Часть 15. "Глушь"

      Он не помнил, как сел в машину.       Помнил холод. Помнил, как стоял на трассе, в метель, в одной кофте да штанах, и машины проезжали мимо. Одна, вторая, десятая. Он махал руками, кричал, но они не останавливались. А потом — свет фар, тёплый жёлтый свет, и голос: "Садись, братан". Он открыл рот, чтобы сказать: "Вызовите скорую, девушка в парке", — но вместо этого его повело, и он упал в салон. Там было тепло. Очень тепло. Он помнил, как его тело расслабилось, как веки стали тяжёлыми, как сознание поплыло и отключилось.       Он не помнил, сколько проспал. Может, час. Может, сутки. Когда он открыл глаза, машина тряслась на буграх, за окном мелькали деревья, поля, серое небо. Водитель — небритый мужик с беспокойными глазами — покосился на него: — Очухался? Сиди, не дёргайся. — Мне нужно... — Паша попытался сесть, но голова закружилась. — Девушка... в парке... скорая... — Какая скорая? — мужик усмехнулся. — Мы уже за Рязанью. Ты сутки в отключке был. Я думал, сдохнешь.       Паша закрыл глаза. Рязань. Сутки. Он попытался вспомнить, что было до, но в голове была пустота. Только холод, только дорога, только девушка на скамейке, которой он отдал куртку. — Вызовите скорую, — сказал он. — Пожалуйста. — Ничего я не вызову, — мужик посмотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то жёсткое. — Сиди, молчи. Куда надо — довезу.       Паша понял. Не сразу, потом, когда мужик вытащил его из машины на обочине, бросил в кювет, сказал: "Дальше сам". Он лежал в грязи, смотрел, как задние огни "Мерседеса" исчезают в темноте, и думал: "За что?"       Он не знал, где находится. Поле, лес, дорога. Ни фонарей, ни домов. Он попробовал встать — ноги не слушались. Руки были белые, пальцы не гнулись. Он лёг обратно, свернулся калачиком, и почему-то подумал об Ольге. О том, как она спит, наверное, держит Алину на руках. О том, что он не позвонил. Не сказал, что уходит. Просто ушёл, потому что не мог больше дышать в той квартире, где всё кричало о том, что он плохой муж, плохой отец, плохой врач.       Он отдал куртку девчонке. Сделал правильно. А потом побежал искать помощь — и убежал слишком далеко. А теперь лежит в поле под, наверное, Рязанью и, кажется, умирает.       Он уснул. Или потерял сознание. А когда очнулся, кто-то трогал его за плечо. — Дядь, ты живой?       Мальчик. Лет двенадцати, в телогрейке, в валенках. Смотрит испуганно, но любопытно. — Живой, — Паша открыл глаза. — Где я? — В Глуховке. Это Саратовская область. Мы с Ванькой коров пасли, я тебя нашёл. Ты в поле тут у нас, лежишь.       Мальчики помогли ему подняться. Вели его через поле, придерживали, когда Паша падал. Довёл до дома — маленькой избы на окраине деревни. В избе была девушка, лет семнадцати, худая, бледная, с красными пятнами на щеках. — Это сестра моя, Клава, — сказал мальчик. — Она болеет.       Паша посмотрел на девушку. Глаза лихорадочно блестят, губы сухие, руки дрожат. Он спросил, что болит. Клава ответила. Пиелонефрит, в стадии обострения. Если не лечить — почки откажут. Паша спросил, есть ли в деревне врач. Мальчик, которого, оказывается, звали Федька, покачал головой: "В райцентре есть, но мы туда не ездим. Нас разлучат".       И Паша остался. Первые два дня он просто лежал. Клава как могла поила его молоком, Федька грел печь. Руки отогрелись, ноги отошли. На третий день он встал и начал лечить девушку. У него не было лекарств, не было инструментов, только травы, которые Федька приносил от соседей, только компрессы, покой и тепло. Он делал всё, что мог. Спрашивал, как зовут, сколько лет, кто родители. Узнал, что родители погибли два года назад, что они с Федькой одни, что соседи помогают чем могут, но боятся: как узнают власти — заберут детей.       Клаве через три месяца будет восемнадцать. А пока — надо молчать. Паша лечил её. Температура спала, боли ушли. Но болезнь осталась. Нужны были антибиотики, нужны были анализы, нужно было ехать в больницу. Клава боялась. Паша сказал: "Я съезжу. Я привезу лекарства. Я всё сделаю". Он не знал, как. У него не было денег, не было связи. Но знал, что должен.       Он прожил в Глуховке три недели. Спал на печи, ел что дадут. Помогал Федьке, деревне, чем мог. Каждое утро проверял температуру Клавы, считал пульс, смотрел, как она дышит. По вечерам сидел на крыльце, смотрел на кристально чистое небо, на звёзды, и думал об Ольге. Она, наверное, звонит ему. Она, наверное, волнуется. Алина, наверное, плачет. А он здесь, в глуши, лечит чужую девочку, а своих бросил.       Однажды к ним пришла соседка, тётя Маша, принесла молоко и хлеб. Увидела, как он возится с Клавой, спросила: — Ты врач?       Паша кивнул. Она помолчала. Потом тётя Маша дала в долг, сказала: — Отдашь, когда вернёшься.       Паша съездил в райцентр, закупил антибиотиков, оставил Клаве подробные инструкции, научил Федьку делать уколы. Попрощался. Сказал: — Я вернусь. Обещаю.       Вышел на трассу — и пошёл. Он не покупал билетов. Не садился в поезда. Он шёл пешком до райцентра, там ловил попутку до Саратова, в Саратове — другую попутку до Тамбова, в Тамбове — третью до Москвы. Ехал в кузовах грузовиков, на задних сиденьях дальнобойных фур, в кабинах молоковозов. Разговаривал с водителями, помогал грузить, рассказывал, что он врач, что спешит домой, что у него дочка маленькая. Ему верили. Подвозили. Кормили.       Трое суток дороги. Он спал на заправках, умывался в придорожных кафе, смотрел, как мелькают километры, и думал: "Скорее. Скорее...". В Москву въехал на рассвете. Стоял в кузове грузовика, смотрел, как встаёт солнце над бетонными многоэтажками, и не верил, что вернулся.       Он пошёл пешком. От МКАДа до подстанции — через весь город. Не ловил такси, не звонил. Шёл. Ноги гудели, руки болели, но он шёл. Потому что не знал, что скажет. Потому что боялся. Потому что если идти — можно не решать, можно просто идти, и всё.       Через несколько километров такого пути, когда тот уже замёрз, перед ним остановилась чёрная иномарка. — Здорово, лепило, — сказал Гром. — Долго ты шёл! — Откуда ты... — начал Паша.       Гром молча швырнул его в машину, отогрел, привёз на подстанцию. Сказал: — Твой друг там, Костян, если помнишь такого. — Усмехнулся Андрей. — Тебе крышка, лепило. — Вышвырнул из машины и потащил в здание. Тот не сопротивлялся.       Мимо них шли люди, офигевали от происходящего. Мужа заведующей нашли! Но они не спешили в кабинет Арефьевой, боялись...       Вскоре Паша сидел в приёмной, слушал голос Кости, который доносился из кабинета Ольги. Потом шаги, дверь открылась, и Костя вышел, грустно смотря в пол. Дверь закрылась. Поднял глаза, увидел его, побелел, как привидение. Ударил. Паша не сопротивлялся. Он знал, что заслужил. Знал, что этого мало.       Затем был тот самый разговор с Костей...       А теперь он стоял перед дверью в кабинет Ольги, с разбитой губой, и боялся. Боялся больше, чем в тот раз, когда лежал в поле и думал, что умирает. Потому что тогда он мог умереть. А теперь ему нужно было жить. И смотреть в глаза ЕЙ.       Он поднял руку. Постучал. — Войдите.       Ольга стояла у кофейного аппарата в своём кабинете, сжимая в руке горячую чашку. Проверяющие вернутся через двадцать минут, нужно было взбодриться, собраться, уже дожать эту бесконечную проверку. Она который день спала по четыре часа, ела на ходу, пила кофе литрами, но организм держался — на адреналине, на чистом упрямстве.       Ещё немного. Ещё немного, и она закончит с этой бумажной волокитой, вернётся домой, упадёт в кровать и проспит сутки.       Дверь открылась медленно, будто тот, кто за ней стоял, не решался войти. Она обернулась, уже готовая выдать очередное "быстрее, у меня нет времени", но слова застряли в горле.       На пороге стоял Паша. Худой, бледный. В мятой рубашке, с разбитой губой, с синяками под глазами. Живой. Он стоял и смотрел на неё. Она смотрела на него.       Чашка выпала из рук, грохнулась об пол, разлетелась вдребезги. Осколки брызнули в стороны, кофе разлился тёмной лужей у её ног. Ольга не заметила. Она смотрела на его лицо, на его руки, на его глаза — живые, родные, которые она уже не надеялась увидеть, но пустые до невозможности. — Оль, я... — начал он.       Но она не услышала. В глазах потемнело. Пол ушёл из-под ног. Она почувствовала, как тело становится ватным, как сознание проваливается куда-то в чёрную, тёплую пустоту. Она падала, и последнее, что увидела, — как Паша бросился к ней, как его лицо исказилось от ужаса, как он крикнул её имя, но звук уже не долетел.       Паша подхватил её за мгновение до того, как она ударилась бы головой об угол стола. Упал на колени, прижимая её к себе, гладил по лицу, тряс за плечи. — Оль! Оль! Очнись!       Она была белая, как бумага, губы синие, веки дрожат. Он прижал пальцы к её шее — пульс был, слабый, но частый. Дышит. Слава богу, дышит. Он аккуратно переложил её на диванчик, приподнял ноги, чтобы кровь прилила к голове, и замер на секунду, глядя на её лицо. На ту, ради которой он шёл через всю центральную Россию.       Дверь распахнулась. Влетел Кулыгин, за ним — Гром. — Что случилось? — Костя увидел Ольгу, Пашу над ней. — Что с ней?! — Обморок. Кофе, — Паша кивнул на разбитую кружку. — И я... она увидела меня... — Чёрт, — Костя опустился рядом, плечом толкнув Рыкова, проверил пульс, заглянул в глаза — веки дрожали, но не открывались. — Оль! Оль Кирилловна! Слышишь меня? — Нашатырь нужен, — сказал Гром и уже рванул к двери. — Не надо, — Паша перехватил его взгляд. — Сейчас очнётся сама. Ей нужен покой. Она... она не спала...       Костя посмотрел на него. На руки, которые тряслись над лицом Ольги. На глаза, в которых стояли слёзы. — Ты её довёл, — тихо сказал Костя. — Мразота! — Я знаю, — Паша не отрывал взгляда от её лица. — Я знаю.       Ольга пошевелилась. Вздохнула глубоко, шумно, как человек, который выныривает из воды. Открыла глаза. Сначала ничего не поняла — потолок, лампы, чьи-то лица над ней. Потом увидела Пашу. И всё вспомнила. — Рыков?... — прошептала она. — Я здесь, — он взял её за руку. — Я здесь, Оль. Я вернулся.       Она смотрела на него. На его разбитую губу, на синяки. На его глаза, красные, полные слёз. — Живой, — сказала она шёпотом. — Ты живой... — Живой, Ольчик, живой, я тут, Олечка.       Она попыталась сесть, но голова закружилась, и она опустилась обратно. Костя подсунул ей под спину свою куртку. — Лежи, — сказал он. — Не вставай. — Проверяющие... — вспомнила она. — Они скоро вернутся... — Я их встречу, — Костя встал. — Разберусь.       Она хотела возразить, но сил не было. Костя вышел, утянув за собой Грома. Дверь громко закрылась. В кабинете стало тихо. Паша сидел рядом, на коленях, на полу, держал её за руку, гладил большим пальцем тыльную сторону ладони. Ольга смотрела на его пальцы — исцарапанные, — и вдруг отдёрнула руку. Резко, будто обожглась. — Не надо, — сказала она. Голос ровный, холодный. — Оль... — Не надо меня трогать, — брюнетка приподнялась на локте, отодвинулась от него.       Паша замер. Рука повисла в воздухе, потом опустилась. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Ничего ты не понимаешь, — она села, привалившись спиной к подлокотнику. Голова кружилась, перед глазами плыло, но она держалась. — Ты ушёл. Ты не сказал ни слова. Ты не взял трубку. Ты бросил меня с больной дочерью, бросил, потому что... что? Устал? Не выдержал? А я, по-твоему, выдерживала?       Все эти слова она буквально выдавливала из себя, потому что нужно было, хотя сил не было вообще. — Оль, я... — Заткнись, — сказала она. — Сейчас буду говорить я.       Он замолчал. Сидел на полу, опустив голову, как побитый пёс. Брюнетка прокашлялась и продолжила. — Я твою куртку стирала, Паша. — Начала издалека — Кровь отстирывала. Чужую кровь! И думала, что ты мёртв! Четыре недели думала, что ты мёртв. У меня сердце остановилось, когда сказали, что нашли тело. Меня в реанимацию увезли, Паша. Я чуть не умерла, пока ты там... где ты был?       Говорила она медленно, тихо. — В деревне. Саратовская область. Дети, сироты, девочка болела, пиелонефрит, если бы я не остался — она бы умерла. — А мы? — голос дрогнул. — Мы не умерли? Я не умерла? Алина без отца не умерла? Ты хоть раз подумал, как мы здесь? Как я встаю в шесть утра, кормлю дочь, иду на работу, потом возвращаюсь, сижу на кухне и смотрю на твои вещи, которые боюсь трогать?       Она замолчала. Паша сидел, не поднимая головы. — Я не мог, — сказал он глухо. — Я не мог их бросить. — А нас смог, — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Знаешь, что самое страшное? Я тебя понимаю. Я бы тоже осталась. Я бы тоже не смогла бросить больного ребёнка. Но ты — мой муж. Ты — отец моей дочери. Ты должен был найти способ. Должен был позвонить, написать, передать весточку, хоть что-то. А ты...       Она не договорила. Отвернулась, сжала кулаки, заставила себя успокоиться. — Я не прощу тебя, — сказала она тихо. — Не сейчас. Может, потом. Не знаю.       Паша сидел, глядя в пол. По щеке скатилась слеза, он вытер её рукавом. — Я понимаю, — сказал он. — Ты ничего не понимаешь, — повторила она. — Ты просто сиди и молчи.       Она закрыла глаза. В кабинете было тихо. За дверью кто-то ходил, говорил, звонил телефон, жизнь шла своим чередом. А они сидели среди осколков разбитой кружки и засохшего кофе, и молчали. Два человека, которые потеряли друг друга и теперь не знали, как снова быть вместе. Как жить дальше?       Через несколько минут Ольга открыла глаза, посмотрела на него. — Лицо кто разбил? — Подняла руку и провела большим пальцем по щеке мужа.       Это касание было такое долгожданное, но она не смогла касаться его так долго. Убрала руку. — Костя, — Паша провёл пальцами по разбитой губе. — Я заслужил. — Заслужил, — кивнула она. — Ты мне всё расскажешь? — Расскажу. Всё. Что хочешь. — Потом, — она отвернулась к стене. — Сейчас сил нет.       Он кивнул. Оба замолчали. За окном светило солнце, на подоконнике стояли засохшие тюльпаны, которые Костя принёс на Восьмое марта, и никто их так и не выкинул. — Оль, — тихо сказал Паша. — А где Алина? — Тебя это не касается. — Я хочу её увидеть... — Виновато прорычал Рыков. — Увидишь, — она помолчала. — Если я решу, что ты достоин её видеть.       Паша опустил голову. Ольга смотрела на его макушку, на плечи, которые опустились, на руки, которые свободно болтались рядом с истощённым торсом, на то, как он стоит перед ней на коленях, и чувствовала, как внутри неё медленно, очень медленно, оттаивает что-то, что она думала, замёрзло навсегда. Но не сейчас. Не сразу. Сначала она должна выплакать всё, что накопилось за эти недели. Выкричать всю боль, весь страх, всё отчаяние. А потом, может быть, потом она сможет его простить. Но не сейчас. — Ты домой поедешь? — спросил Паша. — Да. — Холодно ответила дама. — Я с тобой. — Нет, — она посмотрела на него. — Я пока не готова сидеть с тобой в одной машине. Или в одной квартире. Ищи себе другую ночлежку, где-нибудь под Саратовом. — Оль... — Я сказала, — она поднялась на ноги, пошатнулась, ухватилась за край стола. Паша рванулся помочь, но она выставила руку. — Не надо. Я сама.       Она стояла, держась за стол, смотрела на разбитую кружку, на уже засохший кофе, на свои руки, которые всё ещё дрожали. — Прибери здесь, — сказала она грубо, как начальник.       Паша поднялся. Хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул. Ольга взяла свою сумочку, вещи и вышла из кабинета, не оглядываясь. В коридоре было пусто — проверяющие ещё не вернулись, Костя где-то разбирался с бумагами, Гром, наверное, ушёл.       Она прошла мимо комнаты отдыха, мимо диспетчерской, мимо Сан Саныча, который что-то крикнул ей вслед, но она не слышала. Она вышла на улицу, села в машину, закрыла глаза. Плевать уже на эту проверку. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Она сидела, сжимая руль, и думала о том, что он вернулся. Что он жив. Что он здесь. Что она его не простила. Что она, наверное, простит. Но не сейчас. А потом, может быть, потом.       Она завела машину и поехала домой. К Алине. К Нине Михайловне. К себе. А он пусть едет отдельно. Пока отдельно... Не знаю куда, но не к ней.