Часть 12. "Гром"

      Около шести раздался звонок в дверь. Кулыгин уже был на кухне — кофе сварил, бутерброды нарезал, даже успел принять душ. Он открыл дверь и увидел Грома. Тот стоял на пороге в чёрной куртке, с сумкой через плечо, бодрый. — Ты чего так рано? — спросил Костя, пропуская гостя. — Сам сказал в шесть, — Гром прошагал на кухню, огляделся. — Пахнет хорошо. Кофе? — Кофе. Садись.       Гром сел за стол, окинул взглядом бутерброды. — Это всё нам? — Это тебе. Я уже позавтракал. — Молодец, — Гром взял бутерброд, откусил половину. — Дисциплинированный. Как в армии. — Я в армии не служил. — А я служил. И знаешь, — он прожевал, запил кофе, — там тоже кормили. Но не так. Тут у тебя вкусно.       Кулыгин сел напротив, смотрел, как Гром уплетает бутерброды. Тот ел быстро, но аккуратно — привычка, наверное, с прошлой жизни. Или с этой. — Ты чего уставился? — Гром поднял голову. — Сам говоришь, позавтракал. Не завидуй. — Не завидую. — А чего смотришь? — Думаю, куда поедем сначала.       Гром допил кофе, поставил чашку. — Сначала в центральную приёмную. Я там человека знаю, он по своим каналам пробьёт. Потом по моргам. У меня список адресов. — Откуда? — Знаю, — Гром усмехнулся. — У меня тоже знакомые есть. Не только у тебя.       Кулыгин хотел что-то сказать, но в этот момент из коридора донеслось шарканье. — Костя? — голос Тартаковой был сонный. — Это уже твой друг? — Да, Нина Михайловна, — отозвался Костя. — Мы тихо, вы спите. — Уже не сплю, — она заглянула на кухню, кутаясь в халат. — Здравствуйте, Андрей. — Здрасте, — Гром кивнул, даже попытался встать, но Тартакова махнула рукой. — Сидите, сидите. Я только чайник поставлю. — Мы уже позавтракали, — сказал Костя. — А я не с вами. Я себе чай сделаю. — Она подошла к плите, включила чайник. — Вы надолго? — На весь день, наверное, — Костя посмотрел на Грома. — Как получится. — Тогда удачи вам. — Она повернулась к ним, улыбнулась. — Найдёте Пашу, я знаю.       Гром посмотрел на неё, потом на Костю. — Найдём, — сказал он. — Не в первый раз.       Тартакова кивнула, взяла кружку, налила чай. Вышла в гостиную, чтобы не мешать. Гром доел последний бутерброд, вытер рот салфеткой. — Что там у тебя? — спросил он, кивая на рюкзак у стула. — Вода, перекусить, фонарик, аптечка, — Костя перечислил. — Документы. Фото Паши. — Фотку давай сюда, — Гром протянул руку. — Я свои людям скину.       Кулыгин достал телефон, открыл фото. На нём счастливый Рыков стоит рядом с Ольгой, обнимая её за талию, оно было сделано ещё до свадьбы Кости. Гром посмотрел, кивнул. — Вообще, фото лучше распечатать. Нормальный мужик. Найдём. — Найдём, — повторил Костя.       Он встал, проверил, всё ли взял. Рюкзак, телефон, зарядка, папка с документами. На столе осталась игрушечная скорая, которую Глеб отдал ему. Костя посмотрел на неё, сунул в карман куртки. На всякий случай. — Это что? — Гром поднял бровь. — Сын дал. Чтобы быстрее доехал.       Гром усмехнулся, но ничего не сказал. Кулыгин вышел в коридор, заглянул в гостиную — Тартакова сидела на диване, пила чай. — Нина Михайловна, мы пошли. — Идите, идите. Я за детьми присмотрю. — Спасибо.       Он подошёл к детской. Глеб спал, одеяло снова сползло. Костя поправил, поцеловал сына в лоб. Глеб пошевелился, что-то пробормотал, но не проснулся. Потом заглянул в спальню. Алина лежала в люльке, кулачок у щеки, губы надуты. Костя наклонился, коснулся пальцем её ладошки. — Я скоро, маленькая. Твоего папку найду.       Она сжала его палец во сне. Костя постоял секунду, потом аккуратно высвободил руку. В прихожей его ждал Гром, уже в куртке. — Всё? — Спросил он. — Всё. — Натягивая куртку, ответил Кулыгин.       Они вышли на улицу. Светало. Снег почти растаял, с крыш капало, асфальт блестел под утренним солнцем. Гром достал ключи от машины, нажал на брелок — в конце двора моргнула чёрная иномарка. — Ты на чём? — спросил Костя. — На своей. Садись. — А моя? — Потом заберёшь. На одной быстрее.       Кулыгин кивнул, открыл дверь. В машине пахло кожей и табаком. Гром сел за руль, завёл двигатель. — Пристегнись, — сказал он. — Я быстро езжу. — Я помню.       Гром выехал со двора, свернул на проспект. Город просыпался — первые троллейбусы, машины, дворники сметали с тротуаров последний снег. — Я же сказал, сначала в центральную, — сказал Гром. — Там у меня человек. Он пробивает всех, кого привозят, откуда привозят, куда направляют. — А он не спросит, зачем тебе? — Спросит. Я скажу, что друг. — И всё? — И всё. — Гром покосился на него. — Ты в мои дела не лезь, я в твои не лезу. Нам Пашку найти надо, а не разговоры разговаривать. — Ладно, — Костя откинулся на сиденье.       Машина неслась по мокрому асфальту, и солнце вставало над городом. Март наконец-то стал мартом. — О, так Восьмое марта завтра! — восхищённо воскликнул Кулыгин.       Они проезжали мимо машин, из которых уже торговали тюльпанами — красными, жёлтыми, оранжевыми. Мокрые букеты стояли в вёдрах прямо на асфальте, сверкали каплями на солнце. — Тебе букетик купить, что ли? — усмехнулся Гром. — Да я про то, что, возможно, Паша готовит Ольге подарок. — Костя смотрел на цветы за окном. — И да, нужно будет купить букетиков, Оле, Нине Михайловне, Любе, Нике, Томе, Лизе, Эвелине, Яне, Лере... Он загибал пальцы, сбился, начал заново. — Нине Михайловне, Оле, Любе... Райке... — Ну ни фига себе ты бабник, — хмыкнул Гром. — У меня только одна женщина. — Да иди ты! — Костя махнул рукой. — Надо будет с мужиками скинуться на букеты. И подарки ещё купить. — А не поздновато вы начали? Завтра уже праздник. — Поздновато, — вздохнул Кулыгин. — Но у нас обстоятельства. Думаешь, я о цветах думал, когда Паша пропал? — Ладно, — Гром сбавил скорость, пропуская женщину с коляской. — Найдём твоего друга — успеешь и цветы купить, и подарки. До завтра ещё целый день. — А если не найдём? — Найдём, — Гром сказал это так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Москва маленькая. Если что — Камчатку подключим.       Кулыгин посмотрел на него. Гром вёл машину уверенно, одной рукой, второй достал из кармана пачку сигарет, потом сунул обратно — не закурил. — Бросаешь? — спросил Костя. — Пытаюсь, — Гром усмехнулся. — Не получается. Как у тебя с цветами. — Аналогия так себе. — А мне нравится.       Они свернули на Садовое кольцо. Город просыпался — первые троллейбусы, редкие машины, дворники сметали с тротуаров последний снег. Из подземного перехода вынырнула девушка с охапкой мимоз — жёлтые пушистые шарики горели на солнце. — Смотри, — Костя показал на неё. — Мимозы. Оля их любит. И Рая любила. Говорила, что они пахнут весной.       Гром покосился на него, но ничего не сказал. Только добавил газу. Помолчали. За окном мелькали витрины, украшенные к празднику, баннеры с тюльпанами, растяжки "С 8 Марта!". — Слушай, — Гром нарушил тишину. — А твоя-то? Бывшая, Элла? Ей цветы даришь? — Нет, — Костя поморщился. — Мы с ней разошлись. Давно. — А новая есть? — Новая? — Кулыгин усмехнулся. — Мне сейчас не до новых. — Ну, а та, Любка? Или Яна? — Ты откуда их знаешь? — Я всё про тебя знаю, Костян, — Гром усмехнулся. — Слежу. — Придурок. — Сам придурок. Цветы купить не мог заранее. — У меня Глеб, работа, Паша, Оля, суд, Алина, опять же... — Ладно, ладно, — перебил Гром. — Оправдывайся. Купим твои цветы, всем твоим бабам купим. Все успеем.       Гром свернул на стоянку, заглушил двигатель. — Приехали.       Они вышли из машины. У входа в центральную приёмную стоял мужчина в медицинском халате, курил, щурился на солнце. Увидел Грома, кивнул. — Андрюха! Давно не видел. — Здорово, Лёха. — Гром подошёл, пожал руку. — Дело есть. — Какое? — Человек пропал. Врач. Третьего марта. Надо пробить.       Мужчина посмотрел на Костю, потом на Грома. — Свои? — Свои. — Заходите.       Они прошли внутрь. В коридоре пахло лекарствами и бумагой. Алексей провёл их в маленький кабинет, сел за компьютер. — Фамилия? — Рыков, Павел Дмитриевич. Врач скорой.       Лёша застучал по клавишам. Смотрел в монитор, листал, хмурился. — Нет такого, — сказал он через минуту. — Ни в приёмных покоях, ни в стационарах. В морги не отправляли. Во всяком случае, под этой фамилией.       Кулыгин выдохнул. Не понял — облегчение это или разочарование. — А под другими фамилиями? — спросил он. — Если без документов? — Таких много, — Алексей покачал головой. — За последние дни — десятки. Без сознания, без документов, в обморожениях. Вам по всем моргам ехать надо. Лично смотреть. — Мы и поедем, — сказал Гром. — Спасибо, Лёх. — Держитесь там. — Мужчина встал, пожал руку Косте. — Найдётся ваш друг. — Спасибо.       Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось выше, снег блестел, слепил глаза. — Куда теперь? — спросил Костя. — В одно место. Камеры стоят по всему городу. Если твой Пашка хоть раз попал в объектив — мы его найдём. — Камеры? — Костя нахмурился. — Это же... — Закрытое, — кивнул Гром. — Но у меня там человек. Свой. — Откуда? — Знаю, — Гром усмехнулся. — Поехали.       Машина свернула. Солнце висело над Москвой-рекой, снег таял, и город казался новым, чистым, готовым к весне. — Куда едем? — спросил Костя. — В центр. Там здание. Не спрашивай какое. — И кто твой человек? — Кличут Котом. — Гром усмехнулся. — За то, что всегда на ноги приземляется. Да и сам поймешь, почему Кот. — Тюремная кличка? — А какая разница? — Гром покосился на него. — Он нам поможет. У него доступ ко всем камерам города. Мы посмотрим всё, что записано третьего марта, с того района, где девчонку нашёл твой Пашка. — Откуда ты про девочку знаешь? — Я всё знаю.       Кулыгин откинулся на сиденье. — А законно это? — А ты хочешь законно? — Гром усмехнулся. — Законно твоего друга через месяц найдут. В морге.       Кулыгин промолчал. — Ты же сказал, что бросил заниматься таким, — тихо сказал Костя. — Ты меня вынудил! — Гром дёрнул руль, обгоняя фуру. — Я мог сегодня весь день валяться дома с любимой женщиной, а в итоге? Таскаюсь с тобой! — Ладно, я понял, извини. — То-то же, — Гром покосился на него, и в глазах мелькнула усмешка. — Но ты мне должен. Три ужина для меня и моей дамы! С алкоголем! — Договорились. — И цветы моей женщине. Тоже должен. Сам выберешь, но подарю я. — Сделаю, — Костя усмехнулся. — Как найдём Пашку. — Когда найдём, — поправил Гром.       Они въехали во дворы, остановились у серого здания. Никаких вывесок, глухие стены, камеры по периметру. Гром заглушил двигатель, огляделся. — Приехали. Дальше пешком.       Они вышли из машины. Гром набрал номер. — Кот, мы у входа. Открывай.       Через минуту железная дверь щёлкнула, открылась. В проёме стоял невысокий пухленький мужчина в очках, с быстрыми глазами. Оглядел Костю, кивнул Грому. — Пр-роходите. Быстр-ро. — Картавя букву "р", скомандовал Кот.       Они прошли внутрь. Коридор, ещё одна дверь, потом помещение с десятками мониторов. На экранах — улицы, перекрёстки, дворы. Всё серое, мокрое, мартовское. — Садитесь, — Кот указал на стулья перед центральным монитором. — Что ищем? — Человека, — Гром достал телефон, показал фото. — Третьего марта, вот этот район. — Указал на номер дома Арефьевой. — Время — где-то с шести до девяти утра.       Кот кивнул, застучал по клавиатуре. На экране поплыли кадры — чёрно-белые, рябые, но разобрать можно. — Вот пар-рк, — Кот увеличил изображение. — Камер-ра у входа. Смотр-рим.       Кулыгин вцепился в подлокотники стула. На экране мела метель, снег залеплял объектив. Время шло — три, четыре, пять. — Стоп, — сказал Костя. — Назад.       Кот отмотал. На скамейке у входа сидела девушка — Соня, в чём-то светлом, без шапки. Рядом с ней — мужчина. Паша. В куртке, в шапке, с сумкой через плечо. — Это он, — выдохнул Кулыгин.       На экране Паша снял куртку, накинул на девушку. Снял шапку, надел ей на голову. Сказал что-то, показал рукой — мол, сиди здесь. Потом пошёл прочь, к дороге. Кот переключил на другую камеру — ту, что смотрела на шоссе. Паша стоял на обочине, в одной кофте, махал рукой. Сумка болталась на плече. Мимо проезжали машины — фуры, легковушки. Никто не останавливался. — Давай, давай, — прошептал Костя. — Кто-нибудь, остановись.       Наконец — светлая иномарка. Притормозила, сдала назад. Из машины вышел мужчина, подошёл к Паше. Они о чём-то поговорили. Потом Паша сел на заднее сиденье. Дверь закрылась. Машина уехала. — Номер! — крикнул Гром. — Номер видно?       Кот увеличил. Изображение поплыло, стало зернистым. — Не видно, — сказал он. — Метёт сильно. Но мар-рку можно определить. "Мер-рседес", светлый, сер-рый или белый, года так 2020-2022. — Этого мало, — Костя сжал кулаки. — Нам номер нужен. — Я скину ор-риентир-ровку своим, — сказал Кот. — Может, на другой камер-ре всплывёт.       Он застучал по клавишам, переключая каналы. На экране замелькали улицы, перекрёстки, дворы. — Вот, — Кот остановил. — Камера на выезде из р-района. Та же машина. Смотр-рите.       На экране — светлый "Мерседес" выезжает на шоссе. Изображение чётче — снег почти кончился, светает. Кот увеличил заднюю часть. — Номер! — Гром хлопнул по столу. — Я вижу номер! — Сто семьдесят седьмой р-регион, — прочитал Кот. — Это Москва.       Кулыгин выдохнул. На глаза навернулись слёзы — от напряжения, от надежды. — Теперь найдём, — сказал Гром. — По нему найдём. Кот, сбрось данные.       Кот кивнул, потянулся к флешке. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. — Стоять! Руки!       На пороге — трое в форме, с автоматами. Костя не успел моргнуть — Гром уже схватил его за шкирку, рванул в сторону. — Бежим!       Позади застучали выстрелы — сухие, короткие. Костя споткнулся о провод, упал, услышал, как Гром крикнул: — Кот!       Он обернулся. Кот стоял у стола, заслоняя мониторы. В груди — красное пятно. Он смотрел на Грома, на Костю, на автоматы в руках охраны. Потом медленно осел на пол. — Кот! — Гром рванул к нему, но Костя перехватил. — Назад! Убьют! — Он... — Назад, Гром!       Они побежали. Вдоль стены, в конец коридора, чёрный ход, железная дверь, щеколда. Гром высадил её плечом, вылетел наружу. Костя за ним. За спиной — топот, крики, ещё выстрелы. Мимо. Они неслись по двору, перепрыгивая через ящики, через лужи. Машина стояла в двухстах метрах. Добежали, запрыгнули, Гром завёл двигатель с пол-оборота. — Ложись! — рявкнул он.       Костя упал на сиденье, пригнулся. Машина рванула с места, вылетела на проспект, влилась в поток. За спиной — сирены, но они быстро затихли. Гром вёл, не глядя на дорогу, смотрел в зеркала. Руки на руле белые, жилы натянуты. — Кот... — выдохнул он. — Сука!...       Кулыгин сидел, пытался отдышаться. — Костян, — голос Грома был громкий, резкий. — Ты живой? — Живой. Ты? — Живой. — Гром вытер лицо от пота рукавом. — Теряю хватку... — Я видел, — сказал Костя. — Он заслонил мониторы. Чтобы мы успели. А мы не успели!       Гром молчал. Вёл машину, обгонял, перестраивался. Сирены остались далеко. — Гром, — сказал он. — Кот... его звали как? У него есть родственники? — Котом и звали, — Гром усмехнулся. — Ты думал, у него паспорт был? Не было у него никого, он сам по себе был. Девять жизней закончились, как и думал. — В смысле? — До этого он меня восемь раз и выручал, всё хорошо было. — И как мы теперь, без флешки? — Разберёмся. Правда нам номера поменять нужно. — Ну, Гром, мне давно не страшно с тобой ездить, но такого экстрима я уже лет пять не ощущал. — Сочту за комплимент. — Какие ты слова выучил! Растёшь! — Лепило, не наглей.       Гром свернул во дворы, остановил машину у глухого забора. Вышел, открыл багажник, достал два номерных знака. Работал быстро, уверенно — натянул перчатки, открутил старые номера, прикрутил новые. Всё заняло минуты три. Действия быстрые, отточенные. Костя сидел в машине, смотрел в зеркало заднего вида, ждал сирен. Сирен не было. Пересел на переднее сидение. Гром сел за руль, бросив старые номера в багажник. — Всё. Поехали. — Куда теперь? — К одному человеку.       Они выехали со двора. Город жил своей жизнью — машины, люди с цветами. Одним словом, праздник.       Загородный дом Камчатки стоял в глубине посёлка, у самого леса. Двухэтажный, с резными наличниками, ухоженный. У крыльца — чисто выметенные дорожки, в палисаднике уже проклюнулись первые тюльпаны. Март здесь чувствовался иначе — тише, спокойнее. Гром остановил машину у ворот, заглушил двигатель. — Ты уверен? — спросил Костя. — Нет, — Гром вышел из машины. — Но других вариантов нет.       Камчатка открыл сам. Был в домашнем костюме, мягких тапках, с газетой в руке. Увидел Грома — нахмурился. Увидел Костю — нахмурился ещё сильнее. — Вы чего припёрлись? — без приветствия спросил он. — Дело есть, — Гром шагнул на крыльцо. — Дело у меня — печку топить, — Камчатка не пускал. — Я это дело завязал. Насовсем. Ты, Гром, тоже завязывал, я слышал. — Завязал, — кивнул Гром. — Но это не моё дело. Это его. — Кивнул на Костю.       Камчатка перевёл взгляд. Смотрел долго, тяжело. Потом посторонился. — Заходите.       В доме пахло деревом, пирогами и чем-то ещё — может быть, покоем. На кухне что-то шуршала жена Камчатки, слышался тихий говор телевизора. Камчатка провёл их в кабинет, закрыл дверь. — Рассказывайте.       Костя рассказал. Коротко. Камчатка слушал, не перебивая. Потом спросил: — В больницах? — Нигде. — В моргах? — Тоже нет.       Камчатка помолчал. — И вы решили ко мне приехать. — У тебя люди, — сказал Гром. — Каналы. — Были, — Камчатка поправил очки. — Я теперь пенсионер. Внуков вожу в садик. Печку топлю. — Знаю, — Костя подался вперёд. — Но без вас мы не найдём. — А с чего вы взяли, что я найду? — Потому что вы всегда находили.       Камчатка смотрел на него. В глазах что-то дрогнуло — может, память, может, что-то другое. — Сами-то что нарыли? — Номер региона, — сказал Гром. — Сто семьдесят седьмой. И то чудом. — Сто семьдесят седьмой, — повторил Камчатка. — Москва. — Он вздохнул, потёр лицо рукой. — И вы без меня решили по своим каналам пробить? И что, пробили? — У нас Кота убили, — тихо сказал Гром.       Камчатка замер. Посмотрел на Грома, потом на Костю. — Кота? — переспросил он. — Сегодня утром. В центре.       Камчатка молчал. Долго. Потом встал, подошёл к окну. За стеклом — сад, деревья, первые проталины. — Кот был хороший человек, — сказал он. — Я его знал. — Знаю, — Гром опустил голову.       Камчатка повернулся к Косте. — Врач, значит. Как твоя Рая.       Кулыгин сжал челюсти. — Да. — И друг пропал. Тоже врач. — Да. — И вы ко мне пришли. — Мы пришли, — Костя встал. — Потому что больше не к кому.       Камчатка смотрел на него. Потом усмехнулся — не зло, скорее устало. — Вы, врачи, вечно лезете куда не надо. Геройствуете. А мы потом разгребай. — Я не прошу разгребать. Я прошу помочь найти.       Камчатка помолчал. Взял со стола телефон, набрал номер.