Часть 14. "Работа"

      Прошло ещё две недели. Ольга не считала. Ну правда, кто это считает? Это всё потом приходит, когда уже можно оглянуться. А пока ты просто встаёшь, потому что надо. Потому что Алина заорала в шесть утра, потому что она хочет есть, потому что ей плевать, что у мамы внутри всё разорвано на куски.       Ольга кормила дочь, смотрела, как та жадно ест, как хмурится во сне, и думала: "Ну вот, ещё один день. Проживи его. Просто проживи".       А потом она шла на подстанцию. Дочь оставляла с Ниной Михайловной по пути на работу. Та отказывалась брать деньги за услуги няни. И знаете, работа — она правда спасала. Потому что там некогда было раскисать. Там звонил телефон, там кто-то снова что-то выделывал, там пришёл какой-то мужик писать жалобу, потому что бригада приехала через сорок минут, а у него, видите ли, давление. Ольга слушала, кивала, заполняла бумаги, и где-то на пятой минуте этого бессмысленного разговора она ловила себя на том, что не думает о Паше. Целых пять минут не думала. И это казалось победой.       Сан Саныч встретил её возвращение с показной радостью — мол, Ольга Кирилловна, как же мы без вас, совсем тут без рук. Она знала, что тот врёт. Он за её отсутствие опять всё перекроил под себя, опять новые порядки ввёл, и теперь ему её возвращение было вообще не кстати. Но она тоже улыбалась, потому что улыбаться было легче, чем объяснять, что у неё внутри.       Костя приезжал два-три раза в неделю. Он стал какой-то... аккуратный, что ли. Раньше он вваливался, с порога начинал что-то рассказывать, пытаясь вытащить плохие мысли из головы Оли. А теперь тихо стучал, ждал, пока откроют, ставил пакеты на кухню и долго мялся в прихожей, не зная, обнять или нет. Обнимал в итоге. Коротко, крепко. И Ольга чувствовала, как у него под курткой напряжены плечи — он тоже не спал, тоже ждал, просто по-своему.       О поисках они почти не говорили. Что тут говорить? Гром звонил раз в три-четыре дня, и каждый раз его голос становился всё более ровным, спокойным, казённым. "Работаю, Кость. Пока глухо". Она научилась слышать в этом "пока" то, что он сам уже не верит. Но вслух не произносила. Сказать вслух — значит согласиться.       Камчатка молчал. И это было страшнее всего. Потому что если бы он знал, что Паша жив, он бы что-то делал. А если бы знал, что Паши нет, он бы тоже что-то делал. А тут — тишина. Ни слуху ни духу. Как сквозь землю провалился.       Однажды Костя привёз фотографию. С камеры на выезде из Москвы. Как "Мерседес", размытый, как призрак, выруливает на трассу. Ольга смотрела на этот снимок полчаса, наверное. Водила пальцем по краю машины, пыталась разглядеть, есть ли кто на пассажирском. Ничего не было видно. Только бетон, только трасса, только дорога, по которой он уехал и не вернулся. — Забери, — сказала она Косте. — Спрячь куда-нибудь. Не могу на это смотреть.       Он забрал. Но она всё равно видела этот снимок, когда закрывала глаза.       Алина понемногу росла. И это было странно — жизнь продолжалась, хотя, казалось, должна была остановиться. Дочка уже держала голову, улыбалась своим беззубым ртом, и в каждой её улыбке Арефьева видела Рыкова. Те же брови. Тот же изгиб губ — чуть насмешливый.              Однажды она поймала себя на том, что смотрит на Алину и шепчет: "Ну почему ты так на него похожа? Почему?" А потом испугалась. Потому что если она не выдерживает даже сходства — что будет, если он правда не вернётся? Как тогда смотреть на эту девочку? Как жить с ней под одной крышей?       Глеб задавал отцу вопросы, ведь Алина каждый день с утра до вечера была у них дома. Детские, прямые вопросы, от которых хотелось выть. "А дядя Паса выздоловел? А когда он придёт? А посему он так долго?" Костя сначала пытался объяснять, потом просто гладил сына по голове и молчал. А Ольга научилась отвечать твёрдо: "Скоро". Брюнетка говорила это так уверенно, что Глеб верил, успокаивался и снова шёл играть с Алиной в её младенческие игрушки. Глеб по-своему заботился о девочке, как о младшей сестрёнке. Говорил Оле, что всё будет "холосо". И в эти моменты Ольга ненавидела себя за эту ложь. Но если бы она сказала правду — правду, в которой она сама уже не уверена, то всё бы закончилось.       На подстанции с ней обращались, как с хрустальной. Ломагин приносил чай и ставил перед ней, даже когда она не просила. Ушаков пытался шутить, но, видя её лицо, осекался и уходил. Остальные пытались просто проходить мимо, опустив взгляд на пол.       Знаете, что самое страшное? Она перестала вздрагивать от звонков. Телефон мог трезвонить сколько угодно — она брала его спокойно, смотрела на экран, отвечала, если надо. Это пришло не сразу. Первую неделю она подлетала к трубке после первого же гудка, срывала голос, хватала ртом воздух. А потом привыкла. Потому что каждый раз это были не они. Кто-то другой. Всегда кто-то другой.       И боль — она тоже стала другой. Не острой, не режущей, а тупой, ноющей, фоновой. Иногда Ольга даже забывала, что болит. На полчаса, на час. А потом вдруг накатывало — среди бела дня, посреди разговора с Ломагиным, когда она держала в руках отчёт и вдруг понимала, что буквы расплываются, потому что она снова вспомнила, как Паша по утрам целовал её в щёку, как всегда, на бегу, как заходил к ней посреди дня и просто наливал кофе.       По ночам она всё ещё сидела в кресле. Часов в двенадцать, когда Алина засыпала и в доме воцарялась тишина, Ольга наливала себе чай, садилась и смотрела на Пашин свитер. Он висел на стуле уже двадцать один день. Она не стирала его. Не могла. Потому что в нём ещё пахло им — чем-то своим, чем пахнет только человек, с которым ты прожила несколько лет. Возможно, этот запах уже выветрился, но она внушала себе обратное.       Иногда она подходила, прижимала свитер к лицу, закрывала глаза и стояла так минуту, две, пока в груди не начинало ныть так сильно, что приходилось отшатнуться. Она прижимала ладонь к груди, ждала, пока отпустит, и думала: "Ну почему? Почему ты не позвонишь? Почему не пришлёшь хоть слово? Хотя бы "я жив", хотя бы "забудь меня", хотя бы что-нибудь".       А потом она шла в спальню, ложилась рядом с Алиной, смотрела, как та дышит — ровно, спокойно, по-младенчески — и засыпала. Потому что организм не выдерживал. Потому что утром надо было вставать. Потому что Алина заорёт в шесть утра, и надо будет её кормить, и надо будет идти на работу, и надо будет жить дальше. Даже если не хочется.       А внутри, глубоко-глубоко, там, где она уже почти не позволяла себе копаться, жила одна мысль. Она была глупая, иррациональная, но она держала Ольгу на плаву, как пробка держит утопающего.       А скоро апрель... Но это мартовское утро началось с того, что Алина заорала в шесть тридцать, требуя есть. Ольга кормила её, глядя в окно на серое мартовское небо, и думала о том, что сегодня придут проверяющие из министерства. Сан Саныч звонил вчера вечером, голос у него был такой, будто он уже всё решил: "Ольга Кирилловна, вам обязательно нужно быть. Без вас они нас съедят". Она не стала спорить. Спорить с Сан Санычем — всё равно что доказывать стенке, что она слишком толстая.       Она оделась быстро, чёрные брюки, строгая блузка, волосы собраны в пучок. В зеркале на неё смотрела чужая женщина — подтянутая, собранная, с хорошим макияжем, который скрывал синяки под глазами. Ольга накрасилась за пять минут, чётко, без ошибок — столько лет практики не пропьёшь. Маскировка. Боевой раскрас! — Поехали, маленькая, — она взяла Алину на руки, прижала к груди. — Бабушка Нина тебя ждёт.       Действительно, Нина Михайловна заменила девочке родных бабушек. В машине Арефьева включила радио, чтобы не думать. Дикторша что-то рассказывала о погоде, о пробках, о том, что весна в этом году окончательно вступила в свои права. Ольга смотрела на дорогу, на мокрый асфальт, на людей, которые шли по своим делам, и думала о том, что сегодня будет ад.       Нина Михайловна открыла дверь сразу, будто ждала под ней. Забрала Алину, поцеловала Ольгу в щёку, спросила: — Как вы? — Нормально, — ответила Ольга.       Тартакова покачала головой, но настаивать не стала. — Глеб сегодня в садике, так что мы с Алиной вдвоём. — Спасибо, Нина Михайловна.       Она вышла, села в машину, выдохнула. Нормально. Она всегда отвечает "нормально". Это слово стало её щитом, её паролем, её способом не разваливаться на части.       На подстанции царил привычный для проверок хаос. Сан Саныч метался по коридору с папкой в руках, что-то выкрикивал диспетчерам, Ломагин сидел в комнате отдыха с кружкой чая и делал вид, что происходящее его не касается. Увидев Ольгу, проходящей мимо в коридоре, он встал, подошёл. — Оль, ты как? — Нормально.       Ломагин посмотрел на неё, но ничего не сказал. Только чашку протянул. — Кофе, пей. Сегодня долгий день.       Она взяла, сделала глоток. Горько, горячо. Хорошо. Володя знал, как успокоить Арефьеву. В какой-то степени, он заменял ей отца.       Проверяющие приехали ровно в девять. Двое в строгих костюмах, с папками, с лицами, которые ничего не выражали. Старшая — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом — представилась сухо: — Главное контрольное управление. У нас плановая проверка. — Добро пожаловать, — Оля улыбнулась той улыбкой, которая работала безотказно — вежливо, спокойно, без заискивания. — Я заведующая, Арефьева Ольга Кирилловна. Проходите, я всё покажу.       Она водила их по кабинетам, показывала документы, отчитывалась по вызовам, по штрафу, по сменам. Говорила чётко, уверенно, не давала им повода зацепиться. Старшая задавала вопросы, делала пометки, смотрела на Ольгу так, будто пыталась найти в ней слабину. — А где вы были в начале марта? — спросила она вдруг. — В рапорте указано, что вы отсутствовали. — Я была в декретном отпуске, — ответила Ольга ровно. — Исполняла обязанности Васильева. — Да, я вижу, — старшая сделала пометку. — Васильева сейчас тоже не на месте? — Она в отпуске. По личным обстоятельствам. — А что за обстоятельства?       Ольга посмотрела на неё. Взгляд не дрогнул. — Это её личное дело. Если хотите, могу дать контактный телефон.       Женщина хмыкнула, но копать не стала. Перелистнула страницу. — Штраф оплачен? — Частично. Остальное выплатим до конца месяца. — Когда планируете? — До конца месяца, — повторила Ольга.       Они прошли в кабинет, где Ольга разложила документы, показала графики, отчиталась по бригадам, по вызовам, по жалобам. Инспекторша задавала вопросы, и на каждый был ответ. Ольга работала как машина — чётко, холодно, без единой ошибки. Она не думала о Паше. Она думала о цифрах, о бумагах, о том, как не дать этой женщине с тяжёлым взглядом найти то, за чем она пришла.       В полдень проверяющие ушли на обед. Ольга осталась одна в кабинете, закрыла дверь, села за стол. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, прижала к коленям, заставила успокоиться. В дверь постучали. Негромко, осторожно. — Войдите.       Кулыгин просунул голову в щель, огляделся, потом зашёл. В руках — два стаканчика кофе из автомата. — Слышал, у нас гости, — он поставил один стакан перед ней. — Решил поддержать. — Спасибо, — она взяла кофе, сделала глоток. — Кость, ты чего здесь? У тебя же смена сегодня? — Закончилась уже. Я заскочил проведать тебя!       Он сел на стул напротив, посмотрел на неё. Долго, внимательно. Потом сказал: — Ты молодец. — Что? — Молодец. Держишься. Я видел этих проверяющих, когда они заходили. Зубры. А ты с ними разговариваешь, как с капризными пациентами. Спокойно, уверенно.       Она усмехнулась. — Научилась за эти годы. — Оль, — он помолчал. — Как ты? — Нормально, — ответила она. И сама услышала, как этот ответ прозвучал. Пусто. Механически.       Кулыгин не стал говорить "врёшь". Он молча накрыл её руку своей, сжал. Рука была холодная, тонкая, с синими прожилками. — Я заеду вечером, — сказал он. — Привезу продукты. — Спасибо, — она улыбнулась уголками губ. — Не за что, Оль.       Он встал, хотел что-то сказать, но передумал. Хотел сказать, что вестей от Грома нет. Обнял её так, будто попытался заменить объятия Паши. Поцеловал даму в лоб. Будто хотел помочь, но не мог.       Арефьева вновь осталась одна. Допила кофе, посмотрела на стакан, который он принёс. На картонной стенке кто-то нарисовал улыбку — наверное, сам Кулыгин, пока стоял у автомата. Она провела пальцем по этому рисунку, и в груди вдруг что-то кольнуло. Не боль. Что-то другое. Тёплое. Она поставила стакан на стол, выпрямилась, поправила воротник. Проверяющие вернутся через полчаса. Нужно быть готовой. Ольга открыла папку, взяла ручку. За окном светило солнце.       Только Кулыгин вышел из кабинета, только дверь за его спиной закрылась, он побелел. Перед ним стоял Рыков. Целый, здоровый, Рыков.       Точный удар кулаком в челюсть прилетел Павлу от Кости. Затем удар куда-то в живот. Тот не сопротивлялся, а лишь сжался от резко накатившей волны боли. Рядом стоял Громов и даже не думал их разнимать. Тишина. Всё произошло так быстро, что Арефьева даже ничего не услышала.       Толстые стены кабинета, приглушённый гул коридора, собственные мысли, которые гудели громче любого шума. Она смотрела на стаканчик с улыбкой, и ей казалось, что мир снаружи существует где-то далеко, в другой жизни.       За дверью было тихо. Кулыгин стоял над Рыковым, тяжело дышал, сжимал окровавленный кулак, который только что врезался в чужую челюсть. Паша сидел на полу, привалившись спиной к стене, держался за лицо. Из разбитой губы сочилась кровь. — Ты... — Костя выдохнул, не найдя слов.       Рыков поднял голову. Посмотрел на него. Глаза красные, под глазами — синяки, на скулах — следы заживших ссадин. Живой. Живой, чёрт возьми! — Я знал, что ты ударишь, — сказал Паша, закашлявшись. — Мало, — Костя разжал кулак, пальцы болели. — Мало, падла.       Гром стоял в стороне, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Смотрел на Рыкова, на Костю, на дверь кабинета Арефьевой. — Давайте в подсобку, — сказал Андрей тихо, но твёрдо. — Пока она не вышла.       Кулыгин дёрнулся, посмотрел на дверь. Ольга там, за стенкой, пьёт кофе, готовится к проверке, не знает, что он здесь, в пяти метрах от неё. — Вставай, — Костя наклонился, схватил Пашу за плечо, рванул вверх. — Вставай, я сказал!       Рыков поднялся, пошатнулся — Костя поймал его за локоть, почувствовал, как тот дрожит. Слабый. Исхудавший. — Пошли. — Приказал Кулыгин.       Они зашли в подсобку — маленькую комнатушку, где хранили чистую форму, коробки с перчатками, старые папки. Гром закрыл дверь, остался снаружи — караулить. Кулыгин отпустил Пашу, тот сел на ящик, опустил голову. — Ты где был? — Костя спросил тихо, рукой держась за переносицу. Так тихо, что сам себя не услышал. — Далеко... В Саратовской области... — Как ты туда попал? — Угонщик. Довёз, выкинул. — Паша провёл рукой по губе, вытер кровь рукой. — Я очнулся в поле. Местные нашли. У них девочка больная, я... я не мог уйти сразу.       Что-то непонятное выдал Рыков. — Не мог? — Костя шагнул к нему. — Ты четыре недели не мог? У тебя дочь, жена, ты... — Я знаю! — Паша поднял голову, и в его глазах было что-то такое, от чего Костя замолчал. — Я знаю, Кость. Я каждый день... каждую ночь... но они одни, у них никого, девочка умирала, а я врач. Я не мог их бросить. Я не мог.       Он замолчал. Отвёл взгляд. — А когда я смог... я боялся. Думал, что она меня убьёт. Думал, что она уже не ждёт. — Дурак, — выдохнул Кулыгин. — Ты просто ничтожество, сучара!... Мразь ебаная...       Костя никогда не матерился, но сейчас он не мог подобрать цензурные слова. Он сел рядом, на коробку с бинтами. — Она ждёт. Каждый день ждёт. По ночам в кресле сидит, на дверь смотрит. Дочь твоя уже голову держит. Глеб меня каждый день спрашивает, когда дядя Паша "выздоровеет".       Рыков сидел, не поднимая головы. — Я тебя сейчас ненавижу, — сказал Костя. — Ты понимаешь? — Понимаю. — Ты бы видел её. В суде. Как она упала. Как мы её в себя приводили. Остановка сердца, Паша. У неё остановка была, когда ей сказали, что "тебя" нашли в морге. А если бы случился разрыв? Её бы не спасли, ты, скотина, понимаешь? Разрыв сердца! — Я не знал, — голос Рыкова дрогнул. К глазам подступили слёзы. Ни о каком суде, ни о каком морге, ни о какой остановке сердца, он ни о чём не знал. — А потом мы тебя искали. Гром машину угнанную нашёл, камеры пробили, товарища одного из-за твоих поисков убили, Камчатку подняли, а тебя нет. Как сквозь землю провалился!       Костя замолчал. Провёл рукой по лицу. — Как ты вернулся? — Попутками. Из Саратова до Москвы... А в Москве меня твой знакомый поймал, Гром. — Паша замолк. — Молча он меня швырнул в машину и на подстанцию повёз. Думал, ты здесь. А ты... — Я к ней зашёл. Проверка сегодня. — Я знаю, слышал твой голос из приёмной. Я ждал. Боялся заходить.       Кулыгин посмотрел на него. На его руки, исцарапанные. На его лицо, худое. На его серые глаза, в которых стояли слёзы. — Пойдём, — сказал Костя. — Она там.       Паша не двинулся. — Я не могу. — Можешь. Ты должен! — Она меня убьёт. — Убьёт, — согласился Костя. — Но ты этого заслужил.       Он встал, протянул руку. Не должен был, но протянул. Паша посмотрел на неё, потом на Костю. Взялся. Поднялся. — Кость, — сказал он. — Спасибо. За всё. — Заткнись, — Кулыгин открыл дверь. — Пошли.       Гром посторонился, пропуская их. Посмотрел на Пашу, кивнул. — Живой? — Спросил Андрей. — Живой. Кровь вытри, придурок. — Приказал Рыкову Кулыгин. — Ну и дурак, — Гром усмехнулся. — Иди давай.       Они пошли по коридору. Мимо комнаты отдыха, где Ломагин пил чай и смотрел на них, открыв рот. Мимо диспетчерской, где Светлана Ивановна выронила ручку. Мимо Сан Саныча, который вышел с папкой, увидел их и замер, так и не сказав ни слова.       Кулыгин остановился у двери в кабинет Арефьевой. — Я сам, — сказал Паша. — Ты сам, — кивнул Костя. — Я рядом.       Паша поднял руку. Постучал. Оба мужчины замерли. Тишина. Потом голос Ольги — ровный, спокойный, казённый: — Войдите.