Часть 13. "Полный провал"

      Камчатка набрал номер старого знакомого. — Алло? Да, здравствуй. Ты по старым каналам помнишь, как пробивать?.. Да, человек пропал. Данные сейчас скину. Сделай. Жду.       Он сбросил вызов, повернулся к ним. — Сидите. Ждите. И не вздумайте больше никуда лезть.       Кулыгин сел. Гром — рядом. Камчатка опустился в кресло, взял газету, но не читал. Смотрел в окно, за которым темнело. — Кота жалко, — сказал он. — Он был из тех, кто не лезет. Сидит себе, работает. А вы пришли — и всё. — Мы не знали, — тихо сказал Костя. — Знали бы — всё равно пришли, — Камчатка покачал головой. — Врачи. Вы всегда такие.       В доме было тихо. Где-то за стеной чайник закипал, слышался голос жены Камчатки. Жизнь шла своим чередом. А они ждали. Телефон зазвонил через полчаса. Камчатка взял, послушал. Лицо его не менялось. — Понял. Спасибо.       Он положил трубку, посмотрел на Костю. — Есть машина, есть владелец. — Юрий Валентинович снял очки, потёр переносицу. — Только вот это ничего не даст. — Почему? — Костя напрягся. — Машина угнана. Хозяин написал заявление об угоне днём четвёртого марта.       Кулыгин сжал кулаки. — И что, совсем ничего? — Камеры по трассе смотрели. Машина выехала из Москвы в восемь утра, пошла по М5. Где-то под Рязанью номера сменили — и всё. Дальше её не видно. Либо свернули на просёлок, либо загнали в фуру, либо...       Он не договорил. — Либо что? — спросил Гром. — Либо я уже не в теме. Мои люди работают только в Москве и области. Дальше — всё, глухо. — Камчатка посмотрел на Костю. — Я могу пробить, кто угнал, если он когда-нибудь попадётся. Но чтобы найти твоего друга... — он развёл руками. — Если его высадили где-то по трассе, в лесу, в деревне без связи — его не будет ни в одной базе. Ни в больницах, ни в моргах, ни в полиции. Он просто исчез.       В комнате повисла тишина. — И что теперь? — спросил Костя. — Теперь — думать, — Камчатка встал, подошёл к окну. — Твой друг врач. Он не дурак. Если он жив — он найдёт способ дать о себе знать. Может, через больницу, может, через полицию, может, просто выйдет на трассу и остановит машину. — А если он не может? — Тогда ждать. И надеяться.       Камчатка повернулся к нему. — Я подключу людей по своим каналам. Но ты должен понимать — если его нет в системе, найти его почти невозможно. Только если он сам захочет, чтобы его нашли. Он точно уже не в Москве, даже не в области.       Кулыгин опустил голову. Гром молчал, смотрел в пол. — Можете ехать, — сказал Юрий Валентинович. — Я наберу, если что-то узнаю, только оставь мне свой номер, если он изменился у тебя. — Я понял.       Уже через два часа Андрей был около дома Кости. Был вечер. — Извини, Костян, так получилось. — Грустно сказал Гром, ставя свою иномарку на "ручник". — Приехали.       Костя выпрыгнул из машины, разочарованным. Кулыгин никогда не видел, чтобы у Камчатки что-то не получилось. Всегда все находились, а тут такое. Всё это произошло потому, что уже несколько лет Камчатка не занимался ничем таким, его связи потихоньку отходили в мир иной, либо за решётку. Даже тихий Кот, и тот умер сегодня.       Возле дома торговали цветами. Костя взял три букета с наценкой в 200%. Пошёл домой. — Ну что там? — Обеспокоенно встретила его на пороге Тартакова. — Это вам, дорогая наша Нина Михайловна! — Попытался натянуть улыбку и протянул один из букетов даме. — С наступающим праздником! — Ой, Кость... Спасибо! — Чмокнула мужчину в лоб. — А этот букет я завтра Ольге отвезу. — Передал женщине второй букет. — Поставьте пожалуйста в вазу, чтобы за ночь не завял. — Хорошо, а этот кому? — Указала на третий. — Рае...       Бабушка поставила свой букет и букет Арефьевой в одну вазу, а третий, Райкин, в другую, возле её фотографии. Семья не забывала любимую блондинку. На каждый праздник Костя приносил ей цветы, надеясь на то, что она видит это с того света, видит и улыбается своей яркой улыбкой. Знает, как по ней тут скучают.       Утром Костя проснулся от того, что Глеб сидел у него на груди и тыкал пальцем в щёку. — Папа, ты обесял цветы! — Какие цветы? — Костя приоткрыл один глаз. — Всем! Тёте Оле, бабуске Нине... — Это я вчера вечером обещал, — Костя притянул сына к себе, поцеловал в макушку. — А бабушке Нине я уже подарил! — А мне? — Тебе — конфеты. Или ты хочешь цветы? Ты же не девочка, Глебка.       Глеб задумался. Потом сказал: — Кафеты. Я цветы есть не умею.       Кулыгин рассмеялся. Встал, умылся, оделся. На кухне Нина Михайловна уже хлопотала у плиты — пекла блины. На столе стояли цветы, которые он принёс вчера, — свежие, яркие, пахли весной. — С праздником, Нина Михайловна, — Костя поцеловал её в щёку. — Спасибо, Костя. Иди завтракай. Глеб, за стол!       Мальчик прибежал, взобрался на стул. Съел блин, потом ещё один. Потом спросил: — Пап, а дядя Паса выздоловел?       Кулыгин посмотрел на сына. Глеб смотрел серьёзно, ждал ответа. — Пока нет, — сказал Костя. — А когда выздоловеет? — Не знаю. Может, скоро.       Глеб кивнул, будто принял эту информацию к сведению. Доел блин, вытер рот салфеткой. — Я буду молиться, — сказал он. — Стобы дядя Паса выздоловел.       Кулыгин сглотнул. Это Тартакова случайно научила мальчика таким словам. — Молодец, — сказал он. — Молись.       После завтрака он взял букет для Ольги — тот, что вчера поставили в вазу, — и поехал в больницу. Ольга сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. На подоконнике стояла пустая ваза, как раз кстати. — С праздником, — Костя поставил цветы, наклонился, поцеловал её в щёку. — Спасибо, — она улыбнулась, но улыбка вышла слабой. — Ты вчера не приезжал, даже не писал. — Не смог. Мы искали. — Нашли?       Кулыгин сел на стул, взял её за руку. Рука была холодная, тонкая. — Нет, — сказал он. — Оль, мы вышли на машину. Но она оказалась угнана. Угонщик сменил номера, выехал по трассе М5. Дальше камеры его не засекли.       Ольга слушала молча. — Камчатка пытался пробить по базам, — продолжал Костя. — Ни в больницах, ни в моргах. Его нет в системе. Понимаешь? Если его высадили где-то по трассе, в глуши... — Он жив, — перебила Ольга. — Я тоже так думаю. Но найти его... — Костя запнулся. — Камчатка сказал: если его нет в системе, найти почти невозможно. Только если он сам даст о себе знать.       Ольга молчала. Смотрела на цветы. Наверное, сегодня к ней зайдет Ломагин, Ушаков, Щербинин и ещё кто-нибудь, чтобы поздравить с праздником, проведать начальницу. — Он даст, — сказала она. — Он вернётся. — Оль... — Вернётся, — повторила она твёрдо. — Я знаю. Я жду.       Костя хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Сидел, держал её за руку. Она смотрела на тюльпаны — красные, живые, пахнущие весной. — Когда меня выписывают? — спросила она. — Завтра. Врач сказал, всё в порядке. — Хорошо. — Она кивнула. — Заберёшь меня? — Конечно!       Она снова посмотрела на цветы. Потом на Костю. — Ты иди. У тебя сегодня праздник. Дома, с Глебом. А я... я пока здесь...       Он встал, поцеловал её ещё раз. У двери обернулся. Ольга сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. На тумбочке стояли тюльпаны. Красные, живые.       Он поехал на подстанцию, где поработал дневную смену. Поздравил коллег. Дома его ждали Глеб и Нина Михайловна. На столе — блины, варенье, чай. Телефон молчал.       Вечером, когда Глеб уснул, Костя вышел на балкон. Смотрел на город, который светился огнями. Восьмое марта. Люди несли цветы, смеялись, спешили домой. Где-то там, за этими огнями, за трассой, за лесами и полями, был Рыков.       Он вернулся в комнату. Глеб спал, одеяло сползло на пол. Костя поправил, поцеловал сына. Зашёл в спальню, где на стене висела фотография Раи. Рядом — свежие цветы. — Помоги, — прошептал он. — Помоги ему вернуться к нам, пожалуйста. Не давай ему уйти.       Фотография молчала. Рая улыбалась. — Пожалуйста, Рай... Охраняй его... Он нужен Алине, Оле, ты же меня понимаешь!... А ты видела, какой Глеб уже взрослый?       Он замолчал, смотрел на её лицо. Глаза, которые он помнил закрытыми. Улыбку, которую он помнил живой. — Рая, я знаю, ты там, наверное, смотришь на нас. И смеёшься. Надо мной — каким я был дураком, когда тебя не ценил. Над Глебом — как он командует своими солдатиками. Над Ольгой — как она даже из больницы подстанцию держит. Над Пашкой — каким он героем себя возомнил!       Голос дрогнул. Он провёл рукой по лицу. — Ты бы нашла его. Ты всегда находила. Помнишь, как меня искала? Как нашла того парня, который с балкона прыгнул? Как вытащила ту девчонку из притона? Ты бы сейчас села в машину и поехала. По трассе. Нашла бы его.       Он промолчал. — А я не могу. Я проехал весь город, поднял всех, кого знал, а его нет. Как сквозь землю провалился. Камчатка говорит — если нет в системе, найти невозможно. А я думаю — для тебя было бы возможно. Ты бы его по запаху нашла. Или по сердцу. Ты всегда чуяла, где боль, где беда.       Костя усмехнулся, вытер глаза. — Глеб говорит, что будет молиться. Чтобы дядя Паша вернулся. Я ему говорю — молись. А сам не умею. Не научился. Ты меня не научила. Ты просто верила. Во всех. Даже в меня верила, когда я сам в себя не верил.       Он коснулся пальцами рамки. — Так поверь и сейчас. Пожалуйста. Он хороший. Он врач. Он спас ту девчонку, куртку отдал. Он не заслужил... не заслужил исчезнуть. И Оля не заслужила ждать. И Алина — расти без отца. И Глеб — терять ещё кого-то.       Он замолчал. Смотрел на её улыбку. На цветы, которые поставил. — Я обещаю. Я не брошу. Буду искать. Пока не найду. Но ты... если сможешь — помоги ему. Пусть услышит. Пусть вспомнит, что его ждут. Пусть найдёт дорогу домой.       Он постоял ещё минуту. Потом наклонился, поцеловал рамку. Там, где были её губы. — Спасибо тебе, Рай. За всё. И прости... за всё. Люблю тебя.       Он вышел из спальни, закрыл за собой дверь. В коридоре было темно. Из комнаты Глеба доносилось ровное дыхание. С кухни — голос Нины Михайловны, она мыла посуду, напевала что-то старое, мирное. Костя прислонился спиной к стене, закрыл глаза.       Выписка из больницы напоминала побег. Ольга вышла на крыльцо, щурясь от мартовского солнца, и втянула носом сырой воздух свободы. В одной руке — пакет, гремящий коробками лекарств, в другой — справка, которая уже мнется от напряжения.       Костя ждал у больницы. Он выскочил из такси, открыл перед ней дверь, но она скользнула внутрь сама, даже не взглянув на него. Всю дорогу — ни слова. Только стекло, покрытое мелкими каплями, и серая каша асфальта за ним. Костя несколько раз открывал рот, чтобы что-то спросить, но сразу останавливался.       Дома у Кулыгина, едва переступив порог, Ольга увидела Нину Михайловну. Женщина стояла в коридоре с Алиной на руках. Девочка спала. Ольга благодарно забрала дочь, прижала к груди так сильно, что та всхлипнула во сне, и замерла. Куртка, намотанный на горло шарф, тяжелый пакет у ног — всё осталось в прошлом. Было только это тепло и запах маленькой макушки. — Оль, может, разую тебя? — осторожно спросил Костя, но она не ответила. Она стояла и смотрела на личико ребёнка.       Костя сейчас суетился по квартире, как большой, но очень неуклюжий пес: грохотал пакетами, переставлял продукты в холодильнике. К вечеру он понял, что Оля хочет домой. Заказал такси, отвёз.       Следующая неделя превратилась в резину. Вязкую, серую, бесконечную. По ночам Оля вздрагивала от скрипа половиц в соседней квартире, от того, что телефонная трубка вдруг засветилась уведомлением. Она вскакивала, хватала мобильник, видела какую-то рекламу и снова падала в кровать.       Днем она выполняла программу-минимум: еда, коляска, круг по двору. Во дворе она высматривала его. Каждого мужика, каждого, кто ходил похожей походкой. Один раз ей показалось — сердце ухнуло в пятки, — но это был просто запыхавшийся дворник.       Алина не болела. Алина, маленькая предательница, росла и улыбалась. Малышка не понимала, что папы нет, но чувствовала его отсутствие. Глядя на эту беззубую улыбку, брюнетка тоже улыбалась, отвечала на звонки подстанции, слушала про штрафы, смены и отчеты. Держалась. Но стоило Алине уснуть, а дому замереть, как маска слетала.       Она сидела, подобрав ноги к груди, и смотрела на Пашин свитер. Он висел на спинке стула, мятый, будто его только что сняли. Больше Оля его не носила, только смотрела. Она даже руку протягивала, чтобы взять его, но отдергивала. Постирать? Нет. Если запах уйдет — значит, и он ушел навсегда. А пока здесь пахло чем-то родным, у нее была иллюзия, что он просто вышел в магазин. — Ну давай же, — шептала она в тишину, глядя на телефон. — Набери. Скажи, что ты козел, но набери.       Телефон молчал. Даже не пикнул. Костя каждый день приезжал, как на работу: с утра завозил продукты, вечером, видя ее глаза, молча готовил ей ужин из тех же продуктов, накрывал и уезжал. Она слышала, как он тяжело вздыхает на кухне, но сил просить его уйти или остаться у нее не было. Это была депрессия.       Гром звонил Косте редко, слова давал скупо: "Трассу прочесываю, ничего". Камчатка молчал. Всё-таки для них это был вызов. Найти любящего мужа и отца милой девочки.       И внутри, там, где должна была поселиться пустота, жила железобетонная уверенность. Ольга вставала утром и говорила себе: "Он жив. Я знаю. Если бы он умер, у меня бы сердце разорвалось. А оно ноет. Значит, ждет вместе со мной".