинные шлейфы фосфорического света. Но самое страшное и прекрасное — она перестала чувствовать себя собой. Эмоции сотен людей вокруг: их яростная радость, дикая похоть, торжество, скорбь по погибшим и вековой голод пустыни — всё это хлынуло в открывшееся сознание единой, сокрушительной волной. — Вернись! — где-то бесконечно далеко, сквозь толщу воды, кричала Прим. Но тело уже не принадлежала себе. Животное, первобытное удовольствие вытолкнул её из ниши прямо в ревущую толпу. Ноги сами подхватили безумный ритм. Изгибаясь, точно змея под палящим солнцем, она закружилась среди фрименов. Откинув голову назад, Нола ловила лицом густой, горячий воздух, пропитанный испарениями тел. Она смеялась, не слыша собственного голоса, вплетаясь в общий узор тел, растворяясь в этом подземном улье, где больше не было боли, страха и тоски. Были только песок, ритм и пламя, выжигающее разум дотла. Пространство сиетча окончательно потеряло форму, превратившись в калейдоскоп из лиц, звуков и вспышек света. Внезапно из этого марева соткался Лейт. Он лучезарно улыбнулся и шутливо отдал ей честь своей единственной уцелевшей рукой. Нола, заливаясь смехом, подхватила его под локоть, и они вместе закружились в безумном вихре среди десятков других пар, слившихся в единый танцующий организм. Краем глаза сквозь пелену меланжевого транса она выхватила Киту — девочка вместе со своим братом Мироном весело прыгала в самом центре кучки загорелых фрименских ребятишек. Оба выглядели такими безмятежными, такими счастливыми, какими никогда не были в суровой яви. У самых барабанов, прямо на камнях, сидел Фариз. Его седая борода тряслась от хохота, он изо всех сил хлопал своими изуродованными ладонями в такт музыке и что-то кричал ей, захлебываясь гордостью. В какой-то момент Ноле почудилось, что чьи-то до боли знакомые, благородные пальцы мягко, по-отцовски погладили её по растрепанным волосам. Герцог Лето… Сердце защемило от фантомного тепла. Ритм бешено ускорялся, барабаны выбивали нечеловеческий темп, но ноги не знали усталости, словно Нола обрела крылья топтера. Она кружилась, смеялась навзрыд, растворяясь в сотнях ликующих, единокровных душ. Пустыня приняла её. Пустыня исцелила её. И вдруг среди беснующейся, поющей толпы серо-зеленые глаза наткнулись взглядом на фигуру, стоявшую у дальней стены, в глубокой тени базальтового выступа. Мужчина. На нем была потрепанная одежда контрабандиста. Грузный, шрамированный, с тяжелым подбородком. Гурни Халлек. Он стоял, намертво впившись пальцами в собственный ворот, словно ему не хватало воздуха, и ошеломленно, со смесью дикого ужаса и неверия всматривался в её кружащийся силуэт. На его лице застыла такая буря живых, неистовых эмоций, какую истощенный наркотиком разум Нолы просто не смог бы сгенерировать. От этой фигуры исходило мощное, осязаемое излучение живого человека. Гурни был жив. Он стоял здесь, в паре десятков шагов. Ноги сами понесли её вперед, к наставнику, но стоило сделать шаг, как шея конвульсивно дернулась. Резонанс, точно невидимый поводок, заставил спешно повернуть голову в сторону. Там, чуть поодаль от беснующейся толпы, облокотившись на выступ, расположился человек. Он неустанно, не мигая следил за каждым её движением. На нем был обношенный дистикомб, но густая синева ибада еще не успела окончательно поглотить глубину карих, таких знакомых глаз. Нола широко, безумно улыбнулась. За долю секунды она пересекла разделявшее их расстояние и слепо вцепилась в его ладони, которые он дружелюбно, словно предвидя это, протянул навстречу. — Мне жаль… — выдохнула девушка. Юноше пришлось наклониться к самому её уху, чтобы расслышать слова сквозь грохот барабанов. — Но я скоро присоединюсь к тебе. Я так жду встречи… С тобой Пол. Со всеми вами. Он медленно поднял голову, всматриваясь в расширенные, затуманенные наркотиком зрачки. Рвано, едва заметно кивнул и горько, обреченно улыбнулся. — Прости меня, — одними губами вымолвил наследник Дома Атрейдесов. В ответ Нола лишь покачала головой. Ей хотелось донести, что всё это время она до ужаса боялась признать его погибшим, но теперь, видя его тихий призрак, зная, что его земные мучения окончены, она наконец чувствовала облегчение. Ей больше не было страшно. Но стоило пальцам скользнуть по его руке, как кожа наткнулась на что-то холодное, твердое и массивное. Металл. Этот резкий, чужеродный для призрачного видения холод заставил истощенный разум стремительно трезветь. Наркотическое марево осыпалось, обнажая сухие факты. Нола опустила взгляд на их соприкасающиеся руки и силой развернула чужую ладонь тыльной стороной кверху. На пальце юноши тускло, но грозно мерцала тяжелая платиновая печатка с профилем ястреба. Кольцо герцога Лето. Мертвые не носят чужой металл. Мгновенно их взгляды снова скрестились, и девушка онемела от страшного, оглушительного осознания, прошившего насквозь. Это был не призрак. Резонанс взвыл внутри, подтверждая осязаемую, бьющую через край жизнь этого человека. Наследник был здесь. Он дышал. — Прости, — повторил он, голос сорвался. — Прости меня, Нола. Пол рванул хрупкое тело к себе, намертво замыкая кольцо рук на изломанной спине, и с силой прижал к груди, уткнувшись лицом в её плечо. Тело под дистикомбом вздрогнуло. — Нола…