Часть 11. "Друзья твоих мамки и папки"

— Папа! — он сполз с дивана, подбежал, обхватил ноги. — Ты опять на лаботе был? — На работе был, — Костя подхватил сына на руки, прижал к себе. Глеб обнял его за шею, повис, как маленький медвежонок. — А ты что не спишь? — Я тебя здал. Пап, а посему Алина у нас? — Потому что тётя Оля в больнице. Немного заболела. Алина поживёт у нас несколько дней. — А дядя Паса? — Глеб нахмурился. — Он где? — Дядя Паша... тоже приболел, — сказал Костя. — Сильно? — Не очень. Но пока не может забрать Алину.       Глеб кивнул, принял информацию к сведению. Потом сказал: — Надо их вылесить. Я бы вылесил. — Я завтра и пойду их лечить. — А мозно я с тобой? — Нет, ты будешь дома. С Алиной помогать. — Помогать, — поправил Глеб. — Я умею помогать. — Вот и поможешь бабушке Нине. Ты же у меня взрослый уже, а Алина маленькая.       Глеб вздохнул тяжело, по-взрослому, но спорить не стал. Сказал только: — Пойдём узынать. Бабуска котлеты сделала, твои любимые! — Ты уже поел? — Да, — Глеб кивнул. — Но я с тобой посизу. Чтобы ты один не скутсял.       Кулыгин улыбнулся, поцеловал сына в макушку и пошёл на кухню. После ужина они вернулись в гостиную. Глеб сразу устроился на полу со своими солдатиками — армия уже ждала генерала. Костя прилёг на диван, прикрыл глаза, слушая, как сын командует войсками. — Зелёные — в атаку! Синие — засисяются! Красные — в засаде! Это хитлый план, их никто не видит! — А если их увидят? — лениво спросил Костя. — Тогда они будут длаться. Но они сильные. Они победят. — Уверен? — Ага. Они же мои.       Глеб переставил нескольких солдатиков, сдвинул ряды, что-то зашептал — видимо, обсуждал стратегию с самим собой. Потом вдруг спросил: — Пап, а кто ховошие? — А кто, по-твоему? — Зелёные, — уверенно сказал Глеб. — А синие — пвохие. Потому сто они напали пелвыми. — А если синие просто защищались?       Глеб задумался. Потом переставил синего солдатика вперёд, к зелёным. — Тогда пусть они тозе будут ховошими. Все будут ховошими. И никто не будет воевать. — Так не бывает, — усмехнулся Костя. — А у меня бывает, — твёрдо сказал Глеб. — Я же генелал. Я командую.       Он переставил ещё несколько фигурок, удовлетворённо осмотрел поле боя. — Всё. Мир. Теперь лечить ланеных.       Глеб отложил солдатиков и потянулся к игрушечному чемоданчику, который стоял у дивана. Достал стетоскоп, надел на шею. Пластмассовая коробочка с зелёным крестом — "аптечка" — пристроилась рядом. — Так, кто у нас ланеный? — Глеб деловито осмотрел поле боя. — Вот этот. Он лежит. Знасит, ланеный.       Он взял солдатика, приложил стетоскоп к его пластмассовой груди. — Дысыт. Селце бьётся, но слабо. Надо укол! — Укол? — Кулыгин приоткрыл один глаз. — Ага. Я сделаю укол. И зелёнкой помазу. Зелёнка всё лечит. — Это точно, — усмехнулся Костя.       Глеб аккуратно приложил игрушечный шприц к солдатику, потом достал пластмассовую баночку с зелёной крышечкой и старательно "помазал" раненого. — Всё. Теперь он будет зыть. — Глеб отложил вылеченного солдатика, взял следующего. — Этот тозе ланеный. Его тозе надо лечить. — Много раненых? — Много. Война же была, — Глеб вздохнул. — На войне всегда много ланеных. — Откуда ты знаешь? — Я умный, — серьёзно сказал мальчик. — Я всё знаю.       Кулыгин не сдержал улыбки. Глеб вылечил всех солдатиков, аккуратно сложил их в коробку. Потом снял стетоскоп, но не убрал, а положил рядом — на случай, если понадобится. Обошёл с ним комнату, прикладывая то к стулу, то к телевизору, то к игрушечной машинке скорой помощи. — У всех селце бьётся, — объявил он. — У всех всё ховошо.       Потом подошёл к дивану, заглянул отцу в лицо. — Пап, а у тёти Оли сто болит? — Сердце, — сказал Костя. — Немного. Она перенервничала. — А ей зелёнка нузна? — Зелёнка от нервов не помогает. — А сто помогает? — Покой и специальные лекарства.       Глеб кивнул, обдумывая услышанное. Потом спросил: — А дяде Пасе зелёнка нузна? — Дяде Паше? — переспросил Костя. — Ну да. Ты сказал, он тозе заболел. А чем он заболел?       Кулыгин помолчал. — Он простудился, — сказал он. — Сильно. А ещё у него явно не всё хорошо с головой. — А, — Глеб кивнул. — Тогда зелёнка не помозет. Зелёнка для царапок. А от плостуды — чай с малиной. И таблетоськи, котолые миклобов убивают во лту и голове! — Откуда ты знаешь? — Бабуска так лесила меня, когда я болел. И мёд. Ещё мёд помогает. — Помогает, — согласился Костя. — Я бы дяде Пасе мёда дал, — сказал Глеб серьёзно. — И чай, с малиной. Он бы попил и сразу выздоловел. — Обязательно передам, когда увижу. — А ты его увидишь завтла? — Постараюсь. — Тогда скажи ему, стобы пил чай и таблетоськи. — Ты прямо настоящий врач, — улыбнулся Кулыгин. — Ага, — Глеб гордо поднял подбородок. — Я как ты, папа.       Он забрался на диван, примостился рядом с отцом. В гостиной стало тихо. За окном капало с крыш — снег таял. Из комнаты донёсся тихий плач — Алина проснулась. Костя осторожно переложил Глеба на подушки, встал, прошёл к ней. — Я сейчас, — шепнул он сыну. — Поспи. — Не хочу спать, — пробормотал Глеб, но глаза уже закрывались.       Кулыгин взял Алину на руки. Девочка плакала негромко, но настойчиво — маленький ротик кривился, кулачки тряслись. Он прижал её к груди, покачал. — Ну что ты, маленькая? Что ты? Всё хорошо. Ты у нас в гостях, у Кулыгиных, мы друзья твоих мамки и папки. Тут безопасно.       Алина всхлипнула, притихла. Посмотрела на него мутными спросонья глазами — и вдруг замерла, будто прислушиваясь к голосу. — А глазки у тебя Олины, — тихо сказал Костя. — Точно такие же, серьёзные. Сразу видно — командирша будет.       Он прошёлся по комнате, мерно покачивая девочку. Глеб уже спал, разметавшись на подушках, одна рука свесилась с дивана. — А бровки — Пашины, — продолжал Кулыгин, разглядывая маленькое личико. — Вот так нахмуришься — и вылитый отец. Тоже мне, врач скорой. Тоже мне, герой. Куртку отдал, шапку отдал, а сам простудился, лежит теперь, наверное, чай с малиной пьёт.       Алина смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое, от чего у Кости защемило в груди. — Выздоровеет твой папа, — сказал он твёрдо. — Обязательно выздоровеет. Потому что ему нельзя не выздороветь. Ты у него маленькая. И мама твоя его ждёт. И мы все ждём. Он же врач. Он знает, что надо вернуться... Ой, точнее, лечиться.       Алина икнула, открыла глаза — и вдруг улыбнулась. Кулыгин замер. — Вот это Олина улыбка, — выдохнул он. — Точь-в-точь. Когда она меня впервые зауважала. Тогда тоже улыбнулась так. Я думал, убьёт, а она улыбнулась.       Девочка закрыла глаза, вздохнула и снова уснула — доверчиво, расслабленно, будто поняла, что здесь ей ничего не угрожает. Кулыгин сел на диван рядом со спящим Глебом, устроил Алину Павловну поудобнее на руках. Сын во сне что-то пробормотал, подвинулся, прижался к отцовскому боку. Костя смотрел на них — на своего мальчика, который уже совсем большой, и на эту крошечную девочку, которая только начинает жить. И думал о том, что ему бы тоже неплохо было бы сейчас поспать. Завтра сложный день, он будет искать этого папашку-недотёпу. По всем больницам. По всем моргам. По всем адресам, которые только можно вспомнить. Он найдёт его. Ради этой улыбки, ради семьи Рыковых.       За окном капало. Снег таял. Март наконец-то похож на март. — Кость, ты спишь? — очень тихо спросила Тартакова, заглянув в гостиную.       В ответ она увидела, как он открыл глаза и покачал головой, стараясь не разбудить детей. Малышка спала у него на груди, Глеб привалился к отцовскому боку, накрытый пледом. — Мне нужно с вами поговорить, — шепнула Нина Михайловна.       Кулыгин кивнул. Осторожно, стараясь не потревожить девочку, переложил её на руки Тартаковой. Та приняла Алину привычным движением — сразу к плечу, поддерживая головку. Костя подхватил Глеба, отнёс в детскую, уложил в кроватку. Сын даже не проснулся — только всхлипнул во сне, перевернулся на бок и затих.       Алина снова уснула — старые пелёнки, в которых когда-то спал Глеб, пахли детством и чем-то родным. Тартакова положила девочку в кроватку-люльку, ту самую, что стояла в углу спальни уже несколько лет — всё не могли продать, всё думали, вдруг пригодится. — Как будто знали, — тихо сказала она, поправляя одеяльце. — Что? — Да так, — она обернулась. — Пригодилась люлька, я как чувствовала!       Они прошли на кухню. Он сел за стол, потёр лицо руками. — Нина Михайловна, завтра с утра к нам придёт мой друг Андрей. Я его напою кофе, позавтракаем, и мы поедем искать Пашку. Извините, что так... — Поняла тебя, — она села напротив, сложила руки на столе. — Ничего страшного. Вам с утра завтрак сделать? Или ты сам? — Я сам. Он очень рано приедет, часов в шесть. Не переживайте, я всё сделаю. Вы с детьми поспите. — С детьми, — она усмехнулась. — Алина всю ночь, может, и проспит, а Глеб в семь уже как огурчик. Он же ранняя пташка. — Тогда вы с ним позавтракаете без меня. — А вы куда? Искать Пашу? — Да. Я район объеду. Гром сказал, у него есть люди, он по своим каналам пробьёт. — Гром? — Тартакова нахмурилась. — Это тот... Ну, из прошлого? — Тот самый. Но он уже не... — Костя запнулся. — Он нормальный. Поможет. Не переживайте. — Я не сомневаюсь, — она помолчала. — Кость, а что Ольге сказали? Поиски-то идут? — Идут. Следователь звонил, сказал, что ориентировки разослали, больницы все обзвонили. Но пока ничего. — А в моргах? — В моргах тоже. Был один... но не он. — Господи, — она перекрестилась. — Чтоб нашёлся, чтоб живой.       Кулыгин смотрел на её руки — старые, в морщинах, но всё ещё крепкие. Они когда-то держали Раю, потом Глеба, теперь Алину. И каждый раз боялись — за жизнь, за здоровье, за то, что может не хватить сил. — Найдётся, — сказал он. — Я найду. — Ты же не один будешь? — С Громом, точнее, с Андреем. Его так зовут.       Нина Михайловна кивнула, встала, налила чай. Поставила чашку перед Костей, села напротив. — А что Ольге сказали? Она знает, что вы завтра едете? — Знает. Я ей позвоню утром, как соберёмся. — Она там одна, в больнице, — Тартакова покачала головой. — Хоть бы кто-то с ней посидел. — К ней Ломагин обещал заехать. — Ну хоть так.       Она допила чай, поставила чашку в раковину. — Кость, а ты сам-то как? — Нормально. — Врёшь, — она посмотрела на него внимательно. — Я тебя знаю. Ты переживаешь. — Переживаю, — признался он. — Но не могу же я раскиснуть.       Они помолчали. За окном капало, где-то в доме тихо гудел холодильник. — Ты иди спать, — сказала Тартакова. — Завтра рано вставать. — А вы? — А я ещё посижу. Схожу, проверю, как Алина, Глеба накрою.       Кулыгин встал, подошёл к ней, поцеловал в щёку, крепко обнял. — Спасибо вам, Нина Михайловна. — За что? — За то, что вы у нас есть. За Глеба. За Раю... За всё. — Иди уже, герой. Спать. — Смахнув подступившую слезу, ответила женщина.       С утра приехал Громов, как пообещал, около шести.