Часть 16. "Потерял всё, что имел"

      Ольга ехала домой и всю дорогу сжимала руль так, что костяшки побелели. В зеркале заднего вида мелькал серый город, мокрый асфальт, люди с зонтами — мартовский дождь, мелкий, противный, затяжной. Она не знала, что скажет Нине Михайловне. Не знала, что скажет Алине, когда увидит её. Не знала, что скажет себе, когда переступит порог пустой квартиры, где всё ещё пахнет Пашей, а его самого нет.       Она набрала номер, не доезжая до дома. — Нина Михайловна, я... — голос дрогнул, она прокашлялась. — Я не смогу сегодня забрать Алину. Можете за ней присмотреть? — Что случилось? — Тартакова напряглась. — Он вернулся. Паша. Я его видела.       Тишина. Потом короткий выдох, похожий на всхлип. — Господи... Живой? — Живой. Я... мне нужно побыть одной. Я завтра приеду. — Конечно, Оленька, конечно. Главное, что он жив! Алина никуда не денется. Мы с Костей за ней присмотрим. Ты... ты как? — Не знаю, — сказала Ольга. — Я не знаю... Извините.       Она сбросила вызов, свернула во двор, заглушила двигатель. Смотрела на окна своей квартиры. Там горел свет — она не помнила, когда успела его оставить. Может, утром. Может, вчера. Она не помнила. — Главное, что он жив... — Брюнетка повторила слова Тартаковой. — Она, наверное, права. Алине нужен отец.       Не верилось, что это всё действительно происходит. Она была счастлива, но в тот же момент поняла, что ничего не чувствует к этому мужчине. Он казался ей чужим. Это не тот Паша, не тот! Что с этим делать?...       Костя закончил с проверяющими уже к вечеру. Отправил их восвояси, разобрался с бумагами, нашёл Грома в коридоре, сказал ему короткое "спасибо" и "ты иди, я сам". Гром кивнул, хлопнул его по плечу и уехал. Напоследок Косте прозвучало: "С тебя три ужина, ты обещал, Костян!".       Кулыгин вышел на улицу. Дождь кончился. Небо было серым, но высоким, чистым, будто его вымыли. Он решил идти пешком — до дома Тартаковой было полчаса ходу, а в машину садиться не хотелось. Нужно было пройтись, проветрить голову. Он свернул к дому и увидел их. Нина Михайловна катила коляску, в которой сидела Алина, укутанная в пушистый конверт. Девочка смотрела по сторонам мутными спросонья глазами, хмурилась. Глеб бегал вокруг, прыгал через лужи, кричал, что он "самый быстлый в мире". — Костя! — Нина Михайловна помахала ему. — А мы гуляем! — Вижу, — он подошёл, заглянул в коляску. — Вы в парк? — Да, погода хорошая. Глеб просился. — Папа, пойдём с нами! — Глеб схватил его за руку. — Позалуйста!       Костя посмотрел на Нину Михайловну. Та кивнула. — Пойдём, — сказал он.       Они пошли в парк. Глеб носился вокруг, прыгал через лужи, собирал палки, бросал их в лужи, смотрел, как разлетаются брызги. В общем, ребёнку было хорошо в такой семейной компании. Костя катил коляску, Нина шла рядом, смотрела по сторонам. Деревья стояли голые, мокрые, под ногами хлюпала грязь, но воздух пах весной — землёй, только только появляющимися кое-где почками, чем-то ещё, от чего хотелось дышать глубже.       Глеб бежал впереди, петлял между деревьями, скрывался за стволами, выныривал снова. Костя смотрел на него, улыбался, думал о том, как хорошо, что есть такие вечера — спокойные, мирные, когда можно просто идти, дышать, не думать ни о чём.       Глеб скрылся за большим старым дубом и не выныривал. — Глеб! — крикнул Костя.       Тишина. — Глеб! Ты где, Глеб!?       Ничего. Костя рванул вперёд, сердце ухнуло куда-то вниз. Обогнул дерево, готовый к чему угодно — и замер.       Глеб бежал в трёх метрах от него. Бежал к мужчине, который сидел на скамейке в конце аллеи. Мужчина поднял голову, увидел мальчика, встал. — Дядя Паса! Дядя Паса! — Глеб мчался к нему, раскинув руки.       Костя рванул следом, перехватил сына за секунду до того, как тот бы врезался в Пашу. Притянул к себе, прижал, не отпуская. — Глеб, стой. — Папа! Это дядя Паса! Он выздоловел! — Вижу, — Костя держал его крепко, смотрел на Пашу.       Тот стоял в двух шагах, не двигаясь. Глаза красные, мокрые. — Пусти! Я хосю к дяде Пасе! — Нельзя, — Костя сказал это ровно, но твёрдо. — Дядя Паша ещё заразный. Понимаешь? Ему пока нельзя обниматься, а то ты заболеешь. — Кость... — Хотел что-то вставить Рыков, но замолчал.       Глеб замер, посмотрел на Пашу, потом на отца. — А когда мозно будет? — Смотрел на папу глазками, как "Кот из Шрека" — Когда выздоровеет совсем, — Костя посмотрел на Пашу.       Паша сглотнул. Кивнул. — Потом, Глебушка, извини... — Виновато опустил голову Павел. — А ты выздолавливай быстлее! — Глеб насупился, но спорить не стал. Поверил. Потому что дети верят. — Я хотел тебе подалить масынку! Мне папа купил вчела! Сколая помось! Ты плидёшь к нам, Паса? — Я постараюсь, — голос Паши дрогнул.       Костя отпустил Глеба, тот сразу побежал обратно к бабушке, что-то крича про "залазного дядю Пасу" и про то, что сам Глеб самый здоровый, как супер герой!       Костя и Паша остались стоять друг напротив друга. Тишина. Только ветер в голых ветках и где-то далеко — крики детей на площадке, лай собаки, разговоры прохожих. — Ты чего здесь? — спросил Костя. — Хотя, впрочем, мне всё равно. — Не знал, куда идти, — Паша опустил голову. — Домой... не могу. Не сейчас. — Иди в другое место. Не надо здесь. — Кость... — Не надо, — Костя шагнул ближе, голос стал тише, жёстче. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Она не спала, не ела, на стену лезла. У неё сердце остановилось, когда она думала, что ты в морге. А ты... ты здесь сидишь? И ничего не делаешь?       Паша молчал. Смотрел в землю. — Я не прощу тебя, — сказал Костя. Затем повернул голову на тёщу. — Даже не подходи к Алине. Понял? Пока Ольга не разрешит — даже не смотри в её сторону.       Паша поднял голову. Посмотрел на коляску, которую Нина Михайловна катила по аллее, не спеша, давая им время. В коляске спала его дочь. Он видел край конверта, маленькую ручку, высунувшуюся наружу. Сделал шаг. Костя перекрыл дорогу. — Я сказал, — голос его был глухим. — Не подходи! Даже не пытайся!       Паша остановился. Смотрел на коляску, на ручку, которая шевелилась во сне. Потом перевёл взгляд на Костю. — Я завтра приду, — сказал он. — К Ольге. Я обещал. — Мне плевать на тебя, — Костя отступил на шаг.       Паша кивнул. Посмотрел ещё раз на коляску, на Глеба, который бегал вокруг Нины Михайловны, на женщину, которая подняла голову и смотрела на него, качая головой, как бы говоря: "Ну что же вы, Пал Дмитрич, наделали!". — Передай ей... — начал он. — Сам передашь, — перебил Костя. — Когда-нибудь.       Паша вновь сглотнул. Кивнул. Развернулся и пошёл по аллее. Медленно, не оглядываясь. Костя смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди клокочет злость, обида, усталость — всё, что накопилось за этот месяц. Паша шёл, опустив голову, и казался совсем чужим, потерянным, ненужным. И Костя знал, что простит. Не сейчас. Но простит. Потому что они друзья. Были таковыми. — Папа! — Глеб подбежал, схватил его за руку. — А дядя Паса усёл? — Ушёл. — А когда он выздоловеет? Когда я смогу с ним иглать? — Скоро. — А мы к нему плидём? — Придём, — Костя подхватил сына на руки.       Нина Михайловна подкатила коляску, посмотрела на Костю, потом в конец аллеи, где уже ничего не было видно. — Правильно, — сказала она. — Пусть идёт. У них будет время. — Вы не злитесь? — Злюсь, — она вздохнула. — Но он вернулся. Это главное, для Ольги, для малышки. Да и для тебя, Кость, вы же друзья, как-никак.       Она взяла коляску, Костя поставил Глеба на землю, взял за руку. Они пошли к выходу из парка, а солнце садилось за тучи, и воздух пах весной — землёй и чем-то ещё, от чего хотелось верить, что всё будет хорошо. Потому что он вернулся. Потому что у них есть время. — Пап, а мы пойдем на плосядку? — Глеб, завтра сходим на площадку, там сейчас очень мокро, ты не сможешь поиграть. — Ну паа-паа! — Хотел заплакать. — Глебушка, мы завтра с тобой обязательно сходим! Сейчас нам нужно домой, Алину кормить. — Успокоила мальчика бабушка. — А тётя Оля к нам плиедет сегодня? — Нет, сегодня не приедет. — А мозно я с Алиной поиглаю тогда? — Конечно, но она должна покушать, ты поможешь? Будешь бутылочку держать? — Отвлекла Кулыгина-младшего.       Всё будет хорошо. Не сразу. Но будет. Жизнь продолжается!       Паша шёл по ночной Москве. Было холодно, но он не чувствовал. Он думал об Ольге. О том, как она сегодня упала в обморок, как смотрела на него чужими глазами, как отдёрнула руку, когда он попытался её коснуться.       Он зашёл в круглосуточную аптеку. На витрине — пластыри, бинты, зелёнка. Он выгреб из кармана последнюю мелочь — рубли, пятаки, что-то ещё. Насчитал ровно на пластинку с пластырем. Всё-таки, Костя сильно разбил ему губу. Продавщица смотрела на него с жалостью, но ничего не спросила. Ей же дороже что-то спрашивать. Отсчитала сдачу — рубль. Он взял пластырь, вышел.       Дальше был ларёк. Жёлтый свет, грязное стекло, на витрине — водка, пиво, сигареты. Пахло перегаром. Паша стоял перед прилавком, смотрел на бутылки, и руки тянулись. Одна маленькая. Самая дешёвая. Он мог бы, ему хватало мелочи. Выпить, забыться, перестать думать. Внутри всё кричало: "Давай, что тебе терять?" Он протянул руку. Остановился.       Посмотрел на свои пальцы — исцарапанные. Вспомнил, как Ольга отдёрнула руку, когда он попытался её коснуться. Убрал руку. — Воды, — сказал он. — Бутылку воды. И булку. Какую есть.       Продавец — молодой, но уже обкуренный, с лицом, которое ничего не было похоже на лицо образованного человека, — кинул на прилавок бутылку и булку в целлофане. — Сто двадцать.       Паша выгреб остатки. Не хватило. Продавец посмотрел на него, усмехнулся. — Ладно, давай что есть, бедолага. Всё равно выбрасывать нужно было.       Паша забрал воду и булку, вышел. Разорвал целлофан, откусил. Хлеб был чёрствый, но он жевал, глотал, заставлял себя. Ему нужно было дожить до утра.       Он пошёл к её дому. Это был хороший жилой комплекс, в таком жили более-менее обеспеченные люди. Шёл медленно, обходил лужи, смотрел под ноги. Знал дорогу наизусть — столько раз возвращался с работы, столько раз выходил гулять с коляской, столько раз уходил и приходил. А теперь возвращался в первый раз.       Ключей не было, потерял, наверное. Вошёл на закрытую территорию ЖК случайно, выезжала машина со двора, вот он и успел проскочить. Во дворе никого больше не было. Качели на детской площадке мокрые, песочница закрыта, в окнах — редкий свет. Он подошёл к подъезду, поднял голову. Её окна, в которых горел свет. Ольга не спала. Он стоял, смотрел на этот свет, и внутри что-то ныло, болело, хотело кричать. Она там. Одна. Она сидит на кухне, пьёт чай. Или лежит в кровати, смотрит в потолок. Или плачет. Он не знал. Он вообще ничего не знал.       Свет погас. Раз — и всё, это она легла спать. Паша стоял, смотрел на тёмное окно, и не мог отвести взгляд. Она там. Спит. Не знает, что он здесь. Не знает, что он вернулся. Или знает, но не хочет знать. Не хочет его видеть. — Эй, ты!       Он обернулся. Охранник ЖК — в чёрной форме, с рацией, со средствами самозащиты — шёл к нему быстрым шагом. Хотя во дворе горели фонари, но у того был свой фонарик. — Ты чего здесь? Это не бомжатник.       Паша молчал. Охранник посветил ему в лицо — худой, небритый, в мятой рубашке, с разбитой губой. — Вали отсюда. Нечего здесь шляться. Понял? Вали, пока полицию не вызвал.       Паша кивнул. Развернулся и пошёл к выходу из двора. Не оглядывался. Слышал за спиной шаги охранника, потом они затихли. Вышел на улицу, остановился. Куда идти? Не к Косте — у него семья, дети, он и так сделал достаточно. Другим коллегам он позвонить не может, телефон у Ольги, но он об этом не знал, думая, что телефон где-то потерялся в этом приключении.       Осталась подстанция. Единственное место, где он мог находиться круглосуточно, где никто не выгонит, где есть жизнь, есть чай, есть тепло. Где его знают. Или знали. Он пошёл. Быстрым шагом, не оглядываясь. В руке — полупустая бутылка воды, в кармане — пластырь, который он так и не наклеил. Он шёл и думал о том, что завтра утром он вернётся к её дому. Будет ждать, когда она выйдет. Или не выйдет. Или выйдет и пройдёт мимо. Он будет стоять. Сколько понадобится.       Подстанция встретила его тишиной. На посту сидел охранник, кажется, Вадим. Они были знакомы в лицо, но Павел как-то не интересовался его именем. — Здравствуйте, Павел Дмитриевич. — Сухо сказал мужчина.       Рыков машинально потянулся записаться в журнале, но сразу остановился. Просто направил свой корпус направо, туда, в сторону, где горел свет. Прошёл мимо диспетчерской, в которой раздавался голос Евгения. — Паша?